Слепо внемли

      Тьма здесь пахла старыми чернилами и ладаном — густая, тяжёлая, как будто сам воздух пропитали чернилами из запретных манускриптов и ладаном с погребальных алтарей. Смесь исповеди и проклятия. Я узнавал этот запах даже сквозь сон. Он въедался в кожу, цеплялся за волосы, лип к губам, словно пепел от тех самых костров, на которых когда-то сжигали их.       Демонов-менестрелей.       Они приходили с песнями, что звенели слаще лжи, чем серебро, и улыбались — слишком широко, неестественно, будто их рты были прорезаны до самых ушей, обнажая ряды белых, слишком острых зубов. Их музыка не просто звучала. Она вползала под кожу, застревала в костях, как заноза, и прорастала в жилах — тонкими, чёрными струнами, которые натягивались с каждым вздохом, с каждым ударом сердца.       Слушатели теряли волю первой. Потом — голос. Потом — лицо. К утру от них оставались лишь пустые куклы из плоти, безмолвно шевелящие губами, напевающие обрывки той самой мелодии. Их глаза, если присмотреться, были испещрены крошечными нотами, будто кто-то выгравировал на роговице партитуру их погибели.       Но самое порочное заключалось не в этом.       Охотники, те, кто убивал демонов, слышали их песни последними. Когда клинок вонзался в горло певца, когда кровь — густая, тёмная, почти чёрная — брызгала на руки, в этот миг демон открывал рот… и пел.       Тихо.       Только для своего убийцы.       И тогда струны внутри начинали вибрировать.       Я знал.       Потому что чувствовал их в себе.       Где-то глубоко, под рёбрами, там, где должно биться сердце, они дрожали, отзываясь на каждый шёпот, каждый шорох, каждый звук, что был хоть отдалённо похож на его голос.       Наруто.       Того, кто должен был умереть от моего клинка.       Того, чью песню я теперь носил в себе — как болезнь, как проклятие, как последнюю правду, в которую не смел признаться даже самому себе.       "Ты не жертва… ты добровольный грешник."       И, чёрт возьми, он был прав.

***

      Луна висела в небе, как вырванный глаз, её свет не освещал — разрезал, оставляя на снегу кровавые полосы теней. Даже спустя десять лет я помнил: демоны любят лунные ночи. Их песни звучат громче, когда светит не солнце, а луна. Будто само небо смеялось надо мной сквозь годы: «Ты всё ещё боишься этого света, мальчик?»       Снег хрустел под сапогами, как переломанные рёбра.       Впереди, у разрушенной часовни — её стены зияли пустыми глазницами окон — стоял он. Демон-менестрель. Не Наруто — нет, этот был жалкой пародией, тенью в сравнении с ним: низкорослый, с лютней, обмотанной собственными пепельными, слипшимися от крови, волосами. Но его пальцы скользили по струнам с той же отвратительной грацией, будто ласкали горло жертвы перед тем, как перерезать его.       — Ты готов, охотник?       Клинок в моей руке дрожал. Не от страха. От ненависти. От той самой, что грызла меня изнутри все эти десять лет, как крыса, точащая могильные доски.       — Ты… — Горло сжалось, словно чья-то рука сжимала трахею изнутри — знакомая рука.       Тот, чьи пальцы обжигали мою кожу десять лет назад, научил меня этой хрипоте. Демон повернулся. Его глаза мерцали, как гниющие светляки, а в зрачках пульсировали крошечные ноты — я знал эти аккорды. Они звучали в моих снах.       — У-у-у, последний пёсик клана! — его голос раскололся на три тона: хрип отца, шёпот матери и мой собственный детский визг. — Ты даже не догадываешься, кто вложил в тебя эту ненависть…       Его пальцы дёрнули струны.       Первая нота.       Боль.       Она вонзилась в виски, вывернула желудок, заставила согнуться пополам. В голове вспыхнули картинки, яркие, как всполохи адского пламени.       Мать, кричащая в огне, её волосы — чёрные, длинные — вспыхивают, как паучьи лапки.       Отец, разрезанный пополам, но всё ещё ползущий к мечу, оставляя за собой кровавую дорожку.       Я — семилетний, слюнявый, с мокрыми штанами, а Наруто гладит меня по голове, его пальцы обжигают, как раскалённые угли, и шепчет: «Расти, малыш. Я буду ждать».       — ЗАТКНИСЬ!       Я рванул вперёд — и мои же мышцы сыграли против меня. Связки дёрнулись, как струны лютни, а в ушах зазвучал смех Наруто:       «Ты же знаешь, как это кончится, Саске».       Демон пел, и каждый звук пригвождал к земле, как гвоздь вкрышку гроба.       «Ты думал, что сможешь? Они все так думали...»       Вторая нота.       Голос матери.       — Саске... почему ты не спас нас?       Я завыл. По-звериному. По-детски. Клинок рухнул в снег, а я схватился за голову, пытаясь вырвать эти звуки, как занозы из-под ногтей.       Демон приближался. Его тень накрыла меня, лёгкая, как саван.       — Такие милые… первые убийства, — он наклонился, и я почувствовал запах гнили из его рта — сладковатой, как испорченный мёд.       — Давай, мальчик. Возьми меч. Попробуй ещё раз. Мне нравится смотреть, как вы ломаетесь.       Третья нота.       Тишина.       Не его — моя.       Внезапно я понял: он ждёт. Ему нужно, чтобы я страдал. Чтобы боялся. Чтобы слушал.       Но я... я уже десять лет слышал только одну песню.       Ту самую.       Я схватил клинок и вонзил ему в живот — не по-охотничьи, а по-зверски, снизу вверх, рвя кишки, как струны лютни.       Демон ахнул. Его пальцы дёрнулись, играя на собственных внутренностях.       — Как... глупо... — он захрипел, и кровь пузырилась у него на губах. — Ты... уже... один из нас...       — Ты уже мой, охотник, — прошептал он, и его голос капал в уши, как расплавленный воск. — Ты думаешь, это конец? Я — лишь нота в симфонии, что тебя пожирает…       Я провернул клинок, пока он не рассыпался в пепел у меня на глазах.       Его голос растворился, но песня…       Песня осталась.       Она звенела у меня в черепе, как колокольный звон перед казнью.       Как его смех.       Как обещание.       Дрожь не уходила. Но теперь она была сладкой — густой, как тёплая кровь на языке, как первый глоток вина после долгого поста.       Я поднял его лютню. Струны ещё тлели под пальцами, обжигая кожу, будто жаждали доиграть свою песню на моих нервах.       И тогда я услышал.       Далеко-далеко, за горами, за мраком, за границей между сном и явью…       Он засмеялся.       Наруто       Его смех был тише шелеста крыльев ночной бабочки, но я почувствовал его — где-то в глубине грудной клетки, там, где рёбра сходятся в тугой узел.       Он был доволен.       Мир никогда не был простым.       Демоны-менестрели — это не просто чудовища с острыми зубами и слишком широкими улыбками. Они — искушение в чистом виде. Их музыка не просто звучит — она прорастает в тебе, как чертополох сквозь трещины в камне. Чем больше душ запутывается в их сетях, тем громче становится их мелодия в этом мире. Она витает в ветре, капает с кровавых клинков, шепчется в шорохе осенних листьев.       Охотники — последний рубеж. Последние, кто ещё помнит, что такое тишина.       Но каждый убитый демон оставляет в нас часть себя.       Сначала это просто шум в ушах. Потом — обрывки мелодий, которые ты не слышал, но почему-то знаешь наизусть. Потом — сны, где ты поёшь их песни, и просыпаешься с их вкусом на губах.       Рано или поздно охотник начинает слышать музыку.       И тогда у него два пути:        Сгореть       Или стать инструментом.       Первый убитый демон. Первая чужая песня во мне. Его мелодия вползла в вены, но глубже — под рёбра, туда, где уже жила другая.       Они сплелись в дисгармонию, от которой зубы скрипели, а пальцы сами сжимались в кулаки. Я прикрыл глаза — и увидел его.       Наруто.       Он улыбался, будто знал, что я наконец-то услышал дуэт.       Порочная связь.       Ты ненавидишь их. Ты презираешь их. Ты клянёшься, что никогда не станешь ими.       Но после сотни убийств ты ловишь себя на том, что напеваешь их мотив.       И понимаешь:       Это не одержимость.       Это родство.       Я сжал лютню в руках.       Струны взвыли.       Где-то за горизонтом он снова засмеялся.       И я…       Я улыбнулся в ответ.       Тени в лесу сгустились неестественно быстро — будто кто-то подтянул ночь за ниточки, как занавес перед спектаклем. Воздух затрепетал, наполнившись предвкушением, и я знал.       Он пришёл.       Наруто сидел на обугленном пне, его пальцы — длинные, с синеватыми суставами, будто собранными из скрипичных колков — перебирали струны той самой лютни. Чёрная, с прожилками, похожими на вены, она пульсировала в такт тихому скрипу, который издавали его ногти — заострённые, полупрозрачные, как ледяные сосульки. Тот самый, что впился в мозг в ночь, когда умерла моя семья, и с тех пор грыз мою память, как червь — гнилое яблоко.       — Ты… — голос сломался, превратившись в хрип, будто кто-то провёл наждаком по моим голосовым связкам.       — Ш-ш-ш, — он приложил палец к губам, и я увидел, как кожа на них трескается, обнажая на мгновение что-то розовое, влажное, слишком похожее на внутренности куклы. — Не порти намёк ферматы, Саске-кун. Ты же знаешь, как я ненавижу фальшивые ноты.       Его глаза — золотые, с вертикальными зрачками, которые сузились в ниточки, когда я дёрнулся к мечу — скользнули по моему клинку, по нотам на моих запястьях, которые зашевелились, словно почуяв хозяина, по пятнам демонического пепла на моём плаще, оставшимся после того убийства.       — Ну что? Понравился твой дебют? — он наклонился, и шрамы на его шее зашевелились, обнажая строки проклятого текста, выжженного под кожей. — Я специально подсунул тебе того ублюдка… знал, что справишься. Хотя, — его голос стал сладким, как гнилой мёд, — ты ведь чуть не сломался, да? — его голос расслоился, как испорченная пластинка, став на мгновение то детским, то старческим.       Я вцепился в рукоять меча, но тело не слушалось. Ноты на ногах горели, будто по ним провели смычком из раскалённой проволоки. Его присутствие давило на грудную клетку, как органный аккорд в склепе, заставляя рёбра вибрировать в такт несуществующей музыке.       — Ты оставил меня в живых… чтобы мучить?       Наруто рассмеялся — звук рассыпался стеклянными осколками, царапающими барабанные перепонки.       — О-о, нет! — он вскочил, кружась в танце, и его плащ развевался, как крылья летучей мыши, отбрасывая на землю пятнистые тени.              Наруто вскинул голову, и его шея вытянулась неестественно, как у марионетки с перерезанными нитями:       — Я оставил тебя, потому что твоя кровь — это лучший камертон!       Он прыгнул вниз, но не упал — его ступни коснулись воздуха, как клавиш, и раздался жалобный писк.       — Все они слушали мои песни и теряли себя. А ты… — его пальцы впились мне в грудь, — ты играешь вместе со мной.       Внезапно его рот разошёлся до ушей, и оттуда хлынула музыка — та самая, что я слышал в ночь резни.       Его палец коснулся моего виска, и в голове взорвался огонь.       Я увидел себя — но не охотника.       Моё отражение в чёрном зеркале пело, а изо рта у него выползали ноты, как сороконожки, сплетаясь в мерзкую мелодию.              Его глаза были пусты, как у куклы, а на шее пульсировали те же шрамы-тексты, что и у Наруто.       — Это твоё будущее, — прошептал Наруто, и его голос капал в уши, как расплавленный сахар. — Ты будешь убивать их одного за другим… а потом поймёшь, что лучшая часть тебя — это я.       Реальность вернулась с тошнотворным толчком.       Я рухнул на колени, выплёвывая чёрную слизь, густую, как смола.       Наруто уже стоял на ветке выше, натягивая струну, как тетиву.       — До следующего акта, моя прекрасная месть, — он лизнул струну, и та зазвенела, как крик ребёнка, запертого в горящем доме. — О-о, и Саске?       Его глаза вспыхнули, как два крошечных солнца.       — Ты уже напеваешь мою мелодию. Проверь.       Я замер.       Он был прав.       Где-то в глубине черепа, под рёв адреналина, под стук собственного сердца… я мычал тот самый мотив.       И самое страшное?       Мне нравилось, как он звучит.

