Let’s Try Again

На Альпы опускался вечер. Вокруг была тишина, было слышно только, как гудит ветер. Среди снега и деревьев была видна маленькая деревянная избушка. Аккуратная и ненавязчивая . Внутри пахло хорошим вином и деревом. Минхо сидел на деревянном стуле, закинув ноги на изгородь веранды. Он был черноволосый с бледной кожей, характерной для азиатов, с узкими карими глазами, излучавшими покой. Его спортивное тело прикрывал белый свитер и темные домашние брюки, а в правом ухе блестела маленькая золотая серьга. В глубине кадра — заснеженные вершины, золотистый свет вечера, пустой бокал вина на столе. Открытый ноутбук жужжал — и вот наконец-то появляется картинка. — Йо-йо-йо, смотри кто это! — Чан улыбается так широко, что видны все его идеальные зубы. Рядом с ним сидит девушка с большими глазами и блестящими волосами. Его возлюбленная Фиона. — Скажи, что мы не самые милые женатики на планете! Оба протягивают руки к камере — на безымянных пальцах блестят свежие кольца. Девушка тихо смеется, а Чан толкает ее локтем: — Скажи, скажи ему! Мы делимся с тобой первым, блин, первым! Минхо почти подавился дымом от сигареты. — Бля… — вывалилось у него. — Чан, ты серьезно? — Дааа! — Крис заорал так, словно кто-то выиграл в лотерею. — Я женюсь! Минхо откинулся на спинку, вытер глаза. Это от дыма, конечно. Не оттого, что сердце скулило в груди как щенок. — Чувак, я реально счастлив. Вы выглядите… ну как идиот и богиня, как всегда, — он поднял бокал с красным вином. — За вас. За безумную любовь. За то, что ты меня выбрал первым, хоть кто-то наконец. — А ты приедешь? Скажи, что приедешь! — подскочил Чан. — Это ведь не просто свадьба. Это наша свадьба. Хо сделал глоток. Кратко губы. Посмотрел на небо. — Если не сорвусь со скалы по дороге — буду. Обещаю. Они еще немного поболтали, пока Фиона не улыбнулась и подмигнула в камеру: — Я оставлю вас на мужские болтовни, — она бросила прощальный воздушный поцелуй и скрылась из кадра. Минхо прижал бокал к губам, проглатывая последнее вино. Лишь на мгновение воцарилась тишина. — Есть еще кое-что, — сказал Чан, уже совсем не улыбающийся. — И я не знаю, как ты отреагируешь, но… На свадьбе будет Хёнджин. Хо чуть не подавился. Начал кашлять, прикрывая рот рукой, а бокал опасно качнулся. — Что?! — выкрикнул он. — Ну, а как ты думал? — Чан пожал плечами. — Он мой кузен. Мой лучший друг после тебя. Я не мог не пригласить. Минхо провел пальцами по лицу. Его челюсть сжалась. — То есть после пяти лет— просто вот так?.. — его голос утонул в нерешительности. — Я даже не знаю, смогу ли посмотреть ему в глаза. Кристофер посмотрел в сторону. Затем снова прямо в камеру. — Но ведь это не только о вас двоих, — его голос стал более мягким. — Это моя свадьба, Минхо. Ты был первым, кому я сказал. Будь там. Не заставляй меня выбирать, кого сажать рядом с кем. Минхо молчал. Тишина между ними стала почти невыносимой. — Ты сердишься? Из-за Венеции? — наконец сказал он. — Что я… тогда… просто… — Нет, — Чан снова пожал плечами, как человек, который уже переварил все. — Это не мое дело. Вы оба взрослых. Я не лезу дальше, чем мне разрешают. Лино посмотрел на небо. Звезд уже не было видно — только облака. — Так это будет в Корее? — Нет, брат, — Чан улыбнулся снова. — В Сиднее. Моя страна, мои люди, наш стиль. Бери кожаное и приезжай. — Хорошо, — пробормотал Минхо, — посмотрю за билетами. — И, обещаю, не буду вас сажать за один стол. Хоть я и псих, но не настолько, — Чан подмигнул. — Я просто хочу, чтобы ты был. Минхо кивнул. Улыбка у него была кривая, как трещина на хрустальном стакане. — Я тоже. Минхо попрощался с Чаном и завершил звонок. На Альпы опустилась глухая ночь. Ветер колыхал занавески. Где-то в горах кто-то громко захлопнул дверь, и звук эха разбил тишину. Минхо лежал на спине, не моргнув глазом. Одеяло сползло на грудь, кожа немного дрожала — не от холода, а от возвращавшихся мыслей…

