Ты мой, Поттер

Лес шептал. Они разбили лагерь на опушке, где деревья росли слишком ровно, будто кто-то расставил их специально, чтобы получился круг – идеальное место для ритуала. Гермиона сидела у костра, её пальцы нервно перебирали страницы книги, которую нашла в развалинах Хогвартса. Названия не было, но на первой странице кровью было выведено: "Для тех, кто хочет вернуть невозвратное". Рон наблюдал за ней, его глаза блестели в огненном свете. Он видел, как её губы дрожат, как грудь поднимается слишком часто. — Мы не должны этого читать, — сказал он, но голос его звучал хрипло, не как предупреждение, а как признание собственной слабости. Гермиона подняла на него взгляд. — А что нам делать, Рон? — её голос дрогнул. — Он уже не наш. Их взгляды встретились, и что-то щёлкнуло. Они не помнили, кто начал. Может, это был её взгляд, полный отчаяния. Может, его рука, потянувшаяся к ней, будто ища опоры. А может, сам лес, который шептал им, что завтра может не наступить. Они сцепились у костра, её ногти впились в его спину, его зубы защепили её шею. Это не было любовью. Это было бегством. От мыслей. От кошмаров. От Гарри, который сидел в тени и смотрел на них слишком спокойно. — Ты не хочешь её, — прошептал он, и его голос звучал как голос Беллатрикс. Рон огрызнулся, но Гарри лишь улыбнулся и исчез в темноте. *** Гарри шёл сквозь лес, его пальцы дрожали, но не от страха. От предвкушения. Беллатрикс шептала ему во сне: "Найди девочку. Она знает, как вернуть меня." Луна. Преображённая Луна. Та, что ушла в тень. Та, что видела истину. Он знал, что она где-то здесь. И Ониоки уже вели его к ней. *** Невилл не спал. Он ждал. Когда лагерь погрузился в тишину (даже стоны Гермионы и Рона затихли), он встал и взял меч Гриффиндора. — Я знаю, что ты здесь, — прошептал он в темноту. И Луна вышла к нему. Но это была не Луна. Её глаза отражали звёзды, которых не было на небе. — Ты хочешь остановить его, — сказала она, но голос её звучал как хор. — Да. — Тогда ты должен стать хуже, чем они. И она протянула ему нож. Не стальной. Костяной. Выточенный из ребра Ониока. *** Тени сгущались между деревьями, принимая очертания, которые человеческий разум отказывался распознавать — слишком длинные конечности, слишком много суставов, глаза, растущие как грибы после дождя на каждой поверхности, но Ониоки не нападали, они лишь окружали лагерь, их присутствие ощущалось как давление в висках, как назойливый шум на границе слуха, как запах гниющей плоти, который вдруг оказывался всего лишь игрой воображения, пока ты не понимал, что нюхаешь собственные ладони. Луна стояла перед Невиллом, ее тело, некогда хрупкое и воздушное, теперь излучало странное сияние, как будто под кожей вместо крови текли звезды, а ее глаза — эти бездонные колодцы в иные миры — смотрели сквозь него, видя все его страхи, все те моменты, когда он сжимал кулаки, но не решался ударить, когда отворачивался от правды, потому что она была слишком ужасна, и теперь, когда она протягивала ему костяной нож, ее пальцы коснулись его запястья, и это прикосновение обожгло, как раскаленный металл, оставив на коже след в виде руны, которую никто из них не мог прочитать. — Ты боишься стать монстром, — прошептала она, и ее голос звучал как шелест страниц в запретной библиотеке, — но именно это и сделает тебя сильнее их. Невилл почувствовал, как что-то внутри него трещит, как ломается последняя перегородка, отделяющая его от той тьмы, что жила в каждом, кто прошел через войну, и когда его пальцы сомкнулись на рукояти ножа, он вдруг понял, что это не оружие, а ключ, ключ к той части его души, которую он всегда запирал на замок, и теперь, когда дверь распахнулась, он увидел в отражении Луны не себя, а того, кем мог бы стать — человека без страха, без сожалений, без той жалости, что всегда мешала ему нанести последний удар. Он притянул ее к себе, и их губы встретились в поцелуе, который был больше похож на битву — их зубы стучали, их дыхание смешалось, а руки исследовали тела так, будто пытались запомнить каждую черту перед вечной разлукой, и когда Луна откинула голову назад, обнажая шею, Невилл впился в нее зубами, чувствуя, как что-то перетекает из нее в него — не кровь, не плоть, а саму суть того, чем она стала, и это было больно, так больно, что он застонал, но не отпустил ее, потому что впервые за долгое время чувствовал себя живым. А вокруг них, в темноте, Ониоки смеялись — звук, похожий на скрип ржавых качелей, на шепот ветра в пустых черепах, на последний вздох умирающего, который вдруг осознал, что смерти нет, есть только бесконечное падение. Их время истекало. Последний свет — огонь костра, дрожащий в глазах Гермионы, решимость в глазах Рона, последние искры человечности в глазах Невилла — вот-вот должен был погаснуть. А потом