***

      Дым, гарь и прогорклое пиво — таверна «Висельный перезвон» встретила Саске знакомым удушливым пеклом. Он швырнул окровавленный плащ на пол, где пятно сразу же впиталось в гнилые доски. Сегодняшний демон бился отчаянно, превратив пещеру в адский орган — его кишки, размазанные по стенам, еще час назад вибрировали, издавая жуткий гул.       Ледяная вода в кадке обожгла кожу, но он влез в неё, не моргнув. Кровь с рук смывалась первой, обнажая кожу, испещрённую нотами — новые были красными, как свежие ожоги, старые — серебристыми, словно зажившие шрамы.       Первые появились через месяц после того убийства. Тонкие, как паутина, у щиколоток — будто невидимые струны впились в плоть и натянулись.       «Ты уже напеваешь мою мелодию. Проверь.»       Лезвие бритвы скользнуло по предплечью — ни боли, ни крови. Ноты не стирались. Они жили под кожей.       Тьма в углу комнаты шевельнулась. Саске замер, пальцы инстинктивно сжали рукоять кинжала — но нет, это лишь тень от дрожащего пламени свечи. Он выдохнул, провёл ладонью по лицу. Сухо. Горячо. Будто под кожей тлели угли, раздуваемые его дыханием.       Первый год.       Он убил их двенадцать.       Двенадцать демонов-менестрелей, оставленных как насмешливые подарки. Каждый — со своей изощрённой жестокостью.        Тот, что висел на цепях в заброшенной колокольне, с вырезанными глазами, выжег ноты-клеймо на моей спине — теперь они звенели, когда я поворачивался слишком резко.       Та, что пела колыбельную мёртвому младенцу в руках — её голос трещал, как сломанная шарманка, когда клинок Саске разорвал её горло. Она оставила трещины — будто моё горло стало фарфоровым.       После каждого убийства он рвал одежду, скрёб кожу, пытаясь стереть эти проклятые ноты, что расползались по телу, как чернильные трещины.       "Это всего лишь шрамы," — лгал он себе.       Но ночью, когда таверна затихала, они жужжали.       Тихо. Настойчиво.       Как комары в ухе.       Третий год.       Кошмары стали яснее реальности.       Я видел себя с лютней, чьи струны были из моих же жил.       А вокруг — они.       Тени родных пели, но их голоса сливались в один — мой собственный.       Все пели.       Их голоса сплетались в ту самую мелодию, что преследовала его с семи лет.       Саске просыпался с криком, зажатым в горле, и вкусом меди на языке — он в кровь кусал щёки, лишь бы не подпевать.       Пятый год.       Я начал слышать их.       Не только во сне.       В скрипе колёс телеги. В шуме дождя по крыше. В том, как мои зубы стучали в такт, когда я пытался их сжать.       В стуке собственного сердца.       Песня.       Всего несколько нот. Обрывок.       Но он ловил себя на том, что гудит их под нос, когда бреется. Что отбивает такт пальцами по столу.       Однажды, в пьяном угаре, он запел — и служанка в таверне уронила поднос, глаза её стали стеклянными, как у куклы.       Саске сбежал той ночью, оставив на столе свои последние деньги и окровавленный кинжал — он резал предплечье, чтобы заглушить музыку в голове.       Седьмой год.       Шрамы почти сошлись на груди.       Островок чистой кожи над сердцем сократился до размеры монеты. Я бился головой о стену, но это только заставляло ноты на висках пульсировать в унисон.       Саске стоял перед треснувшим зеркалом в дешёвой гостинице.       Отражение улыбалось ему.       Широко.       Слишком широко.       "Ты не жертва… ты добровольный грешник."       Он разбил зеркало кулаком.       Кровь смешалась с осколками.       А в ушах...       В ушах играл оркестр.       Сейчас.       Он сидит на краю кровати, дрожащими руками обматывая окровавленные пальцы.       Где-то за стеной хохочет пьяница.       Где-то в городе воет собака.       Где-то в моей голове Наруто смеётся. А на моих руках…       На моих руках струны уже натянуты.       В его голове Наруто аплодирует.       "Браво, мой маэстро! Браво!"       Вода почернела не от крови — она впитала тень, что клубилась под кожей, как чернила из сломанного пера. Саске наклонился, и его отражение моргнуло на секунду позже. Зрачки сузились до нотных знаков — будто кто-то процарапал их острым кончиком диезов.       Из коридора донёсся смех — звонкий, глупый, человеческий. Девчонка-служанка заглянула в дверь, прикрыв глаза от пара:       — Сэр, вам вина?       Он не ответил. Его пальцы сами забарабанили по краю кадки — выстукивая тот самый такт, что звучал в кошмарах.              Тум-тум-пауза. Тум-тум-пауза.              Как сердце перед остановкой.       Её зрачки разорвались по вертикали, превратившись в узкие щели, точно струны лютни. — С-спойте ещё… — её голос расслоился, как плохая запись. Кожа на шее заколебалась, обнажая трахею, которая вибрировала в такт его барабанящим пальцам.       Саске вскочил, обмотался грубым тряпьём (она впилась в свежие шрамы) и вышвырнул её за дверь. Тело девушки глухо шлёпнулось о стену. Потом он разбил зеркало — осколки упали в чёрную воду, как ноты, сорвавшиеся с партитуры. Он выл, зажав голову, но звук выходил... многоголосым.       А внутри уже звучал хор.       Голоса убитых демонов.       Голоса тех, кого он не смог спасти.       И громче всех — его смех, звенящий, как стакан, по которому водят мокрым пальцем.       На стене, среди трещин и копоти, кто-то когда-то написал углём:       «Беги».       Слишком поздно.       Саске поднял голову. В разбитом зеркале, среди осколков, его отражение улыбалось.       Широко.       Слишком широко.       — Спой со мной, — сказало Оно.       И он запел.

***

      Город встретил его запахом гниющих цветов — сладковатым, удушливым, как дыхание раскрытого гроба. Саске медленно шагал по мостовой. Она дышала под ногами.              Камни приподнимались, как клавиши, издавая влажные щелчки. В глиняных фонарях светляки бились о стенки, выстукивая морзянку отчаяния.       Ловят их и сажают в глину, чтобы те медленно умирали, освещая улицы.       Где-то впереди хрипло завыла гармоника, звук её был похож на предсмертный хрип.       Таверна «Плач совы» была полна. Слишком полна для такого захолустья. Люди сидели, тесно прижавшись друг к другу, словно боясь, что между ними останется место для кого-то ещё. В воздухе стоял запах пота, страха и чего-то сладковато-гнилостного.       Старуха налила вино — жидкость тянулась струйкой, как расплавленная канифоль.       — Он приходит с музыкой, — её веки моргнули несинхронно. Её глаза, мутные, как гнилые ягоды, бегали по углам. — Поёт — и к утру кто-то исчезает. Но окна закрыты, двери заперты...       Её пальцы, покрытые синими прожилками, дрожали, когда она поставила перед ним стакан.       — Вчера это была дочь мельника. Сегодня...       Стакан на столе сам зазвенел, хотя никто его не касался.       Где-то на улице разрыдалась струна.       Все в таверне замерли.       Саске выхватил кинжал прежде, чем осознал почему.       Он узнал этот звук.       Ту самую ноту, что вибрировала в его костях семнадцать лет, с тех пор как впервые услышал его голос.       «Мама, что это за песня?»       «Это колыбельная, сынок. Спи.»       Но это была не колыбельная.       Это был первый такт ада.       Внезапно все лампы в таверне погасли. В темноте кто-то завопил. Потом раздался смех — высокий, чистый, детский.       — Я пришёл за обещанным, — прошептал голос прямо у Саске над ухом.       Голос в ухе прозвучал слишком близко — будто язык, облизывающий барабанную перепонку.       Когда свет вернулся, старуха улыбалась зубами, выстроенными в нотный стан. На лбу — отпечаток губ, словно кто-то поцеловал её сквозь кожу. Она была мертва.       Саске вышел на улицу. Где-то в темноте играла музыка.       И он пошёл на её звук.       Как всегда.       Улицы города извивались, как кишки рассечённого демона. Саске бежал, спотыкаясь. Тени цеплялись за плащ липкими паузами. Воздух гудел, как контрабас с пробитой декой. Оранжевый шарф мелькнул — и тут же обернулся языком пламени, лизнувшим ноты на его запястьях.       Наруто.       Саске рванул вперёд, врезаясь в рынку трупов — здесь, в узком переулке, висели мёртвые голуби, привязанные за лапки. Их перья шевелились в такт невидимой мелодии, а пустые глазницы следили за ним. Они качались, будто танцуя канкан на невидимых струнах.       — Выходи! — его голос сорвался в хрип, обнажая ту самую фальшь, за которую Наруто всегда его высмеивал.       В ответ засмеялись.       Не перед ним.       «Ты правда думал, что сможешь убить музыку, Саске-кун?»       Голос Наруто струился по позвоночнику, как тёплая кровь из перерезанного горла певца.       «Музыка — это просто... вибрирующий воздух. А ты дышишь, не так ли?»       Саске вонзил кинжал в стену — лезвие вошло в кирпич с мокрым хлюпающим звуком, будто пронзило чьё-то лёгкое. В том месте, где секунду назад мелькнула тень с горящими глазами, теперь зияла дыра.       Но там остался лишь обугленный лист бумаги с нотами — они шевелились, как гусеницы, складываясь в знакомый мотив.       И смех.       Смех, который уже звучал в его голове, в его венах, в пульсации шрамов на запястьях.       Где-то за спиной упал голубь.       Тук.       Как первая нота похоронного марша.       На рассвете он вернулся в таверну, волоча за собой тень, слишком длинную для одного человека.       На столе у его недопитой кружки лежала свежая ветка лилии — белоснежные лепестки уже начинали чернеть по краям, будто пропитываясь чернилами.       А в бокале...       В бокале плавала чёрная нота, извивающаяся, как мёртвый паук в вине. Она звенела тонко-тонко, когда стекло дрогнуло от его дыхания.       Саске поднял бокал.       Выпил залпом.       Нота заскользила по горлу - живая, колючая, сладкая.       Где-то за окном запел соловей.       Фальшиво.       Как всегда.       Утром хозяйка таверны нашла только:       Один разбитый бокал, чьи осколки сложились в подобие скрипичного ключа.       Чёрный шрам на столе, очертаниями напоминающий открытый рот.       И пустую партитуру, где вместо нот были отпечатки окровавленных пальцев.       А на улице...       На улице внезапно зацвели все лилии в городе.       Белоснежные.       С чёрными сердцевинами.       И если прислушаться очень внимательно — они тихонько напевали.