5 лет назад

С Хёнджином было хорошо. Даже лучше, чем когда-либо. Безумно, безумно, по полной. Они носились по Европе на двух байках, меняли страны как футболки. Спали под открытым небом, смеялись в дождь, бросались друг другу в объятия после прыжков с парашютом, будто каждый раз это последний. И все было идеально, пока… Пока не начались разговоры. — «А что дальше?» — «Когда уже свадьба?» — «Вы же столько времени вместе» — «Он тебе подходит, Минхо. Не испорть все» Родители Хёнджина первыми стали намекать. Потом — родители Минхо. Чан. И, наконец, сам Хёнджин. Его глаза с блеском надежды. Его голос, когда осторожно говорил, что хочет большего. Что желает вечного. Минхо помнит, как тогда сидел с ним на крыше гостиницы в Лиссабоне. Небо уже темнело, Джинни смеялся над какой-то глупой шуткой о голубях, а Минхо просто смотрел на него. И внутри что-то сжалось. Он вытащил кольцо из кармана джинсов — тонкое, серебряное, без пафоса. Протянул его молча. — Хочешь стать моим мужем?.. Хёнджин замер. Потом стал смеяться и плакать одновременно, обнимая его. А Минхо держался. Улыбался. Целовал. Говорил себе, что счастлив. Он будет с Хёнджином. Он ничего не потеряет. Но он соврал себе. В день свадьбы они должны были встретиться в ЗАГСе в Венеции. Все было готово: документы, цветы, костюмы, друзья. Минхо стоял в гостиничном номере перед зеркалом, пальцы тряслись. Он видел, как в его глазах отражается не радость, а паника. Его душил страх: что он потеряет себя, свою свободу, свой хаос, свою бесконтрольную жажду жизни. Что любовь — это ловушка. Что он изменится? Что исчезнет. И он ушел. Пока Хёнджин ждал в зале, пока гости шептались, а Чан набирал его в сотый раз — Минхо уже был в лодке, несшей его в самолет. На нем не было ничего праздничного. Лишь черная футболка, изорванные джинсы и слезы, которые он вытер со щек на тайской улице, где засел на год. Год, полный раскаяния. Год без него…

Наше время

Минхо смотрел в потолок. Темнота не давала ответов — только усиливала голоса в голове. Пять лет. Пять сраных лет. Пять лет молчания, побега, новых лиц и недолюбленных ночей. Он злился. На себя. На ту свою детскую отвратительную панику. На то, как он просто скрылся, не оставив даже СМС. «Извини, я не могу» — это даже на салфетке можно было написать. Но нет. Он убежал, как трус. Как последний урод. И ни разу не решился заговорить с Хёнджином. А теперь… теперь, все возвращается. Пять лет — это 15 стран. И ни одной, где стало бы легче. Он был в Португалии, когда целовал юношу из Кореи, напоминавшего Хёнджина профилем. В Испании — когда засыпал рядом с девушкой, смеявшейся так же, как когда-то Хёнджин после вина. В Норвегии, где прятался в лесу и пытался делать вид, что его больше не существует. Но сердце не обманешь. Он больше не впускал никого по-настоящему. Как-то… не мог. А Хёнджин? Как он изменился? До сих пор пьет латте без сахара и всегда оставляет немного пенки на губах? Или еще носит серые свитера, которые обожал, потому что говорил, что «в них легче дышать»? Или все еще спит с подушкой между колен? Вспоминает ли его вообще? Минхо представлял его старшим, более серьезным, может, с новой прической — более короткой, более взрослой. С видом, что уже видел боль. С человеком рядом, не сбежавшим. Кто-то, обнимающий его каждую ночь и не прячущий байк под окном на случай бегства. И что тогда? Как реагировать, когда увидишь того «кого-нибудь»? Улыбнуться? Отвлечься? Минхо горько улыбнулся. А может, Хёнджин уже забыл все. Может быть, он просто очередная сорванная страница с его дневника. Тогда и прощения не нужно, правда? …Но нет. Он должен извиниться. Даже если будет поздно. Даже если Хёнджин не простит. Потому что не простить себя еще хуже. Минхо вскочил на кровати, оперся локтями на колени, уставился в пол. — «Ты кретин, Минхо. Пять лет — а до сих пор трясешься, как в девятом классе» Но теперь уже не уйдешь. Теперь или посмотреть правде в глаза. Или навсегда остаться тенью из Венеции…

