Чердак

      Джасту восемь. Он впервые переезжает вместе со своей семьей, но уже успел всем надоесть. Грузчики носят вещи вверх по лестнице, а родители перетаскивают их по дому. Джасту же сказали не мешаться, и он забрался на этажи повыше. Лениво перевешивается через перила и наблюдает. Совсем скоро ему становится скучно и он решает забраться еще выше.       Алфедову тоже восемь. Он остался дома с бабушкой, но она уснула, а ему ужасно любопытно, что за грохот происходит в подъезде. Алфедов тащит табуретку из кухни к входной двери, забирается и смотрит в глазок. Выходить наружу слишком страшно.       Каждый раз поднимаясь на самый верх — где всего две квартиры на этаже, — Джаст чувствует странный трепет. Будто там, под самой крышей, спрятано что-то интересное. Он сам себе объяснить это не может — ну этаж и этаж, — а все равно шаг замедляет. Крадется почти, дыхание затаив.       Когда остается всего несколько ступенек, Джаст все-таки не выдерживает и в одно мгновение, перепрыгивая через одну, взбегает наверх. Останавливается, переводя дыхание, задирает голову, и из его рта невольно вырывается восхищенный вздох.       Сверху — в самом потолке — квадратный, деревянный, с облупившейся краской люк. И, что самое главное, рядом с ним — лестница.       Раньше Джаст жил в доме, у которого не было чердака. А у его приятелей, когда выдавалась возможность заглянуть к ним, не было лестниц. Как Джаст не пытался, добраться до заветной двери у него никак не получалось. Невероятно довольный своим открытием, он аккуратно касается пальцами перекладины.       Алфедов совсем притихает, когда видит через глазок своего ровесника. И спина затекает, так стоять ужасно неудобно… Но оторваться он не смеет. Мальчишка, высокий, взъерошенный, кажется ему каким-то подозрительным… В его доме семей с детьми нет! Бабушка знает всех соседей и точно рассказала бы!       Незнакомец ему не нравится. Слишком уверенно он вспрыгивает по лестнице, чувствуя себя как дома. Алфедову больше не столько страшно, сколько хочется, чтобы мальчишка поскорее ушел! Но, кажется, у него другие планы… Негодование достигает пика, когда тот лезет лапать лестницу. Алфедов уже столько времени не решается залезть на эту шаткую конструкцию, а этот — наглец — вот так просто!       Алфедов решительно спрыгивает с табуретки и оттаскивает ее от двери. Вспотевшими пальцами прокручивает замок и боязливо выглядывает наружу.       — Эй!       Джаст непроизвольно вздрагивает. Поворачивает голову на звук.       — Привет… — неуверенно здоровается он, от лестницы пальцы отдернув, но все еще держась рядом с ней.       — Чего ты тут делаешь? — интересуются с той же стороны. Джаст ловит взглядом мальчишку, кудрявого, насупленного.       — Живу.       — Неправда! Это я тут живу.       — Я только переехал, — поясняет Джаст. Его этот разговор начинает немного напрягать. Высунулся тут и права качает, видите ли! Пусть спрячется обратно и позволит наконец исследовать заветный люк.       Мальчишка недоверчиво склоняет голову.       — Но ты не можешь жить на этом этаже, — упрямо повторяет, — и лестницу не трогай!       — Тебе-то какое дело, — окончательно раздражается Джаст и показательно фыркает. Уцепляется за перекладины двоими руками и задирает ногу, готовясь лезть. — Твое имя там не написано.       Алфедову ужасно обидно. И не сказать же вот так, в самом деле, что он просто трусил! Хотел еще давно воспользоваться возможностью, но боялся.       Он перестает прятаться за дверью, и выглядывает в подъезд, прикрывая на всякий случай дверь. Алфедов еще не знает как, но он явно намерен прогнать этого мальчишку… Джаст же в свою очередь ни за что не собирается сдаваться!       Им восемь, и они крайне недовольны тем фактом, что этот чудесный чердак придется с кем-то делить!       Им двенадцать, и первое, что слышит Алфедов, отворяя дверь:       — Придешь на свидание?       Они сидят на чердаке. Повсюду пыльные, старые совсем пластинки. Мультики, фильмы, пару выпусков "Ералаша".. Ну и, конечно, музыка. Непривычно спокойная, чуть звенящая.       Полчаса назад Джаст сидел у прохода, болтая свешенными вниз ногами. Еще какое-то время назад заглянул к Алфедову с этими словами. И вот сейчас они тут вдвоем. Сидят в темноте на пыльном деревянном полу.       Джаст закрывает глаза. Покачивается в такт и тихо-тихо подпевает. Алфедов — ему на чердаке до сих пор непривычно — обхватывает Джаста сзади и тоже начинает робко петь. Прямо в ухо — щекотно! Джаст замолкает и заходится коротким смехом. Разворачивается так, чтобы оказаться лицом к Алфедову — доски скрипят, — и медленно, вдумчиво его целует. Алфедов млеет, тянется еще ближе. Они сидят так, кажется, целую вечность, хотя на деле минут пять. Потом Алфедов внезапно распахивает глаза и с трудом — Джаст отпускать не желает — отстраняется.       — Это ты меня так заткнул, да? Я так плохо пою? — неуверенно интересуется он.       Джаст хохочет. Откидывается назад, запрокидывает голову.       — Именно так, — сквозь смех откликается. И тут же получает ответный пинок в живот.       Алфедов смотрит смущенно-смущенно. Будто забывает все слова. Джаст, пользуясь моментов, хватает его за ногу и резко дергает. Алфедов охает, еле успевает выставить локти Начинает обиженно хмурится, но тут Джаст пододвигается к нему и выуживает откуда-то камеру. Старую тоже, с пленкой, когда только успел? На чердаке столько всякого хлама... Алфедов поднимает глаза и невольно улыбается в объектив. Джаст довольно щелкает. Камера опять куда-то скрывается.       Алфедов садится, обхватывая руками ноги. Джаст ложится на бок, подпирает голову рукой и внимательно-внимательно смотрит на него. Пластинка затихает. Становится так тихо-тихо, только дружное сопение.       Им двенадцать, и на этом чердаке — целый мир их обоих.       Им шестнадцать, и Алфедов ругается, не мог ли Джаст придумать место для свидания глупее!       — Я специально, — он запинается, — отпросился..       — На всю но-очь? — мечтательно тянет Джаст.       — Уже сомневаюсь! — категоричное.       — Ну почему-у? Здесь темно, и тихо...       — И тесно! Блять, Джаст! Ты куда свой язык тянешь?       — Ты стесняешься, — неприлично довольно заключает Джаст.       В своих следующих словах Алфедов натурально захлебывается. Со скрежетом по деревянному полу вытягивает ноги.       Они обнимаются много. Кусаются, наверное, еще больше — сколько же пыли набилось в рот! Дышат тяжело-тяжело, а оторваться друг от друга все равно не могут. Пластинки и прочий хлам впиваются в спину, их приходится спешно отодвигать в сторону, чтобы не мешались.       Им шестнадцать, и они благодарны этому чердаку за то, что он скроет все, что нужно, от посторонних глаз.       Им двадцать, и Алфедов чувствует странный трепет, идя по таким знакомым улочкам. Он думает, что они забрели сюда случайно. Но Джаст внезапно подбегает к старой железной двери их подъезда и, сверяясь с какими-то заметками в телефоне, набирает код от домофона. Дверь с коротким писком открывается. Джаст приглашающе взмахивает рукой.       — Для каждой марки домофона обычно есть своя, универсальная комбинация, — поясняет он, пока они по ступенькам взбираются на последний этаж. Алфедов уже и не удивляется изобретательности своего парня. Глазеет во все стороны, и так странно на душе становится от надписей на стенах…       «Вика + Коля», «сука жизнь», «хорошего дня — ха-ха, шучу, сдохни». И огромное количество граффити, символов, Алфедову совершенно незнакомых… А, нет, это вот нарисованный красным маркером пенис, почти что родной!       Они поднимаются, и, пока Алфедов переводит дыхание, Джаст скептически оглядывает шаткую конструкцию, представляющую собой лестницу.       — Ну, вроде должны забраться, — не очень уверенно подытоживает он.       — Да ладно, и правда заберемся.       «Зачем» Алфедов уже и не спрашивает.       Им двадцать, и все вокруг здесь такое неуловимо родное, из детства. Будто застыло.       Им двадцать четыре. Они сидят на этом дурацком чердаке, согнувшись, и держаться за руки. Алфедов не плачет с трудом, да и у Джаста глаза давно красные, а нос хлюпает.       Чердак, конечно, пустой. Даже пыли не так много, чтобы свалить на нее. И слов почему-то опять нет.. Как не находится никогда, стоит оказаться на этом самом месте.       Им двадцать четыре. И завтра, ровно в восемь утра, у них самолёт в другую страну.       Им двадцать четыре, а они на этот возраст себя будто и не чувствуют.       Им двадцать.       Им шестнадцать.       Им двенадцать.       Им снова восемь.       И снова звенят детские голоса, обещающие друг другу, что будут вместе навсегда. Что этот чердак — их тайная «база», и про нее никому-никому. Они ведь это обещание если и еще не выполнили, то лишь потому, что нельзя ведь в будущее заглянуть, чтобы узнать наверняка!       А им будет и тридцать — вместе, и сорок, и пятьдесят.       Не будет только этого чердака больше... Но такой, наверное, пустяк, а?       Снесут дом — останутся воспоминания. И чувства останутся, и даже та фотография — Джаст ее себе утащил тогда и хранит бережно.       И они друг у друга. Останутся. Навсегда.