***

      Городские стены дышали кровавыми рунами — кто-то вывел их пальцами, окуная в субстанцию густую и тёмную, как засохшая музыка. Саске провёл подушечкой пальца по одной из них, ощутив липкую сладость.       Поднёс к носу.       Мёд.       С примесью крови.       — Они тут вешали ульи, — хриплый голос, похожий на скрип несмазанных колёс телеги, заставил его обернуться.       Старик с лицом, напоминающим смятый пергамент с забытой мелодией, сидел у стены, обхватив колени. В руках он сжимал куклу — тряпичную, с пуговицами вместо глаз, будто слепую певицу.       — Пчёлы сожрали им глаза. Всем, кто подходил близко.       Саске прищурился, ощущая, как ноты под его кожей напряглись, словно струны перед ударом смычка.       — Кто "они"?       Старик захихикал, и звук этот был похож на треск ломающихся крыльев.       — Те, кто ушёл с ним. Кто услышал зов.       Он ткнул грязным пальцем в сторону заброшенной мельницы на окраине — её крылья, некогда белые, теперь почернели, будто исписанные нотами проклятых песен.       — Последнюю унесли вчера. Девочку. Рыженькую.       Ветер донёс запах мёда и тления.       А где-то вдали, едва слышно, заскрипели крылья мельницы.       Будто кто-то запустил гигантский музыкальный ящик.       Играющий похоронный марш.       Тропа к мельнице была усыпана вороньими перьями — чёрными, маслянистыми, будто обмакнутыми в ночную тьму. Саске шёл по ним, и они хрустели под сапогами, как мелкие косточки, перемалываемые в музыкальной шкатулке.       Воздух густел с каждым шагом, превращаясь в сироп. Пахло прокисшим молоком и чем-то ещё — сладким, гнилостным. Как разлагающиеся фрукты в забытом погребе. Как детство, оставшееся на дне бокала с вином.       Внезапно ветер стих.       Даже вороны замолчали, застыв на ветвях, словно ноты на партитуре.       Только мельница скрипела, будто кто-то крутил её лопасти изнутри, играя на гигантской скрипке с жильными струнами.       Дверь была заколочена крест-накрест, словно гробик для ребёнка.       Но между досок — щель.       И из неё лилась музыка.       Нежная.       Знакомая.       Мама напевала это, когда укладывала спать.       Саске замер на мгновение, ощущая, как ноты под кожей начинают резонировать с этой мелодией. Потом резко ударил плечом в дверь.       Дерево взвыло, как живое, и распахнулось, обнажив...       Тьму.       Густую.       Музыкальную.       Тьма внутри мельницы была густой, как патока — она липла к коже, заползала в уши, заставляя сердце биться в такт скрипу лопастей. Лунный свет, пробиваясь сквозь дыры в крыше, выхватывал жуткие детали.       Стены, испещрённые нотами — не чернилами, а кровавыми бороздами, будто кто-то выцарапывал их ногтями в последней молитве.       Пол, усеянный кукольными головами — все с выколотыми глазами, с одинаковыми застывшими улыбками.       И её.       Девочку.       Сидевшую на троне из пчелиных сот — золотистые ячейки сочились мёдом, стекавшим по её босым ножкам.       С пустыми глазницами.       И с улыбкой Наруто — слишком широкой, неестественной, будто кто-то разрезал ей лицо до ушей.       Трупу было пять лет.       Саске понял это сразу: по крошечным рукам, сжатым в кулачки — в левом зажат смятый цветочек — и по платьицу, вышитому ромашками — теперь почерневшими от запёкшейся крови. По тому, как её ножки не доставали до пола, качаясь в такт скрипу мельницы.       Но глаза...       Глаз не было.       Только две чёрные дыры, из которых сочилась жидкость густая, как варенье.       Саске замер.       Труп девочки дышал через дыры в рёбрах — с каждым вдохом из них вылетали чёрные перья. Её пальцы отращивали ногти-медиаторы.       Её грудь поднималась и опускалась слишком ровно, механически, как у заводной куклы. С каждым вдохом из глазниц вытекала новая струйка тёмной жидкости.       — Кто... — его голос сорвался, превратившись в хрип.       Девочка повернула голову. Слишком плавно. Как будто костей в шее не было.       — Он придёт, — её губы растянулись ещё шире. Трещины на коже раскрылись, обнажая розовую мышечную ткань. — Он уже близко. Ты слышишь?       Где-то за окном зашуршали крылья. Не вороньи — слишком многочисленные, слишком липкие.       — Он не демон, — девочка закачалась на троне, будто под невидимую колыбельную. Её пустые глазницы смотрели сквозь Саске. — Он прекрасен. Он...       Её пальцы впились в деревянные подлокотники — ногти отслоились, обнажая костяные пластинки.       — Он показал мне дыру в небе, — её челюсть упала на грудь, но голос продолжал литься из живота.       Её голос треснул, превратившись в визг, от которого в ушах лопнули капилляры.       Тёплая кровь потекла по шее Саске.       Она запела.       Это был не детский голос.       И даже не человеческий.       Девочка запрокинула голову до невозможного предела — позвоночник трещал, как ломающиеся камертоны — и из её горла полились звуки, скручивающие воздух, как раскалённые проволоки.       «Спи, моя радость, усни...»       Колыбельная.       Та самая.       Та, что пела его мать.       Но не мать.       А что-то, что сидело в теле ребёнка, растягивая его кожу изнутри, имитируя материнский голос с чудовищной точностью.       Саске выхватил меч — но знал, что уже проиграл.       Потому что узнал эту мелодию.       Потому что губы его уже шевелились в унисон.       Потому что где-то за спиной тень Наруто аплодировала, смеясь его последней, добровольной капитуляции.       А мельница скрипела.       Скрипела.       Скрипела.       Будто заводилась пружина в гигантской шарманке, готовой сыграть финальный аккорд.       Саске вцепился в голову, чувствуя, как под черепом шевелится что-то чужое. Ноты на его запястьях вспыхнули синим пламенем, прожигая кожу, оставляя на плоти партитуру из волдырей.       «Он в тебе,» — прошептал внутренний голос, и губы его шевельнулись в унисон, будто кто-то дергал за невидимые нити.       «Он всегда был в тебе.»       Девочка встала.       Её ступни не коснулись пола.       Она плыла к нему, а из пустых глазниц сыпались чёрные лепестки — сухие, хрустящие, как обугленные страницы нотных тетрадей.       — Он дарует освобождение, — её губы шевелились, но голос... голос был его. Наруто. Глубокий, бархатный, с ядом мёда на дне. — Ты ведь тоже устал, охотник?       Кинжал в руке Саске дрожал, подпевая внутренней дрожи.       Убить её?       Это будет милосердие.       Но тогда...       Тогда он проиграет.       Он станет тем, кого ненавидит.       Тем, кем уже стал.       Девочка коснулась его лба.       Её пальцы горели, оставляя на коже отпечатки в виде скрипичных ключей.       — Послушай... — она прошептала его голосом, и в нём звенели триста лет тоски. — Разве это не прекрасно?       И в этот миг всё стало ясно.       В её пустых глазницах отражался он сам.       С нотами вместо зрачков.       С слишком широкой улыбкой.       Саске вышел на рассвете.       За спиной трещал костёр — мельница горела, унося с собой девочку и её песню. Пламя лизало небо, оставляя на нём нотные знаки из дыма.       Но в ушах...       В ушах звучал хор.       И один голос выделялся яснее остальных.       Саске осознал — его лёгкие горят в унисон.       «Добро пожаловать домой, маэстро.»