День Х

Зал был огромным — с высоким потолком, золотистыми люстрами и сотнями белых лилий, расставленных вдоль прохода, в вазах, на арках, на столах. Воздух пах цветами, шампанским и… счастьем. Люди суетились, смеялись, обнимали друг друга. Кто-то рыдал над трогательным тостом, кто-то разлил вино на платье, а где-то сзади уже кто-то играл на пианино «Cant Help Falling in Love.» Минхо стоял у входа, вытер пот со лба и прошел вперед, уверенно, словно актер на сцену. Его атласный смокинг черного цвета мерцал при свете люстр, волосы были небрежно зачесаны назад, в ухе блестела серьга. Он выглядел так, словно все под контролем. Это шутка, конечно. Внутри все в нем било тревогу, но он улыбался. Как обучен. — Чан! — крикнул он, подойдя к стоящим в центре внимания молодоженам, окруженным семьей, цветами и блеском. — Да ну! Ты пришел! — воскликнул Кристофер и бросился его обнимать. Фиона улыбалась тепло, но в глазах читалось: она знает. Она знала историю. Она знала все. — Вот, это вам, — Хо вытащил небольшой, аккуратно завернутый сверток. — Внутри: вино из Франции, которое я воровал на винограднике. Статуэтка Будды из Бангкока — она приносит удачу, говорят. И… ну, еще всякое дерьмо из стран, пахнущее воспоминаниями. — Чувак, ты лучший! — Крис засмеялся, обнимая его еще раз. — Ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть. Минхо кивнул, едва улыбаясь, а глаза уже начали сканировать толпу. Ему было тяжело дышать. Он увидел их — родителей Хёнджина. Серьезные, элегантные. И… холодные. Они бросили на него один взгляд и сразу отвернулись. Как будто он была пыль, от которой нужно избавиться. Минхо тихо кивнул к себе. Так нужно. Они имеют право. И здесь… Его сердце ударило сильнее. Он увидел его. Высокий. Худощавый. Совершенно невероятно красив. Кудрявые волосы спадали на плечи, слегка непослушные, идеальные. Желтая рубашка — дорогая, шелковая, как солнце в ткани. Коричневые брюки сидели идеально. Хёнджин стоял немного в стороне, спокойно обсуждая что-то с каким-то высоким мужчиной в очках. У него в руках был бокал, а улыбка сдержанная, но искренняя. Минхо замер. Его профиль… все такой же. Пухлые губы, мягкое движение рук, привычка отводить взгляд вниз, когда задумывается. И… он выглядел счастливым. Минхо почувствовал, как ноги стали ватными. Ему показалось, что весь зал провалился под землю, и только он стоит здесь, голый, разбитый, пьяный от воспоминаний. Пять лет. Пять лет, и он до сих пор… Но теперь Хёнджин не его. Может, никогда уже не будет. Он не мог сдвинуться с места. Хёнджин стоял в нескольких метрах, а ноги Минхо словно вросли в пол. Его пальцы похолодели, а в голове было глухо. Он смотрел на того, кого любил всем сердцем — и того, кого предал жестоко. Его глаза. Его улыбка. Его движения. Все такое знакомое, даже больно. И тут голос Чана, казалось, сорвал с него сетку страха: — Хёнджин-а! Иди сюда! Минхо резко повернул голову: — Чан, что ты делаешь… — прошептал он, но уже было поздно. Хван обернулся. Его улыбка осталась на лице еще секунду. А потом… Он увидел Минхо. Секунда. Две. Вечность. Его улыбка погасла. Лицо словно вырезано из камня. Его глаза окаменели. А в воздухе повисло что-то очень знакомое: напряжение, которое когда-то было любовью. Минхо хотел скрыться. Прямо здесь. Вползти под стол, вылететь в окно, раствориться в букетах. Но Чан крепко сжал его локоть. — Ребята, — его голос звучал слишком весело. — Вы оба здесь. Моя свадьба. Мои лучшие друзья. Не верю своим глазам. Хёнджин засмеялся. Но смех был холодным, натянутым, как туго завязанный галстук: — Ну конечно. Я не из тех, кто пропустит свадьбу. Ударение больно ударило. Минхо проглотил. Глаза его дернулись. Это было не просто предложение. Это было лезвие у ребра. Но вдруг — неожиданное. Хёнджин протянул руку. — Рад видеть тебя, Минхо. После стольких лет. Все звуки в зале утихли. Лино не мог поверить. Он тупо смотрел на эту руку. На эти пальцы, которые когда-то держали его за шею, гладили его спину после кошмаров. А теперь… они были протянуты с холодной вежливостью. Минхо осторожно подал свою. Рукопожатие было крепким. Без тепла. Хёнджин коротко кивнул и сразу удалился. Спокойно. Не оглядываясь. Идеально ровная осанка. Легкий бокал в руке. Солнце падало ему на волосы, и он исчезал в толпе, как сон с утра. Минхо стоял как убитый. — Видишь! — Чан обрадовался, толкая его в плечо. — Он не злится. Все ок! Может, даже поговорите со временем! Хо чуть-чуть улыбнулся. Но что-то в нем все еще сжалось, как перед бурей. — Ты так думаешь? — прошептал он. Потому что это рукопожатие… Было слишком вежливым. Слишком контролируемым. Слишком не похожим на Хёнджина.

