Это пройдёт

— Я люблю тебя, — неровным голосом выдавил из себя Му Цин, впервые не избегая прямого зрительного контакта, и внутри него бушевал тайфун из сдавливающего лёгкие страха, липкого волнения и осознания, на что он решился. Фэн Синь, не ожидавший таких откровений, на несколько затянувшихся мгновений замолчал, поражённый до глубины души. На его лице читалось замешательство, а янтарные глаза, которыми тайком любил любоваться Му Цин, блеснули чем-то нечитаемым, чем-то, что натолкнуло на неприятное ожидание. И Фэн Синь вдруг улыбнулся. Со светлой печалью, с тихим сожалением. Затем, сделав бесшумный шаг ближе, от которого у Му Цин трижды перед глазами мир рассыпался кристальной пылью, бережно взял его дрожащую ладонь в объятия своих — Му Цин готов был расплакаться от этого нежного тепла, которое так грезил получить. Фэн Синь с уверенностью заглянул в тёмные обсидиановые глаза и одарил смягчающей улыбкой, от которой в груди поселилось маленькое солнце, прежде чем сказать: — Это пройдёт, — Му Цин ощутил, как от этих слов внутри что-то распалось на тысячи мелких осколков, образовав холодную вымершую пустошь. — Как проходит боль, так пройдет и это. Прости. Фэн Синь выпустил изящную ладонь из своих, и та, выскользнув, повисла безвольным грузом вдоль тела. Му Цин не нашёлся с ответом, когда Фэн Синь развернулся и направился прочь, вдоль залитой солнцем улицы. Он не обернулся, не замедлил твёрдого шага, оставив разбитого Му Цина в тени золотого небесного дворца. Мир исчез. Му Цин перестал существовать вместе с ним. В голове болезненным эхом звучали чужие слова, ставшие ему ударом наотмашь, а в глазах начала скапливаться предательская влага. Он чувствовал себя отвратительно брошенным тем человеком, которому с таким трудом научился доверять. Он опустил глаза вниз, на каменную кладку под ногами, безуспешно пытаясь совладать с непрекращающимся ознобом пальцев, с поверхности которых неизбежно исчезало щемящее тепло, кое Му Цин больше никогда не познает. Хотелось броситься вперёд, остановить Фэн Синя и прокричать обо всём, что язвами болело внутри, — сказать о любви больше, чем три трепетных слова. Но вместе с тем Му Цин ощущал полное бессилие, потому что это не имело никакого смысла. Фэн Синь его не любил. А глупое влюблённое сердце, что по истёртым крупицам было собрано собственными руками после восьми столетий распрей и одной исповеди над огненной пропастью, обратилось безжизненным пепелищем. И теперь ему не суждено обрести ускользающее счастье вновь.