***

             Наруто на опушке не отбрасывал тени. Вместо этого земля под ним пульсировала, как барабанная мембрана.       — Скоро начнётся новый акт, — прошептал Наруто, и его слова зазвучали в такт пению птиц. — Ты готов к своему соло?       Саске не ответил.       Его горло уже пело — голосовые связки вибрировали сами, как струны, натянутые между двумя мирами.

***

      Город дышал чёрным дымом, выдыхая его через зияющие оконные проёмы, словно гигантские нотные станы, исписанные копотью. Саске шагал по пульсирующим камням мостовой — они вздымались и опадали под ногами, как клавиши демонического органа, играющего похоронный марш. Воздух был густым от сладковатого запаха горелой плоти, приправленного нотками мёда и...       Смеха.       Того самого, что вился в его ушах последние семнадцать лет, цепляясь за извилины мозга крючковатыми музыкальными знаками.       Тень метнулась в переулке — оранжевая вспышка, как язычок пламени, вырвавшийся из нотного листа ада.       Одёргивая плащ, Саске ворвался в узкий проход между домами. И замер.       Перед ним стоял ОН.       Наруто.       Его золотые глаза светились в темноте, как фонарики из детских кошмаров — те самые, что зажигались в конце коридора, когда ты понимал: это не фонарики, а зрачки, следящие за тобой.       — Ну вот и встретились, маэстро, — его голос струился, как тёплый мёд по лезвию бритвы, сладкий и готовый перерезать горло.       Саске вскинул кинжал, но рука предательски дрожала, выдавая то, что он так тщательно скрывал:       СТРАХ       ЖАЖДУ       ПРИЗНАНИЕ       — Я убью тебя, — слова звучали фальшиво, как расстроенная виолончель в руках дилетанта.       Наруто рассмеялся — и звук этот просочился под кожу, заполнил грудную клетку, заставил сердце биться В ЕГО РИТМЕ.       — Ты уже убивал меня, — он сделал шаг вперёд, его тень поглотила Саске целиком, как фермата поглощает последний звук перед тишиной. — Каждый раз, когда закрывал глаза. Каждый раз, когда слышал мою песню в стуке колёс...       Он наклонился, и его дыхание обожгло щёку:       — Так кто кого на самом деле убил, дитя моё?       Где-то рухнула горящая балка — её падение отозвалось в груди глухим ударом, как крышка рояля, захлопнувшаяся над пальцами пианиста.       А они стояли лицом к лицу:       Охотник и Демон.       Жертва и Палач.       Ученик и Маэстро.       Два аккорда в одной проклятой симфонии.       И весь город вокруг ПЕЛ.       Саске понял ужасную правду.       Он ЗНАЛ эту мелодию.       Не просто слышал — она ЖИЛА в нём.              Струилась по венам вместо крови.       Дребезжала в костях, как струны на расстроенной лютне.       — Что ты со мной сделал?!       Наруто улыбнулся. СЛИШКОМ ШИРОКО. СЛИШКОМ МНОГО ЗУБОВ — острых, как диезы на партитуре.       — Я? Ничего, — его пальцы, длинные, с синеватыми суставами, коснулись клинка. Сталь рассыпалась в чёрный пепел, как ноты сгоревшей оперы. — Это ты сам пришёл. Сам слушал. Сам...       Губы, треснувшие, как старый лак на скрипке, почти коснулись уха:       — ...полюбил.       Где-то вспыхнула церковь — пламя лизало стены, освещая их лица: одно, искажённое мукой осознания, другое — сияющее торжеством капельмейстера.       Наруто отступил на шаг, его оранжевый шарф трепетал, как язычок пламени на ветру.       — Беги. Пока можешь.       Но Саске не двигался.       Потому что впервые за семнадцать лет...       Он НЕ ХОТЕЛ убегать.       Кровь стучала в висках, сливаясь с ритмом ТОЙ САМОЙ мелодии. Где-то внутри, в самой глубине, где когда-то жила ненависть, теперь пульсировало НЕЧТО ИНОЕ.       ПРИЗНАНИЕ       ПРИНЯТИЕ       ГОЛОД       Саске поднял руку — не для удара, а для ПРИКОСНОВЕНИЯ.       Наруто замер, его золотые глаза расширились — впервые за триста лет ИСКРЕННЕ УДИВЛЁННЫЕ.       — Я... — голос Саске сорвался, превратившись в хриплый шёпот.       Церковь рухнула с оглушительным рёвом, осыпая их дождём искр-нот.       Наруто растворился в дыму, как последний звук затихающего рояля.       Оставив после себя:       Запах - мёд и пепел, смешавшиеся в удушливую патоку.       Звук - ту самую мелодию, что теперь пульсировала в его груди.       Выбор - гнаться...       Или сдаваться...       Саске стоял среди пепла, а его тень ЖИЛА СВОЕЙ ЖИЗНЬЮ — изгибалась, как виолончелист в агонии, её пальцы дирижировали невидимым оркестром.       Где-то вдали, за границей между сном и явью — ОН смеялся.       И этот смех...       Этот смех звучал ВНУТРИ.       Саске поднял голову.       Звёзды этой ночью были особенно яркими — будто кто-то проткнул небо смычком, и сквозь дырочки сочился свет ИНОГО МИРА.       ЕГО МИРА.       ИХ МИРА.       Он сделал шаг.       Навстречу.       Потому что выбор - это иллюзия.       А музыка...       Музыка НИКОГДА НЕ ВРЁТ.