***

Празник был в самом разгаре. Все пили, веселились, поздравляли молодожен. Вот только Минхо было неспокойно… Уже несколько раз он пытался подловить Хёнджина, сказать что-нибудь. Хоть что-нибудь. Но каждый раз — что-то мешало. Кто-то из гостей выскочил с объятиями. Отец Чана остановил Минхо возле фуршета и втюхал ему три тарталетки. Так Хёнджин сам просто… исчезал в толпе. Ненароком. Слишком часто, чтобы это было случайностью. Лино начинал злиться. А потом бояться, что просто не успеет. Что так все и останется в воздухе — не сказанное, не услышанное, размазанное между танцами, смехом и фальшивыми приветствиями. И вот, наконец, шанс. Он заметил Хёнджина на балконе, где тот стоял с вином и молча смотрел вдаль. Один. Без людей, без защиты. Минхо бросился, как охотник. Перепрыгнул через какой-то подарок, обошел две пары и очутился возле него. — Можно?.. — тихо, словно боялся испугать. Хёнджин даже не обернулся, только кивнул. Минхо встал рядом. Небольшая пауза. — Я… хочу поговорить, Хёнджин. — Я догадывался, — тихо. — Просто дай мне несколько минут, и… Бац! — за спинами раздался первый аккорд танцевального трека, и зал сорвался в аплодисменты. Свет погас, замелькали гирлянды, и Чан объявил: — Первый общий танец. Прошу, поддержите меня и Фиону. Хван вздохнул. Поставил бокал. — Кажется, еще не время. — Блять… — выругался Минхо, закусив губу. И тогда, без предупреждения, Джинни протянул руку: — Хочешь избежать неудобного зависания? Станцуем. Минхо удивленно захлопал глазами. — Что? — Музыка уже. Не будем здесь стоять как памятники. Танцуй, — спокойно, тихо, будто не было пяти лет боли между ними. Хо механически положил руку в него. Его ладонь была теплой, твердой, спокойной. Она не тряслась — как у Минхо. Они вышли на середину. Толпа уже кружилась вокруг, но когда двое мужчин стали в центре зала — кто-то даже остановился. Было в этом что-то… больше, чем танец. Минхо был скован. Его руки были деревянными. Глаза бегали как у первоклассника на контрольной. Он не мог смотреть на Хёнджина дольше нескольких секунд. Его тело не слушалось, будто он в первый раз стоит на ногах. — Расслабься, — произнес спокойно Джинни, слегка поправил его руку на своей спине. — Я тебя не укушу. Хо горько улыбнулся, снизил глаза. — Разве что словами. — Может быть. Но не сейчас. Сейчас просто слушай музыку. И он повел. Спокойно. Плавно. Словно у них не было перерыва. Как будто пять лет прошли только в воображении. Их тела синхронизировались мгновенно, как прежде. Движения знакомы до боли. Степень, шаг, легкое прижатие руки все было в теле. Все еще жило. Минхо, наконец, решился посмотреть в глаза. Хёнджин смотрел прямо на него. Не гневно. Не пренебрежительно. А просто… наблюдал. Будто хотел разобрать — кто теперь стоит перед ним: тот же Минхо или совсем другой. И они плясали. Молча. Впервые через пять лет. И это молчание было громче, чем любой крик…

