Live, love and something else

Машина едет ровно, но тогда почему каждая кочка ощущается как личное оскорбление? Вопрос риторический, Чонгук и сам знает почему. Поворачивает голову, взгляд скользит по красному лонгсливу, плотно облегающему широкую грудную клетку, поднимается выше — к шее, где, если приглядеться, виднеется едва заметный след от того, что он не сдержался. Чонгук нервно дёргает ногой, заброшенной на другую — так в пятой точке чуть меньше чувствуется напряжение. Делает вид, что музыка играет в голове, начинает двигать плечами, и Тэхён тут же подхватывает. Зря. Копчик простреливает так, что приходится схватиться за телефон, лишь бы не застонать вслух и хоть чем-то отвлечься. Так сложно было потерпеть? Ха, даже думать об этом смешно. Тэхён и терпение — понятия несовместимые. Сидит невозмутимый, очки нацепил почти сразу, отдышался в секунду. Подготовка спецназа, не меньше. У Чонгука до сих пор сомнения, способен ли он сегодня вообще на что-то после всего, что устроил этот вернувшийся из Парижа муж, где, судя по всему, Чон объелся груш в ожидании. Ревность, накал страстей, пожар, который тушить придётся ещё очень долго. Флешбэки ловит такие, что мурашки бегут по спине одна за другой. Поднимает взгляд от телефона, надеясь на крупицу сочувствия, но натыкается на горячий, прожигающий и похотливый взгляд. Повтора захотелось? Ни за что! Только через три дня минимум. Хотя, судя по искрам в этих бесстыжих глазах, понимания не дождётся. Хочется даже отсесть. Улыбается на свои мысли слишком ярко, в ответ ловит приторно-сладкую. Приходится ноги сводить сильнее. Возбуждает просто потому, что он — Ким Тэхён. Ужасное недоразумение. Семь дней подряд. Сначала спел, а потом почувствовал, каково это, когда не ты, а тебя. Пощипывание под поясницей отчётливо намекает, что над текстом стоило подумать основательнее, прежде чем напоминать о нём Тэхёну во время распева. Похоже, тот понял всё слишком буквально, и теперь страдает сам исполнитель. Пришлось раздвинуть ноги — затекли так, что одна пустилась в нервный тик, колотя по полу салона с каким-то злым, настойчивым ритмом. Муж скосил глаза, приподнял бровь, ухмыльнулся уголком губ, сверкнув ровными белоснежными зубами. Тэхён берёт телефон, чтобы, видимо, заснять уставшее лицо Чонгука поближе. Рассказать всем, как тот мучается, сидя на многострадальной заднице. Чтоб он ещё раз дал в машине! Началось всё спокойно. Ну как — обычное утро: проморгался ресницами, поглазел на причмокивающего Тэхёна, зарылся пальцами в волосы, поглаживая нежно, чтобы тот тоже начал просыпаться. Сон, видно, был не из приятных: через секунду муж сдёргивает ночную повязку с глаз, садится на кровать, оборачивается и какое-то время просто пялится в одну точку, выдыхая. — Думал, что проспал, и опять менеджер пришёл. Когда в Париже были, всё не мог вставать по будильнику. А сейчас просыпаться стало куда приятнее, — улыбается, ложится рядом и устраивается на груди Чонгука. — Нам скоро уже? — Доброе утро, Тэ. Не знаю, не смотрел на время. У нас и расписания особого нет. Если что-то писать, надо будет вниз спускаться. Ещё в зал надо успеть, мы много тренировок пропустили, — зевает, целуя после в макушку. — Да, пора уже двигаться, — приобнимает на секунду, потом встаёт, начиная реальную жизнь. — Пошли со мной в душ? Нет, это была не реальная жизнь, а та, которую Ким Тэхён выбрал сам — с уважением к собственным фантазиям и желаниям, появляющимся на ровном месте. — Я от вчерашнего ещё не отошёл, хён, а ты уже снова. Нет, иди сам, я чуть позже. Поваляюсь сначала, — ворчит, заворачиваясь в рулет из общего двуспального одеяла. — Пока. — А если хорошо попрошу? — тянет сладко, снова забираясь на