***

      Сон пришёл к Саске впервые за три недели — тяжёлый, липкий, как канифоль на смычке.       И принёс с собой ЕГО.       Наруто сидел на краю кровати, перебирая струны лютни с грифом из человеческой бедренной кости. Его пальцы — СЛИШКОМ ДЛИННЫЕ, С ОСТРЫМИ НОГТЯМИ-МЕДИАТОРАМИ — двигались беззвучно, но каждая нота ВПИВАЛАСЬ в виски Саске, как раскалённые иглы.       — Спи, моя прекрасная месть, — Наруто наклонился, и его волосы пахли гарью и прокисшим мёдом. — Разве ты не устал?       Саске хотел вскочить, но тело не слушалось — будто кто-то наполнил его РАСПЛАВЛЕННЫМИ НОТАМИ.        — Уйди.       Наруто рассмеялся, обнажив длинный клыки — звук ПРОСАЧИВАЛСЯ в уши, как вино сквозь треснувший бокал.        —Я? Но я же только в твоей голове. Или... - его пальцы коснулись губ Саске, оставив шрам-скрипичный ключ. — Ты уже забыл, как сам напевал мои песни?       Саске замер в оцепенении, когда лицо Наруто неожиданно оказалось слишком близко. Его золотые глаза без зрачков — как монеты на веках мертвецов, в упор смотрели на Саске.       — Моя месть так прекрасна в лунном свете, — прошептал Наруто, ласково касаясь отросших волос Саске.       Саске зашипел и попытался вырваться из этого странного состояния, но у него ничего не получалось, будто его тело сковали цепями и намертво приковали к кровати. Получилось разве что повернуть голову, и зрачки Саске в ужасе расширились.       Комната, в которой он заснул, преобразилась. Теперь все её стены были увешаны зеркалами, большими и маленькими, но все они были отполированы до блеска. На их фоне заметно выделялось то, что стояло прямо напротив кровати.              Большое зеркало в резной позолоченной раме, в котором сейчас отражались они — напуганный и злой охотник и демон. Демон, что почти украл душу охотника.       Из под кровати доносится скрип — будто под ней сидит ещё один демон и перебирает своими когтями струны из жил своих жертв.       Наруто одним движением стянул одеяло с Саске и замер. Его губы раздвинулись в неестественно широкой улыбке, когда он рассматривал шрамы-ноты на теле Саске.       Наруто провел подушечкой пальца в области сердца. Там, где оставался единственный островок чистой и нетронутой кожи.       — Это место, — Наруто ткнул прямо в центр этого островка когтем, — будет занято мной.       Наруто склонился и провёл языком по этому самому месту, и кожа Саске мгновенно покрылась мурашками от контраста температур. Пальцы Наруто были ледяными, но вот его язык... Он был горячим, почти обжигающим. Казалось, что от этого прикосновения на теле Саске останутся ожоги.       — Что ты делаешь?! — шипел Саске, пытаясь вырваться. — Я убью тебя, слышишь?! Вырву твоё сердце и скормлю его псам!       — О, мой Саске-кун, если ты так хочешь моё сердце, то я вырву его сам для тебя. Только попроси. Правильно попроси... — Наруто продолжал выводить своим длинным языком узоры на бледной коже охотника, поднимаясь все выше, к шее. К жилке, что нервно билась под кожей, желая вырваться. Вот только куда? На свободу, подальше от демона? Или же к демону?       Когда Наруто подобрался к этой самой жилке, Саске вздрогнул и во все глаза уставился на демона. Наруто смотрел на него и улыбался. Но не так как обычно, а почти по-человечески. Нежно, без ухмылки или издевки.       Наруто схватил Саске за подбородок и развернул к себе, яростно впиваясь в его губы, кусая их. В этот момент Саске овладела такая ярость, что он изо всех сил укусил нижнюю губу Наруто, практически отрывая её с мясом. Но демон лишь посмеялся, ненадолго оторвавшись от охотника.       — Ты ведь хочешь этого, Саске. — Наруто улыбался, а нижняя губа, что секунду назад была разодрана, уже практически зажила. — Ведь мы в твоей голове, — казалось, что демон шептал это прямо в мозг Саске. — Мы в твоих мыслях.       — Это не так! Это ты! Это снова всё ты...       — Если ты хочешь так думать, то пожалуйста. Вы, людишки, часто внушаете себе то, что хотите слышать. — Наруто медленно проводил своим когтем по телу Саске.       Аккуратно провел по нервно бьющейся жилке, плавно перешёл к основанию шеи, на мгновение сдавив её в кольце своих пальцев. Саске напрягся под этими движениями и гнал от себя все мысли. Кроме одной...       “Это всё сон, просто сон. Страшный, кошмарный...       желанный...”       Наруто же не останавливался и обвёл сосок, на мгновение сжав его. От каждого движения тело Саске покрывалось мурашками, каждый волосок на теле приподнялся от этих ощущений, что он испытывал, когда демон касался его.       Неправильных, неестественных...       Но при этом самых необходимых...       Когда Наруто добрался до паха, Саске пробила крупная дрожь. Дрожь ярости, волнения, предвкушения...       Кровь в венах Саске отзывалась на прикосновения Наруто и пульсировала в такт демонического сердцебиения.       Тук-тук. Тук. Тук-тук       Хотелось кричать от разрывающих его чувств, но горло сдавило, будто ноты застряли и никак не могли решить, куда же им направиться: на выход вместе с криком или же провалиться и раствориться в глубине тела.       Наруто мягко обхватил его член и впился в губы с новым поцелуем. Мелодия под кроватью стала громче и быстрее, её звуки разносились по комнате, заполняя собой всё.       В голове мыслей почти не осталось, да и те, что остались, пытались вырваться.       Саске пытался сжать бедра, пытался вырвать руки из невидимых оков и сбросить с себя чужую руку, но тело было таким же не подвластным, что и раньше. Мышцы скрипели от напряжения, но так и не сдвинулись с места. Охотник попытался снова укусить демона. Но одно и то же не работает дважды...       Наруто сжал покрепче подбородок Саске и проник в его рот своим языком. Саске пытался сопротивляться, пытался вырваться из этого захвата. Но его тело предательски отзывалось на каждое движение. Дрожью, мурашками, учащённым дыханием и сердцебиением, что билось в такт мелодии...       Наруто медленно двигал рукой, доставляя мучительное удовольствие, которого Саске не должен был испытывать.       Но за столько лет хотелось почувствовать себя, если не любимым, то хотя бы желанным?       Только сегодня, только в эту ночь, только в этом сне... Позволить себе побыть кем-то, кроме охотника?       И Саске ответил... Ответил так, как мог только он. Сначала неуверенно. Но с каждым последующим движением губ, с каждым непроизвольно вырвавшимся стоном, он становился всё настойчивее и требовательнее...       “Ещё, ещё, поцелуй меня ещё,” — молил Саске в своей голове.       