***

Танец уже не столь рваный, появляется спокойная музыка пианино. Гости и молодожены медленно крутятся в такт. Минхо и Хёнджин все так же крутятся со всеми. Воздух вокруг густой и липкий, а сердце колотится как бешеное. Хо набирает полные гуды воздуха, прежде чем прошептать: — Мне так жаль… — еле слышно. Словно шепот перед бурей. Джинни хмыкает. И… смеется. Но не радостно — горько. Как человек, который уже устал болеть. — За что именно? — спрашивает тихо, с легкой улыбкой, но глаза не блестят. Они пусты, как после бури. — За то, что лгал, будто хочешь брак? Или за то «замечательное» предложение в Лиссабоне, когда ты чуть не плакал, пока протягивал мне кольцо? Может, за свадьбу, которой не произошло? Или, все же за то, как исчез, не сказав даже прощай? Как будто тебя никогда не было. Минхо замирает. Внутри что-то трещит. Слова Хёнджина — как лезвие. Но справедливы. Острые, но заслуженные. Лино хотел бы что-то сказать — оправдаться, объяснить, заслонить эту боль какими-то словами, которые заставят все звучать менее отвратительно. Но он молчит. Потому что нет таких слов. Хван смотрит на него еще мгновение, потом мягко кладет руку ему на плечо. Не с ненавистью. Не с упреком. Просто… нежно. Словно к старой ране. — Здесь жарко. Пойдем отсюда. Минхо просто кивает. Как ребенок, который только что обругали, но при этом все равно позволили держать маму за руку. Они выходят сквозь открытую дверь, проходят мимо пьяного родственника, девушку, потерявшую подбор, и музыканта, что-то нервно настраивающее. Тишина их окутывает, как одеяло после бури. Во дворе свежее. Ветер щекочет лицо, и Минхо впервые за вечер дышит полной грудью. Они останавливаются под деревом. Не смотрят друг на друга. Просто молчат. Тишина между ними — тяжелая, но искренняя. Ибо впервые за пять лет они оба стоят здесь. Вместе. Ночной двор, запах цветов перемешивается с дымом, тишина время от времени прорезается смехом из зала. Хёнджин выходит первым, открывая дверь ногой. Стоит немного в стороне. Рубашка едва раздувается ветром. Достает из кармана помятую пачку сигарет, выбирает одну, засовывает между губ, поджигает. Затягивается глубоко, словно впервые. Минхо замирает. — Ты же… не курил… — говорит он почти в недоумении, почти в мольбе, будто этот факт что-то разрушает окончательно. Хван криво улыбается с дымом в углу губ. — Ты думаешь, легко пережить пять лет разлуки с человеком, которого ты любил больше, чем жизнь? — выдыхает дым, как яд, носивший в себе годами. Минхо качается, будто получил по челюсти. Глаза блестят. Ладони сведены в кулаки. Грудь сжимает. А потом — резкое движение. Он подскакивает вперед, обнимает его с силой, с которой занимают тех, кого думали никогда больше не увидят. — Прости! — хрипит он. — Пожалуйста, извини… Я боялся… Я… Он дышит тяжело, слова взрываются из него, словно из-за прорванной дамбы. — Я думал, что брак все изменит. Что мы перестанем быть нами. Что исчезнут мотоциклы, прыжки, приключения, что ты станешь другим… или я… Я вел себя как идиот. Эгоист. Я думал только о себе, о своих страхах, о своей свободе, вместо того чтобы подумать, как много ты значил для меня. Как много мы значили. Хёнджин молчит. Вытаскивает сигарету изо рта и бросает ее на землю. Придавливает ногой. Минхо, засеревший, заплаканный, продолжает, уже тише: — И мне очень жаль, что страх забрал у меня самое ценное, что у меня было. Тебя. Наступает тишина. Не удручающая — тишина взвешивания. Ночной ветер дует нежно, как чьи-то осторожные пальцы по лицу. Тишина между ними наполнена признаниями, не успевшими прозвучать тогда, пять лет назад. Минхо всхлипывает, захлебывается в словах и в слезах. — Я видел тебя повсюду, — шепчет. — В каждом смеющемся парне, как ты. Каждое утро, когда солнце падало так, как падало на твои плечи. В каждом сне. В каждом чёртовом сне… Он опускает голову, будто извиняется даже перед ночью. — Я знаю, что ты уже другой. Счастливый. И я искренне рад тебе. Но я не смог забыть. Я не мог вырвать тебя из себя. Ты как шрам. Красивый, болезненный, и навсегда. И здесь Хёнджин делает шаг. Один. Второй. Тишина становится звонкой. Он подходит к Минхо. Осторожно кладет руки ему на щеки — как-то совсем ласково, по старинке — и целует его в губы. Поцелуй — легкий. Как дыхание. Как извинения. Как воспоминание о том, как это было когда-то. Но в нем все. Минхо замирает. Глаза широко открыты. Плечи дрожат. Джинни улыбается. — Меня тоже не было тогда в ЗАГСе. Минхо моргает. — Что? — говорит он сломано, не понимая. Его губы все еще дрожат от поцелуя. Хёнджин вздыхает. Спокойно. — Я очень хотел жениться на тебе, правда. И когда ты сделал предложение, я был на седьмом небе. Но… я видел, как ты это делаешь. Я видел в твоих глазах страх. Ты хотел доказать мне что-то. Но ты не был готов. И я знал, что не имею права становиться тем, кто отнимет у тебя свободу. Я не хотел быть клеткой. Я не хотел, чтобы ты возненавидел меня. Поэтому я тоже не пришел. Потому что понимал: ты не переступишь через себя. И я не заставлю тебя женится на себе, если ты не хочешь этого. Минхо стоит неподвижно. У него перехватывает дыхание. Его руки слегка поднимаются, словно хотят ухватиться за воздух, за прошлое, за это «воскресшее мы». Он чувствует, что вся его