кровать, встав на колени и опираясь ладонями рядом с Чонгуком. — Ты же быстро сдашься. Зачем тянуть? — Точно никуда не пойду! — если бы мог, топнул ногой. Тэхён выдыхает с обидой, но оставляет всё как есть. Выходит из комнаты, едва хлопнув дверью, и тут же начинает болтать с кем-то из мемберов, коротая утро в коридоре. Атмосфера — как в общаге. Ванных комнат всего две на этаже, одна ниже, но её вечно занимает Чимин. Если уже очередь, можно и поспать ещё полчаса. Тэхён как раз к этому времени должен выйти. Глаза слипаются, нога дёргается, мысли расплываются. И вдруг — толчок. Неужели прошло уже полчаса? — Встаёшь? Опять уснул? Чонгук-и, давай, хороший мой, пора делами заняться, — урчит в ухо. Чонгук падок на ласку, приходится стаскивать с кровати замученное тело после вчерашних развлекух. Шлёпает в санузел. Быстро приняв душ, покряхтел о тяжёлой жизни, вытерся, натянул футболку, но остановился и передумал. Вместо неё выбрал чёрную рубашку, закинул на себя джинсы и вернулся в комнату. Пусто. Ни следа от Тэхёна. Ну конечно, шилопопый, наверное, уже внизу запихивает в себя завтрак. Вздохнул, заправил рубашку на ходу, вышел в коридор. Оставалось всего пару ступенек до общего зала, когда оттуда донеслись крики и смех. Закатил глаза — день, похоже, действительно начался. — Да хватит тебе, господибоже, — визжит Чимин, пролетая мимо и едва не сбивая Чонгука. — Валите уже на тренировку! Вон твой муж вышел, хватайте его и уезжайте! — Ну не-ет, — тут же влетает за ним Тэхён, догоняет за секунду, хватает подмышками и начинает щекотать. — Давай, признавайся! Что это было вообще? — А что было? — с недоумением тянет Чонгук, успевая запустить кофемашину, глядя на них без особого интереса. — Ты бы у Чимина с Намджуном спросил, а не кофеёк лакал с утра. Я, значит, захожу на кухню, а там эти двое… Ты прикинь! — продолжает пытку над визжащим другом. — Да отвали ты, Тэхён-а, ничего там не было, чего пристал? — сквозь гогот умоляет Чимин. — Всё! Съеду к чёрту от вас в отель. Жить рядом невозможно. То одно, то другое. — Ага, одиночество сказывается на тебе просто замечательно. Что дальше, ребятки? — хмыкает, кивая в сторону невозмутимого Намджуна. — Скажешь что-то? — Ничего не скажу. Свалили бы вы уже, а? — спокойно отпивает из кружки жидкость, подозрительно напоминающую макколи. — Да уйдём мы, — бурчит Чонгук, опрокидывая кофе в один глоток. — Пошли, Тэ, хватит по утрам террор устраивать. — Не думайте, что я это просто так оставлю! — восклицает, вырываясь и помахивая рукой мужу, торопя. Отлично. Сам устроил представление, а поторапливайся теперь другому. — Двигай телом, Чонгук-и. — Уже бегу, — хмыкает, оборачиваясь. — Сделаю вид, что великий слепой. Не знаю, что тут происходит, но это ваше дело. Скоро вернёмся. Стены, кстати, тонкие, имейте в виду. — Мы-то знаем, какие стены, — выдыхает Чимин и начинает громко театрально изображать нечто интересное. — Тэ… Да… Тэ… Ещё… Сожми сильнее… Не так сильно, блять, Тэхён! — Ну и хорошо, — бросает Чонгук и, не моргнув, направляется к выходу. Машина уже ждёт. Тэхён нервно переминается с ноги на ногу, озираясь по сторонам. Не хотелось бы засветиться там, где собрались все, информация разлетится слишком быстро. И хотя это был чёрный ход, толку от него всегда было немного. — Давай быстрее. — Всё нормально, там охрана не пропустит, — отвечает меланхолично, подходя ближе. — Ты чего с утра такой бойкий? — Как обычно. Это ты сегодня сонный какой-то. Кофе не помог? — смотрит, как тот устраивается на заднем сиденье и пристёгивается, не двигаясь дальше. — А мне место уступить? — Садись с другой стороны, — пожимает плечами, чуть улыбаясь. — Энергии у тебя слишком много. — Тц, — хлопает