Наруто же, заметив сменившийся настрой партнера, улыбнулся в поцелуй и обхватил Саске за талию, прижимая к своему телу. На фоне Саске оно казалось просто ледяным.       Этот контраст температур вызывал непередаваемые эмоции. Хотелось касаться больше, требовательнее, грубее. И в этот миг, вместе с желанием касаться, Саске почувствовал, как его тело освободилось.       Саске пошевелил рукой и грубо схватил Наруто за его длинные волосы.       — Так это всё-таки был ты, — сказал Саске, оттянув от себя демона.       Наруто лишь улыбнулся, и в мозгу Саске взорвался голос демона. Голос Наруто, но при этом не совсем его. Это было похоже на переплетение нескольких голосов в единую песню.       “Ты сам освободил себя, когда принял свои желания...”       Саске ухмыльнулся и притянул демона к себе, вгрызаясь в его губы; капли демонической крови смешивались в их ртах.       Но обоим было плевать на это. Они наслаждались этими мгновениями, пусть даже это всего лишь сон. Пусть на утро Саске будет ненавидеть себя ещё больше. Но это сейчас так не важно...       Они исследовали тела друг друга, впервые ощущая их так близко друг к другу. Наруто вклинился меж ног Саске, раздвигая их. Оторвавшись от измученных губ Саске, Наруто улыбнулся.       — Сегодня ты станешь навсегда моим... — прошептал Наруто и просунул руку меж разведённых ног Саске. Огладив его бледные бедра, покрытые шрамами-нотами, Наруто слегка сдавил их когтями. Темная кровь каплями просачивалась сквозь ранки, окрашивая всё в красный. Это не было больно. Это было волнующе...       Добравшись до ягодиц, Наруто облизнулся и резко развернул Саске. Теперь он стоял на четвереньках и смотрел прямо в то самое большое зеркало.       Лицо Саске пылало, по подбородку медленно стекали капли крови, перемешанные со слюной, по бедрам также стекала кровь, а Наруто...       Наруто возвышался над ним в своём дьявольском великолепии. Он улыбался, и его золотые глаза смотрели только на Саске. Он наслаждался стыдом охотника и его похотью.       И это было так прекрасно в своём извращенном величии, что Саске забыл обо всём на свете и любовался картиной, что ему позволили увидеть.       Наруто медленно облизнулся, показывая свой длинный язык, и Саске сглотнул.       Демон медленно провел кончикам когтей по ягодицам охотника и в следующий миг резко склонился.       Саске вздрогнул, когда почувствовал тепло дыхания прямо напротив своего ануса. Но это оказалось ничем по сравнению с тем, что было дальше.       Горячий язык размашисто прошелся по всем чувствительным нервным окончаниям, и Саске пробила крупная дрожь. Вздох удовольствия вырвался против его воли, и Саске прикусил губу в попытках сдержаться.       — Мой охотник такой вкусный... — шептал Наруто, ненадолго отвлекаясь от своего занятия. В этот момент Саске ловил краткую передышку, прежде чем снова провалиться в пучину огня.       Язык демона был горячим и влажным. Он прошёлся вокруг ануса, дразня, но пока не проникая внутрь, только чуть надавливая.       — Расслабься, малыш, тебе будет приятно, — мурлыкал демон.       И в этот момент его язык проник внутрь. Всего лишь кончик, но внутри Саске, казалось, в этот момент произошёл взрыв. Язык Наруто мягко, но настойчиво надавливал на мышцы и упорно проникал в жаркую глубину.       Когда язык вошёл наполовину, Саске, не сдерживаясь, застонал. Это было ошеломительное чувство, не поддающееся описанию.       В момент, когда язык Наруто был полностью внутри, Саске уже тяжело дышал. Его ноги мелко тряслись, а в отражении он видел себя, но другого. Глаза этого Саске лихорадочно блестели, рот был открыт, выпуская наружу кучу непристойных звуков, а грудь лихорадочно вздымалась, будто Саске пробежал без остановки целый день.       Наруто же самозабвенно вылизывал охотника изнутри, его пальцы поглаживали бока Саске, царапая их и оставляя ещё больше кровавых дорожек.       Когда Наруто решил, что хватит, Саске уже еле стоял на ногах. Они всё норовили разъехаться и уронить своего хозяина.       — Мы только начали, а ты уже еле держишься, — ухмыльнулся демон. — Тебе стоит больше тренировать свою выносливость. На будущее... — последнюю фразу Наруто проговорил рядом с мочкой уха Саске.       — Что ж, думаю теперь пора переходить к главному.       Саске во все глаза смотрел в отражение, как Наруто поднял правую руку и его когти начали распадаться на ноты до тех пор, пока не остались совсем короткие ногти.       — Так нам будет удобнее, — ухмыльнулся демон и принялся вылизывать свои длинные пальцы, не отрывая взгляда от глаз Саске.       Охотник тяжело сглотнул.       Демон же приставил обильно смоченные пальцы к анусу Саске и принялся постепенно вводить их в податливое тело. Саске чувствовал, как длинные пальцы входят в него, заполняя его естество.       Ощущения были не особо приятными, но Наруто старался отвлечь его, надрачивая член Саске и прикусывая его загривок. Боль смешалась с удовольствием. Саске не мог понять, было ли ему хорошо или всё же больно. Но в этой смеси было что-то особенное. Что-то запретно прекрасное.       Саске не заметил, в какой момент в него спокойно стали входить три пальца демона, да это и не было особо важно. Но вот момент, когда они покинули его тело, Саске ощутил прекрасно.       Пальцы, что секундой ранее дарили наслаждение, неожиданно пропали, оставив Саске с пустотой внутри.       В момент, когда Саске уже хотел было начать молить о том, чтобы его снова заполнили, Наруто перевернул его на спину.       Глаза Наруто ярко светились в темноте и манили. В это мгновение в голове Саске что-то щелкнуло, и он обнял демона за шею, притягивая к себе и вовлекая в новый поцелуй. Хотелось всего и сразу. Хотелось чувствовать руки Наруто на своём теле, его язык и пальцы, что подарили ему столько наслаждения, его взгляд, что ласкал без касаний.       Настолько увлекшись поцелуем, Саске и не заметил сперва, как к его анусу приставили головку члена. Наруто плавно вошёл до середины и замер, слизывая с лица Саске слёзы, кровь и тонкую ниточку слюны. Это было так нежно и так порочно, что хотелось кричать.       И когда Наруто резко вошёл до конца, Саске не смог сдержать этот крик. В этот же момент раздался глухой удар — будто кто-то закрыл крышку рояля.       Если до этого казалось, что произошёл взрыв, то сейчас это было рождение сверхновой. Это было ярко и безумно. Это было то, чего хотелось ещё и ещё.       