вина, которую он нес годами, сейчас накрыла его по-настоящему. Это как стоять под водопадом эмоций: стыд, нежность, боль, удивление, надежда, вина. Он открывает рот, но не знает, что сказать. Слово — малы. А Хёнджин стоит перед ним — тот же, и уже совсем другой. Минхо шепчет: — Ты… ты думал обо мне… даже тогда? Хёнджин улыбается. — Всегда. Минхо стоит, как убитый. Глаза расширены, рот немного приоткрыт, дыхание сбито. У него на лице написано «404: мозг не отвечает». — Что?.. — это все, что он может выдавить из себя. Слишком много. Слишком нежно. Слишком по-настоящему. А Джинни только смеется. Тихо, тепло, будто, наконец разморозил все, что носил в груди. И, наклонившись, шепчет ему на ухо: — Пошли в номер… Я соскучился. Секунда. Минхо в ступоре Еще полсекунды — перегрузка. И… бах! Минхо будто просыпается. — О, Боже, — рявкнул он, хватая Хёнджина за руку с такой решимостью, будто сейчас Титаник тонет и он спасает любимого из ледяной пучины. «Быстро. Очень быстро. Пока я не умер. Пока он не передумал. Пока вселенная не решила, что я не заслуживаю этого» Он буквально тащит его через газон, минуя цветы, тостирующих гостей, и какого-то дяди, споткнувшегося о микрофон. Где-то за колоннами, в тени… Стоит Чан. Он держит бокал шампанского, смотрит им вслед и смеется, словно именно он победил в этой жизни. — Да бля, наконец… — говорит сам себе и делает глоток. — Теперь точно можно называть себя свадебным волшебником… Они влетают в первый попавшийся номер, двери чуть не слетают с петель. Минхо изо всех сил выталкивает их за собой, даже не взглянув, нормально ли они закрылись. Он тяжело дышит, будто пробежал марафон — хотя нет, марафон не дает такого адреналина, не пульсирует в пальцах, не жжет в груди. Хёнджин стоит перед ним. Живой. Реальный. И — снова его. Минхо не выдерживает первым. Его руки — у Хёнджина в волосах. Его губы — на губах, знакомых до боли. Поцелуй — жадный, рваный, такой, каким целуются те, кто ждал слишком долго. Пять лет молчания, сломанных попыток забыть, бессонных ночей все вылетает наружу. Хо снова и снова шепчет между поцелуями: — Прости… извини… Я такой идиот… Прости… А Джинни сжимает его крепче и шепчет в ответ: — Тихо, дурачок. Теперь уже не нужно… Их тела говорят вместо них. Пальцы Минхо дрожат, будто он боится, что Хёнджин сейчас исчезнет — растает, рассыплется, как марево. Но тот остается. Касается. Отвечает на каждое прикосновение. Молчание становится громче любых слов. Их дыхание смешивается, их сердца бьются почти в унисон. И где-то там, за окном, во дворе все еще играет музыка, еще кто-то разливает вино, еще раздается смех… Но здесь, в этом номере, — только они. И ночь, которая, наконец, стала их… Глухие удары их шагов раздаются в тишине номера. Они натыкаются на стены, шкаф, кровать, но их это не волнует — топот их ног громче музыки свадьбы. В глазах — тьма и ярость, в дыхании — годы воздержания, которые, наконец, дали трещину. Минхо чуть не сносит вазу, когда замечает белый стол в углу — едва заметный в полумраке, как ловушка. — Садись, — шепчет он хрипло. Хёнджин слушается. С улыбкой, спокойной, почти хищной, садится на край стола, расставив ноги. Минхо затаил дыхание. Руки — на пуговицах. Рубашка медленно расстегивается, один за другим — будто каждый год между ними отпадает, как пуговица, которая упала на пол. И тогда он видит его. Его тело. Его кожу. Его реальность. И в голове, словно рефлекс: «Даже не изменился…» Тот же изгиб ключицы. Та же линия живота. То же тело, которое снилось ему по ночам, вызывало боль, вызывало желание, вызывало слезы. Минхо не говорит этого вслух, но глаза выдают все. Пальцы дрожат. А губы — уже снова на его коже. Это уже не просто страсть. Это — возвращение домой. Наконец-то. Рубашка Хёнджина полностью расстегнута, и Минхо, не успевая даже вздохнуть, опускается губами ниже. Его поцелуи — это искупление. Его прикосновения — исповедь. Он целует Джинни в грудь, в яремную впадину, на плечи, будто пытается запечатлеть в себе каждый дюйм, потерявший когда-то. — Ты такой… — шепчет он, хрипло, теряя себя. — Как я мог отпустить тебя? Хёнджин не отвечает. Просто протягивает руку, проводит пальцами по челюсти Минхо и заставляет его посмотреть в глаза. — А теперь? — спрашивает. — Снова уйдешь? Хо проглатывает слюну. Тишина. Глаза в глаза. — Я больше никогда не убегу, — говорит он наконец. — Даже если придется остаться голым посреди ЗАГСа. Хёнджин смеется — тихо, хрипло. И снова тянет его к себе. Он стягивает смокинг с Минхо. Рубашку. Расстегивает штаны. Минхо задыхается, душится от чувств, пока Джинни слезает со стола и приседает на колени. — Что ты…? — спрашивает мужчина. Но вместо ответа Хёнджин стягивает боксерки и облизывает полустоячий член. — Господи, — Минхо давится собственным стоном, а его тело дергается. — Тебе что, давно минет не делали? — смеется Хван. — Да нет, дело не в этом, просто… Он не успел закончить, потому что Хёнджин обнял ртом его пах, характерно чмокая. Минхо закатил глаза от наслаждения, оперившись рукой о стол, чувствуя, как Хван то впускает, то выпускает член изо рта. — Боже, Джинни… Хёнджин улыбнулся от такой реакции, позволяя Минхо втрахивать свой член ему в глотку. Где-то в глубине души, Хо не хотел такой грубости. Он