дверью, быстро обходя машину и плюхаясь рядом, глядя с недовольством. — Ты чего такой душный? — Я не душный, я уставший. Ты меня всю ночь в своих корыстных целях использовал. Даже Чимин меня передразнивает, хотя его комната через… сколько там стен? Шесть? Восемь? — Да забей ты. Будто никто не знает. Я думал, он уже давно перестал над нами шутить, — отмахивается, пристёгивая ремень и открывая окно, нажав пальцем на панель. Подзывает водителя, что курит неподалёку. — Поехали? — Да, господин Ким, — кивает тот, выбрасывая окурок в урну. За окном мелькают улицы Лос-Анджелеса — белые вывески кафе, пальмы, выстроившиеся вдоль тротуара, граффити на кирпичных стенах, неоновый свет витрин, даже в утреннее время подсвечивающий сероватый асфальт. Где-то в проёме можно углядеть уличного музыканта с гитарой, чуть дальше пробегающего мимо парня с доской. Чонгук откидывается, принимает лениво-расслабленную позу, замирает, слушая не шум города, а собственные мысли. Вздыхает неглубоко, но этого хватает, чтобы Тэхён повернул голову. — Правда так вымотал тебя? — Не то чтобы. Просто силы куда-то ушли. Спать хочется, кофе не помог. Может, в зале чем закинусь, и станет легче, — отрывается от окна, встречаясь взглядом с обеспокоенными медовыми глазами. — Не переживай, ничего серьёзного. — Я вот думаю… — и правда задумывается, облизывая губы, бросает взгляд на водителя. — Сколько нам ещё ехать? — Около сорока пяти минут. Просили подальше от дома, — раздаётся с переднего сиденья. — Закрою ширму. И всё, что здесь происходит, вы не слышали? — уточняет, хотя знает ответ. — Как скажете, господин Ким. Тэхён обожает эти американские машины, напичканные комфортом. Здесь и бар, и подлокотники, и главная радость — перегородка, которую он моментально поднимает, превращая салон в почти двухкомнатные апартаменты. — И зачем это? — Чонгук приподнимает бровь. — Хочу тебя немного разбудить, Чонгук-и. — И что ты задумал? Тэхён стягивает облегающий лонгслив, откидывая его в сторону, и расстёгивает ремень на серых брюках. Чонгук даже не заметил, когда исчезла пуговица — его глаза упали сразу на другое. — Серьёзно? — Вполне, — глухо и низко. — Давай, сладкий, иди к папе на коленки. Чонгук сжимает губы, подавляя усмешку. И всё равно она вырывается. Смотрит на тонкую ширму между салоном и реальностью. Фарс, но всё знакомо. Все провокации у Тэхёна заканчиваются одинаково. Он ведёт, а Чонгук за ним. Так было с самого начала, с той самой руки, протянутой в подростковом возрасте, чтобы поддержать. Доминирование, да? Мнение Чонгука, конечно, важно. Особенно если оно совпадает с настроением Тэхёна. Сейчас нет конфликта. — Я с тобой чокнусь, хён, — бормочет, расстёгивая рубашку. Приподнимается, перебирается на колени, лицом к Тэхёну, едва не задевая обитый потолок головой. — И что дальше? — Расслабляйся, — шепчет и тут же затягивает. Тэхён целует резко, с напором. Ладони ягодицы сжимают, мнут, двигаются в медленном ритме, будто примеряются. Пальцы пробираются под пояс джинсов, цепляя ткань, тащат вниз, обнажая край чёрного белья. Ткань натягивается на промежности, и Чонгук дёргается от ощущения. — Сними, — воркует Тэхён, но сам не даёт — тянет медленно, дразня. Нижняя челюсть Чонгука дрожит немного, кусает губу, чтобы не застонать, когда губы Тэхёна вновь находят. Сначала чуть касаются, потом жадно впиваются, оставляя слюну. Потом подбородок. Когда доходит до шеи, тело дёргается. Зажмуривает глаза. Страшно, что водитель услышит, страшно, что на коже останутся следы. Глупо, они ведь на отдыхе, но репетиции, эфиры, выход на люди никто не отменял. И всё равно оттолкнуть не может. Язык водит по коже, петляя, сходит с ума. Вылизывает ямку под ухом, потом