Саске обхватил Наруто ногами, и тот задвигался. Сначала медленно, но с каждым толчком наращивая темп. Наруто втрахивал Саске в кровать, он же в свою очередь, не сдерживаясь, кричал и впивался своими ногтями в спину демона, разрывая её.       Звуки мелодии смешивались с их голосами и это было так пленительно-прекрасно.       Его пальцы впивались в кожу Наруто слишком глубоко — будто плоть была лишь тонким пергаментом над бездной. Под ногтями застревали золотые чешуйки, оставшиеся от демонической сущности.       Воздух между их ртами становился вязким, как нагретый мёд. Наруто выдыхал дым — не едкий, а сладковатый, с привкусом пережжённых нот. Когда Саске пытался вдохнуть глубже, тот намеренно перекрывал ему воздух, прижимаясь губами к его шее — и тогда лёгкие сжимались, выдавливая из горла хриплый звук, похожий на скрипку впредсмертной агонии.       Тонкая ниточка слюны тянулась между их губами неестественно долго, образуя золотистые нити. Когда Наруто слизывал её с подбородка Саске, на коже оставались ожоги в форме нот. А когда Саске в ответ кусал его за нижнюю губу — их смешанная слюна темнела, становясь похожей на музыкальные чернила.       Наруто на вкус был кислым у основания языка, горьким — в складках нёба и сладким — на кончике клыков. Когда Саске провёл языком по его нёбному своду, рот заполнился вкусом минорного аккорда — тот самый, что звучал в его кошмарах.       Смесь горелой кожи и сырой земли смешались между собой. Но было что-то ещё, что-то третье. И это что-то пахло как нечто цветочное, но при этом гнилое — будто лилии в гробу. Каждый раз, когда Наруто вдыхал у его шеи, запах становился гуще, пока Саске не начинал видеть его — фиолетовые волны, окутывающие их.       Губы сами шепчут: «Не останавливайся,» — голосом, который Саске не узнаёт.       Но и Саске в этот момент было плевать абсолютно на всё. Лишь бы демон не останавливался, лишь бы продолжал касаться и вколачиваться в его тело.       Когда Саске был уже близок к разрядке, Наруто резко остановился. Саске замычал, не понимая, что произошло, а демон улыбался, и охотник видел в отражении его глаз себя. С пылающими щеками, лихорадочно блестящими глазами и с блаженной улыбкой на устах.       — А теперь, охотник, если ты хочешь дойти до конца и кончить, продолжи сам, — Наруто нахально улыбнулся и вышел из Саске.       Через пару секунд он уже расслабленно сидел, опираясь на спинку кровати. Его стоящий член приманивал к себе взгляд Саске, гипнотизировал, и охотник не стал сопротивляться.       Саске на четвереньках подполз к демону и уже хотел перекинуть ногу через Наруто, чтобы сесть лицом к нему. Но Наруто остановил его.       — Не так, мой мальчик, — Наруто указал на зеркало, — лицом к нему.       — Но...       — Делай, — резко прервал его Наруто, и Саске подчинился.       Развернувшись, Саске перекинул ногу через талию Наруто и поднял взгляд, сразу же натыкаясь на зеркало.       Зеркало, в котором Саске падает на самое дно своей жизни.       И ему это нравится...       Саске улыбнулся себе и Наруто, что пристально следил за ним, и плавно опустился на член демона. Теперь ощущения были немного другими. Сейчас Саске мог сам задавать темп и контролировать как глубину проникновения, так и угол.       Саске не понял, что случилось, но в какой-то момент он обнаружил себя сидящим лицом к Наруто, а зеркало теперь висело над спинкой кровати. Саске вцепился в плечи Наруто и начал двигаться, медленно и аккуратно. Но он вошел во вкус. Позвоночник Саске скрипел, как смычок — по старым струнам.       Стоны срывались при каждом толчке, Саске царапал плечи Наруто и в следующий момент слизывал выступившую кровь. На вкус она была как гранатовый сок. Кислой, но при этом бодрящей: хотелось больше, хотелось ещё. И Наруто щедро делился с ним.       Их языки переплетались в страстном танце, однако, непонятно кто из них вёл этот танец, да оно и не важно. Главное, что это они, они вместе. Вместе тонут в этой мелодии и в их грехе.       Когда Саске был уже на грани, мелодия изменилась. Он узнал её, но уже не мог остановиться. В зеркале теперь отражалась его семья.       Мать, которая пела одну из своих любимых песен, но вот только у неё не было рта, а из глаз текли черныё слёзы. Во взгляде, с которым она смотрела на сына, застыл немой вопрос: “Как ты мог предать нас?”. И когда Саске на короткий миг пришёл в себя и хотел остановиться, Наруто схватил его за бедра и принялся с новой силой трахать его, выбивая все мысли, вновь погружая в наслаждение.       Стоило Саске снова поднять взгляд на зеркало, как он увидел своего отца, дирижирующего оркестром из трупов.       Да, он был располовинен и кровь продолжала течь, но это не мешало ему дирижировать. Множество трупов с музыкальными инструментами играли мелодию, ту самую, что пела мать. Многие из них были жителями их вырезанной деревни.              Деревни, в которой они когда-то жили, но теперь оттуда в живых остался только Саске.       И вот, наконец, Саске кончил, а следом за ним — и Наруто.       — Это не кошмар, — шепчет Наруто, впиваясь зубами в его плечо. — Это обещание.       Саске вздрогнул, просыпаясь впоту.       Комната была пуста.       Но...       Постель залита чёрно-золотой кровью.       На столе стоял стакан воды — поверхность рябила В ТАКТ.       В ТАКТ МЕЛОДИИ, что он напевал во сне.       Он поднял дрожащие руки.       На запястьях — НОВЫЕ НОТЫ.       СВЕЖИЕ.       ТОЛЬКО ЧТО ЗАПИСАННЫЕ.       А на шее — свежий укус в форме скрипичного ключа.       А где-то за окном...       Кто-то насвистывал знакомый мотив.       И Саске УЗНАЛ этот голос.       СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ.       Ледяная вода стекала по лицу, но не могла смыть правду.       В треснувшем зеркале он увидел тени под глазами — фиолетово-синие, как нотные знаки, вырезанные ножом.       Губы, шевелящиеся сами по себе — беззвучно выводящие проклятый мотив.       Ноты на запястьях — пульсирующие синим, как светляки под кожей.       Кулак обрушился на зеркало.       Стекло треснуло паутиной, но ОТРАЖЕНИЕ НЕ ИЗМЕНИЛОСЬ.       Треснувший Саске УЛЫБНУЛСЯ — слишком широко, обнажая острые клыки, которых у него не было.       — Ты разбиваешь зеркала, но не меня, — прошептало отражение ГОЛОСОМ НАРУТО. — Потому что я теперь там, где твои кости. Где твоя кровь. Где...       Палец ткнуло в стекло напротив его груди.       ТУК-ТУК.       ТУК-ТУК.       В такт.       НЕ ЕГО СЕРДЦУ.       А ТОЙ МЕЛОДИИ, что теперь жила в нём.       Вода в раковине окрасилась в синий.       Где-то упала капля.       КАП.       Как первая нота нового, УЖАСНОГО произведения.