наступит тьма. И в ней уже кто-то ждал. *** Ночь сомкнулась над лагерем, как влажные пальцы мертвеца. Рон стоял, ощущая, как дрожь в его руке передаётся боярышниковой палочке — она описывала неуверенные круги между тремя кошмарами, что перестали прятать свою истинную природу. Гарри, чья тень колебалась не в такт движениям, а будто жила собственной жизнью. Невилл, чьи пальцы сжимали костяной нож с непривычной жестокостью. И тени — эти вечно шепчущие, вечно голодные тени, что теперь обрели форму. — Ты же мой друг... — Гарри сделал шаг вперёд, и лунный свет скользнул по его лицу, выхватывая вертикальные зрачки, блестящие как у змеи перед ударом. Гермиона вцепилась в рукав Рона, её дыхание было горячим и прерывистым: — Мы должны... — Должны что? — он резко оборвал её, и собственный голос прозвучал ему чужим. — Бежать? Смотри на них! Вглядись хорошенько! Невилл поднял нож, и синее пламя вдруг охватило лезвие, отбрасывая мерцающие блики на его лицо: — Он уже не твой друг... Скоро перестанет быть и нашим. Тени зашевелились ближе, их смех напоминал детский лепет, доносящийся из замурованного подвала. Рон почувствовал, как что-то тёплое и липкое поднимается у него в груди — не страх, а нечто куда более страшное: понимание, что чёрное и белое смешались в грязно-серую массу, где больше нет правильных решений. В этот момент: Гермиона вскрикнула, схватившись за пылающую метку на груди. Гарри замер, его челюсть неестественно отвисла, выпуская в ночь клубы чёрного дыма. Невилл сделал выпад — но не к теням, а к самому Рону. Где-то в темноте рассмеялась Луна — и этот звук разорвал саму ткань реальности. — Конфринго! — Рон выкрикнул заклинание скорее инстинктивно, чем осознанно. Огненный шар осветил лагерь на долю секунды, но этого хватило. Он увидел: Гермиону с пустыми глазницами, из которых струился чёрный пар. Гарри, чья кожа трескалась, как глиняный сосуд, переполненный чем-то блестящим и нечеловеческим. Невилла с зияющей дырой в груди, где вместо сердца шевелились руны. И свою собственную тень — ту, что махала ему, будто прощаясь. Пламя погасло. Тьма сомкнулась. И в последний момент Рон осознал страшную правду — выбор уже сделали за него. Не осталось ни героев, ни монстров. Только они — последние осколки разбитого зеркала, в котором когда-то отражался свет. Эпилог: "Гимн забытых" Тьма пела. Её голоса — тысячи, миллионы сломанных шёпотов, детских смешков, предсмертных стонов — сплетались в жутковатую пародию на школьный гимн, наполняя лес вибрирующим гулом, от которого кровь стыла в жилах. "Hogwarts, Hogwarts..." Слоги растягивались, искажались, превращаясь в нечто иное — заклинание, проклятие, молитву. Рон упал на колени, его палочка выскользнула из пальцев, превратившись в обычную ветку — сухую, мёртвую. Перед глазами плясали чёрные пятна, но сквозь них он видел: Гермиона больше не дышала. Её тело лежало неподвижно, но метка на груди всё ещё пульсировала, как второе сердце, и из полуоткрытого рта выползали чёрные бабочки с глазами на крыльях. Невилл стоял на коленях, его руки сжимали костяной нож, но лезвие теперь было вонзено в его собственное горло — и он улыбался, будто наконец нашёл ответ на вопрос, мучивший его всю жизнь. Гарри исчез. Осталась лишь лужа чёрной смолы на том месте, где он стоял, да детский смех, доносящийся из леса. И Луна... Она сидела на поваленном дереве, её серебряные волосы теперь были абсолютно чёрными, а в руках она держала зеркало, в котором отражался не лес, не звёзды, а Хогвартс — целый, нетронутый, с горящими окнами и силуэтами студентов, бегущих по коридорам. — Красиво, правда? — она повернула зеркало к Рону, и он увидел себя в отражении — улыбающегося, счастливого, держащего за руку... Её. Беллатрикс. Она махнула ему пальчиками, её алые губы сложились в поцелуй, а глаза... Глаза были Гарри. Рон закричал. Но его голос растворился в хоре других голосов, подхвативших гимн: "Teach us something please..." Луна закрыла зеркало и встала, её платье теперь казалось сшитым из самой ночи. — Не бойся, — прошептала она. — Ты же всегда хотел вернуться домой. И сделала шаг вперёд — сквозь него, оставив после себя лишь запах мокрых листьев и горького миндаля. А тьма пела. И пела. И пела... ___________________________________________________________________________ Вы заглянули в ту тьму, что шепчет за спиной у каждого из нас. В ту самую, что манит нас вернуться в места, где мы когда-то были счастливы — даже если теперь там остались лишь тени. Это не конец. Это не начало. Это — зеркало, оставленное на тропе для следующего путника. Возможно, им окажетесь вы. Прислушайтесь. Разве вы не слышите? Где-то вдалеке Хогвартс снова поёт... P.S. Не проверяйте отражения в тёмных окнах слишком пристально. Они иногда... отвечают. С почтением, Максик & Максима