ниже, подходит к ключице, а затем снова вверх, сосредоточившись на одном участке, засасывая, теряя контроль. — Хён, хватит! Останутся же! — Пусть. Захотят убрать, замажут. Всасывает, чередует поцелуи и вылизывания. Левая рука сжимает бедро, правая стягивает джинсы чуть выше, пальцы надавливают на выпуклость, на ткань, сквозь которую чувствуется жар. Чонгук задыхается. Пытается уцепиться за сиденье, но скользит, цепляется за плечо Тэхёна, который облизывает шею, как одержимый. Поднимается языком от ключицы к уху, с силой проводя по коже, оставляя мокрый след. Задевает хрящ, сразу захватывая мочку, всасывает, чуть прикусывает, отпускает с хлюпающим звуком. Чонгук не успевает даже подумать, как снова теряет контроль. Сколько бы лет ни прошло, сколько бы раз ни целовал его этот человек, всё равно внутри поднимается тот самый жар, от которого колени слабеют. Стоит только хёну прикоснуться, и тело снова готово отдаваться, тянуться, подставляться. Снова и снова. Лишь бы этот взгляд был направлен только на него. С вожделением, с нежностью, с безмолвной клятвой всегда быть рядом. Всегда закрыть собой, если надо. И это взаимно. Уже давно не считает, кто кому больше даёт. Здесь нет счёта, здесь любовь — абсолют. Его невозможно не любить. Дёргается, выдыхает сквозь зубы. Сжимает колени, упираясь лбом в плечо, но это не спасает — язык возвращается обратно. Воздуха не хватает. Тэхён делает последний рывок, всасывает участок прямо под углом челюсти, знает, где больно и хорошо одновременно. И держит. Пока тот не застонал громко. — Ты сошёл с ума. — Да, — рычит в ответ. — Нечего было утром отказывать. А сейчас будто ночь. Хитрожопый. Тэхён отрывается только затем, чтобы перевести дух. Глаза блестят. На губах слюна и ехидная мания все продолжить. Облизывает нижнюю, не отрывая взгляда от приоткрытого рта Чонгука. Откидывается на сиденье спиной, делает толчок вверх, ухмыляется в пол лица и скользит взглядом по разморенному Чонгуку. Ладонь ползёт от живота к груди, по шее. И вдруг Тэхён резко засовывает два пальца в рот. — Давай, сладкий, папе надо чем-то тебя растягивать. Хотя после ночи там вряд ли что-то успело сойтись, — подмигивает игриво, глядя на хмурое лицо Чонгука с приоткрытым ртом. — Ыы с эфиф «папой» фнаеф куда пойфёшь? — еле выговаривает тот, облизывая и тщательно обсасывая пальцы. — В задницу своего малыша, — легко кивает Тэхён. — Старайся, слюнек не жалей. Чем лучше сейчас, тем меньше орать потом будешь. Народная мудрость. — Мудрофть у фаф какая-то… уебафкая, — бурчит в пальцы, старательно продолжая сосать — сам себе готовит приговор. Хорошо помнит, как ходил вчера. Сегодня, кажется, не пойдёт вообще. Тэхён времени даром не теряет, хлопает по заднице с таким звуком, что в голове у Чонгука тут же всплывает лицо водителя. Там сейчас либо отвращение, либо кирпичная маска. Ни то, ни другое хёна не волнует. Он буквально заставляет привстать, не вынимая пальцев изо рта, и параллельно стягивает джинсы с бельём. — Да вытряхивайся ты из них уже, сроднился, бля! — Ну ифвини, — закатывает глаза, пытаясь сдёрнуть штанину. Получается хреново: в шикарной американской машине места много, но не для двух широкоплечих мужиков, пытающихся уместиться в одной оси. — Ифвиняю, — тут же передразнивает, довольный, как кот. Чонгук вытаскивает пальцы хёна изо рта, почти сплёвывает под конец, и этой же рукой принимается стягивать брюки с Тэхёна. Тот помогает, не торопясь — видно, кайфует. Бельё сползает вместе с тканью чуть ниже колен, и нервы Тэхёна не выдерживают: шлёпает ещё раз. — А теперь седлаем сначала пальцы! Примешь три, папа присоединится, — ржёт с самого себя, а у Чонгука слов уже не остаётся. — Вставляй, родитель, только