вообще не имел представления, насколько ему было позволено прикасаться к нему после пятилетней разлуки. Но, видя, что Хёнджин сам возбуждается, лаская себя через брюки, Минхо продолжал вбиваться в рот экс-любовника. Еще несколько сильных толчков. Хриплые стоны Хвана и громкие Минхо, и тот изливается Джинни прямо в глотку, не давая возможности выплюнуть. — Боже, — шепчет он, открывая глаза. Перед ним на коленях Хёнджин: потный, тяжело дышащий, с мокрым пятном на брюках, со слезами на глазах и остатками спермы на губах. От такого вида Минхо чуть не кончил снова. — Солнце, у тебя слезы потекли, — Минхо опускается на колени, заботливо вытирая влагу со щек любимого. — Я как-то не ожидал такого минета, — смеется Хёнджин, кашляя. — Прости… Прости, — снова начал тараторить Минхо. — Я что-то увлекся… Не стоило… Прости. — Эй, — Джинни взял его за руку, успокаивая.— Все в порядке, правда. Хо кивает, хотя еще слабо в это верит. Хёнджин как будто видит это, поэтому целует его, аккуратно покусывая каждую из губ. Минхо аккуратно поднимает Хёнджина и снова сажает на стол. Наконец снимает такие тесные брюки и белье, выпуская пульсирующий орган. Действует интуитивно, надеясь, что предпочтения не изменились. — Повернись, — просит ласково. Хван слушается. Хо опускается. Рот и язык проникают в анус. Хёнджин тихо скулит, а Минхо вертит языком, вылизывая стенки. — Минхо-ши… — задыхается Хёнджин, а Минхо и не думает останавливаться. Его язык продолжает щекотать интимное место, пока рука поглаживает возбужденный член. — А-ах…— Хёнджин выгибается навстречу ласке. Минхо сплевывает и тихо спрашивает: — Смазка, презерватив есть? Хёнджин кивает и бросает взгляд на брюки. Минхо вздыхает с облегчением. Если без презерватива еще можно было бы обойтись, то заменять смазку слюной было бы плохой идеей. Он достает маленький флакончик, выдавливает субстанцию себе на пальцы и аккуратно входит. Джинни шипит. — Как давно не было? — бормочет Хо, разминая ягодицы. Хёнджин смотрит в потолок и тихо говорит сквозь зубы: — Как ты меня бросил. Минхо поднимает голову. В глазах — шок. — Серьезно?! Ты воздерживался от секса пять, сука , лет?! Хёнджин смотрит на него так спокойно, что Минхо хочется либо извиниться, либо еще раз его поцеловать. — Ну а ты как думал? — говорит Хван. — Я верен. Даже если меня бросили. Лино краснеет. Его лицо — как сигнал тревоги. Потому что в голове прокручивается список знакомств, связей, случайных ночей и лиц без имен. — Твою мать… — шепчет он. — Я… Хёнджин видит эту реакцию — и громко смеется. — Шучу, расслабься, Минхо, — он тянется, чмокает его в лоб. — Где-то полгода. Просто… начал тебя слишком часто вспоминать. Минхо молчит. А потом говорит глухо: — Я тебя не забывал. Ни на день. Хёнджин вздыхает, подперев лицо рукой. — И что теперь, а? — шепчет он. — Мы будем снова заниматься любовью раз в пять лет? Минхо качает головой — Нет. На этот раз — я останусь. Пальцы аккуратно вошли в лоно, массируя его. Хван тихо скулил от смешанных ощущений, но совсем скоро он спокойно принял три пальца. — Готов? — прошептал Минхо. — Я ждал этого пять чертовых лет… Хо нервно смеется, надевает презерватив и медленно входит. Не спешит. Хёнджин сначала немного напрягается, но скоро расслабляется, принимая в себя член любимого. Дыхание Минхо учащается. В груди — как будто кто-то стучит молотком изнутри. Его руки крепко сжимают талию Хёнджина, как будто тот может снова исчезнуть, просто растаять, как только он отпустит… Его движения становятся более интенсивными, он бьется пахом о простату, вырывая из Хёнджина все более громкие стоны. — Ты такой красивый, Джинни, — шепчет Минхо, целуя того в спину. Хёнджин только мычит сквозь стоны, падая на стол, меняя угол проникновения. Их дыхание сбито и горячо настолько, что на лбах обоих выступает пот. Минхо не хочет закрывать глаза, потому что ему кажется, что еще секунда, и Хёнджин исчезнет… Толчки становятся более интенсивными. Минхо видит, как Джинни натер кожу об стол, поэтому выходит из него с характерным хлюпом. — Что такое? — растерянно спрашивает Хван, чувствуя пустоту. — Немного изменим локацию, — подмигивает Минхо. Он хватает Хёнджина на руки, несет к кровати как самое ценное, что у него есть (потому что так и есть). Кровать встречает их чистым постельным бельем, которое немного охлаждает их горячие тела. Минхо резко раздвигает ноги Хвана и входит до конца, вырывая крик из парня. — Все в порядке? — шепчет он, кусая Джинни за сосок. — Мх, да… Минхо ускоряется, чувствуя, как тело Джинни нагревается до безумной температуры. Он целует любимого так, будто воздуха больше не существует. Их тела сливаются в полумраке, словно одно целое, забывая о шумном зале рядом, о музыке, о людях, о свадьбе. Только они. Двое, которые нашли друг друга в море времени и молчания. Двое, которые были потеряны пять лет, но снова вместе. Хёнджин впивается ногтями в спину Минхо, оставляя следы. Минхо целует его шею, плечи, руки — как будто молится. И с каждым движением, с каждым вздохом, с каждой каплей пота на коже — они возвращают друг друга. Через несколько сильных толчков Хёнджин с визгом кончает себе на живот, а Хо, входя до конца, кончает в презерватив, громко вздыхая. Какой же он, блять, счастливый!