пошустрее, скоро сорок пять минут закончатся, — шепчет, кусая за ухо, прогибаясь, устраиваясь на бёдрах так, чтобы было удобно. — Никакого уважения к хёну, — цокает, находя пальцами вход. — Как ты тренироваться собрался? — Через не хочу. Я и так много пропустил, — выдыхает судорожно, чувствуя нажатие, пробитие, тело отзывается на вторжение. — Аккуратнее… — Извини, у меня уже колом. Надо как-то реализовываться. А ты ещё так зад выкатил — у меня слюна капает, — вторая рука бессовестно сжимает одну половинку, оттягивает. — Хён… — выстанывая ему на ухо. С этого момента Тэхён официально отказывался соображать трезво. Втащил третий палец сразу, раскрутил всё внутри по собственному фэн-шую, чтобы раскрытие дошло не просто до физиологического — до морального согласия тела. И только после этого, выйдя из горячего, сжал их и согнул резко, выбивая из Чонгука громкий, сладкий стон. — Привстанешь? — шепчет, прикусывая ключицу. — У меня есть выбор? — хрипло, опираясь на колени. — Никакого, — ухмыляется, наконец сжимая свой член в руке. Закатывает глаза, стонет от одного прикосновения. Направляет, входит медленно, по миллиметру, не отрывая взгляда от лица Чонгука. Тот сморщил нос, прикрыл один глаз, будто это спасёт. Боль всё равно приходит, как напоминание. — Ты мне там скоро мозоль сделаешь, — шипит сквозь зубы, сам же осаживаясь до конца, с резким вдохом, как ножом. — Да, тренировка сегодня точно отменяется. — Посидишь на скамеечке, — улыбается, вжимаясь бедром, обнимая за шею. Тянет на себя, чтобы поцеловать, но ловит хмурый взгляд сверху. — Ладно, согласен, посидеть будет сложно. Полежишь. Не успевает Чонгук и пикнуть, как его поднимают за бёдра и вдавливают до конца. Воздух уходит с хрипом, лицо перекошено, пальцы вцеплены в плечи. Приподнимается сам, морщась, двигается медленно, прокатываясь по всей длине, будто так легче. Не легче. Пульс долбит в ушах, внутри жжёт. Бёдра скользят по коже, живот прижимается, горячо, липко. Тэхён держит крепко, не даёт сбиться с ритма, направляет — жёстко, точно, вглубь. Толчки короткие, с нажимом, таз стучит в ягодицы. В машине душно, кожа потеет. Всё трясётся. Кто из них дрожит больше — неясно. Глухие стоны, мат под нос, судорожные выдохи. Всё, как умеют. С правильной любовью, от которой потом ходить больно. — Вроде вчера было, а я уже, Чонгук, — сипит, увеличивая разрыв между толчками, чуть откидываясь назад. — Сладкий кролик. — Завязывал бы звать меня старыми погонялами, папочка. Уже как-то не круто быть «миленьким» к тридцати, — стонет открыто, забыв про водителя и про всё вообще. — Хорошо. Будешь сладеньким мальчиком, который скачет на папочке, — захватывает мочку красного ушка, втягивает её в рот, посасывает, перекатывает. По телу ходит дрожь от груди до самых пальцев ног. — С каких пор тебя вставляют такие ролевые, Тэ? — Как эфир наш со стороны посмотрел. Ты там такой хорошенький, а я над тобой возвышаюсь — прям отлично, — вбивается сильнее, прорычав низко от того, как Чонгук резко сжался. — Мне показалось это занятным. Поэтому теперь мы играем в подобные игры. Тебе не нравится? — Давай без этого, — выдыхает, тянется к собственному члену, чтобы хоть как-то себе помочь. От натёртости сложно дойти до конца, сидя на Тэхёне без дополнительной стимуляции. — Ты скоро? — Ван момент, — отзывается на автомате, сжимая обеими руками бёдра, натягивает сильнее. Попадает чётко по простате. Чонгук вздрагивает, прогибается, чувствуя ожидаемое тепло внутри. — Ну ты и козёл, — шипит, прикусывая щёку. Поднимается с него, почти задевает потолок салона головой. — Неужели нельзя было вне меня? — В тебя приятнее, — блаженно выдыхает, проводя ладонями по талии и хлопая напоследок по бокам. — Раз ты у нас не всё, предлагаю следующий вариант. — Какой? Тэхён, не отвечая, переворачивает Чонгука на сиденья, устраивается сверху и прижимает. Чонгук макушкой упирается в дверь, ойкает. Придётся потом извиняться. Поцелует, где бо-бо. Но сейчас не до того. Выходит из тела, засовывая обратно три пальца. Плавно сдвигается вниз, почти становясь на колени между ног, если бы позволил салон. Заглатывает член Чонгука целиком до самого горла, не отрываясь, нажимает на простату. Всё чётко по сценарию, который пишет сам. — Ох, чёрт, — выгибается, бьётся затылком сильнее о дверь, глаза зажмурены, зубы стиснуты. Тэхён не останавливается, давит пальцами ровно туда, где у Чонгука сконцентрировано всё внутри. Засасывает до основания, двигается рвано, выжирает последнее. Щека упирается в бедро, вторая рука держит ногу, чтоб не дёргался. Бедра Чонгука сводит, икроножные подрагивают, тело перестаёт подчиняться. Руки вжались в обивку, ногти рвут кожу сиденья. Выдох не идёт. Только судорожный всхлип, а потом — всё. Выстрел резко, почти с болью. Зашёлся, выгнулся, застонал хрипло и в голос. Вторая волна накрыла сразу. Дёргается весь. Тэхён держит, глотает, стискивает у основания, добивая. Только потом отрывается. Поднимает голову, вытирает губу тыльной стороной ладони. Смотрит сверху довольный. Чонгук лежит, не шевелится. Голова запрокинута, глаза закрыты, грудь ходуном ходит. Один ботинок уже слетел. Из одежды — одно спущенное ничего. — Ну всё, Чонгук-и. Считай, размялся. Тренировку можно засчитать, — хмыкает, хлопая по бедру. И всё бы было хорошо. Даже, возможно, отлично. Одевались молча. По очереди. Ширму убрал, понятно, Тэхён. Чонгук только застегнул джинсы, кое-как натянул рубашку и замолчал навсегда. На водителя не смотрел. В зеркало — тем более. Полчаса в машине превратились в медленное карабканье к стыду. До последней секунды надеялся, что всё. Финал. Ага. Хрен. Тэхёну, конечно, приспичило. Эфир. Вот просто взял и запустил. Лицо сияющее, глаза горят, голос звучит так, будто не он только что сосал до слёз и три раза хрюкнул от удовольствия. А хён улыбается в камеру. Ещё и щёки потом знатно расплющил, наслаждаясь сонной мордашкой, как ни в чём не бывало. А Чонгука и правда сморило. После всех этих ласк, давления, ртов, пальцев, жарких слов. Пытался не уплыть окончательно, но глаза всё равно цеплялись за Тэхёна. Такой… красивый. Харизматичный, талантливый. Список бы каждый фанат набросал без запинки. Но они не знают. Не знают, каким он бывает, когда в бешенстве. Когда ноет под ухом, когда спорит, как школьник, когда добивается своего, даже если надо потолок проковырять. Не знают, каким он бывает в любви. Вот это и невыносимо, потому что именно таким он и нужен. Необъятный, сложный, шумный и неповторимый. Невозможно не любить. Эфир закончился, когда Чонгук уже почти спал. Почти — только потому, что почувствовал тёплые ладони у себя на щеке. Они больше не теребили, а гладили с мягкой, бережной нежностью. — Совсем тебя умотал, Гук-а, — басит на ухо, целуя в щёку. — Люблю тебя, Тэ, — открывает глаза. Смотрит. Ответно-влюблённо. Вечно влюблённо. — Поспал бы подольше. Сегодня никаких тренировок, — берёт за плечи, заваливая на себя, проглаживает по спине. Спокойно. — Отдохни. — Погоди, — Чонгук, похоже, проснулся, — я только сейчас понял… А что сегодня на кухне-то было? Намджун и Чимин? Ты явно на что-то намекал, но я, как обычно, с утра ничего не понял. — А, это, — Тэхён улыбается. Щурится, отворачиваясь к окну. И слишком уж ехидно. — «А, это»? — хмурится. — Что-то подробнее будет? — Ничего не было. Игра, в которую они играют уже много лет. И которая, судя по всему, не закончится никогда.