***

Они лежали в постели, под легким одеялом, которое еще пахло отелем и новым началом. Тело Минхо было горячим после душа, а прикосновения Хёнджина — спокойными, как вечерний воздух в горах. Он лежал на груди Минхо, положив ладонь туда, где сердце билось громче всего. В ритме: «не отпущу». — Я скучал по этому, — тихо сказал Хёнджин, почти шепотом. — По ощущению, что я дома. — Я тоже, — прошептал Минхо. Его пальцы скользнули по плечу Хёнджина, легко, как будто боялись спугнуть реальность. — Так… — Хван начал осторожно, — что будет дальше? Мы снова розбежимся и встретимся на свадьбе детей Чана и Фионы? Минхо засмеялся, но через секунду серьезно продолжил: — Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, что будет через месяц. Но я знаю одно: я хочу провести с тобой остаток своей жизни. Женат, не женат — мне все равно. Я просто хочу быть с тобой. Навсегда. Если ты еще сможешь меня выдержать. Хёнджин вздохнул — глубоко и почти с облегчением. Поднял голову, посмотрел ему в глаза. — Я тоже не знаю, что будет. Но если ты просишь второй шанс — я готов. Готов снова рискнуть. Потому что главное — это мы. Не статус, не город, не правильность. Просто вместе. Минхо улыбнулся. И поцеловал его. Нежно. Медленно. Не как мужчина, который только что нашел любовь, — а как тот, кто наконец-то ее не отпустит. Где-то в комнате тусклый свет касался стен. Их тела сплелись не от страсти, а от потребности быть целостными…

«Все мы имеем право на страх… Но страх коварен, он забирает у нас самое дорогое…

Не позволяйте ему забрать это у вас»

THE END