***

      Туман висел над водой плотными нотами, застывшими между небом и гниющими портовыми сваями. Воздух был густым от запаха морской соли, смешанной с железным привкусом крови. Демон, прижатый к мокрым камням, хрипел, выплёвывая обрывки мелодий вместе с кровавой пеной. Его пальцы с когтями-медиаторами скребли по камням, пытаясь извлечь последний аккорд — звук получился хриплым, как скрип несмазанных дверных петель.       И тогда...       Саске запел.       Всего две ноты.       Низкая, густая, как дёготь, стекающий по стенкам бочки.       Высокая, звенящая, как разбитая бутыль из-под вина.       Звук прорезал туман, оставив после себя вибрирующий след в воздухе.       Демон замолк. Его жёлтые глаза с вертикальными зрачками — точь-в-точь как у кошки, увидевшей собственное отражение в луже, — расширились в немом ужасе.       — Ты... ты уже...       Клинок вошёл в горло, заткнув его навсегда. Но в тишине, что последовала за смертью, звучал только один голос. Его собственный. Он стоял над трупом, дрожа. Не от страха. От восторга.       Потому что впервые за семнадцать лет...       Он чувствовал музыку.       Как пульсацию в венах, будто по ним бежали крошечные восьмые нотки.       Как дрожь в кончиках пальцев, словно они сами превращались в медиаторы.       Как сладкий ужас в основании черепа, где теперь жил дирижёр его кошмаров.       И она была прекрасна.       Где-то в тумане засвистели. Сначала один. Потом другой. Потом целый хор. Голоса демонов-менестрелей, узнавших своего.       Саске поднял голову. На губах играла улыбка. Та самая. Слишком широкая. А в порту...       В порту волны бились о камни в такт его новому сердцебиению.       И где-то вдали, на краю пирса, стоял он — оранжевый шарф развевался, как язычок пламени.       Аплодируя.

***

      Лезвие бритвы дрожало в пальцах, отражая тусклый свет керосиновой лампы – свет колыхался, будто дирижируя тенью на стенах. Саске стоял перед потрескавшимся зеркалом в комнате, где обои отслаивались, как старая кожа. Его грудь обнажена – там, прямо над сердцем, пульсировала нота. Его нота.       Прекрасная.       Живая.       Признание.       Сталь впилась в кожу. Кровь не была красной - она струилась чёрной, как тростниковые чернила, оставляя на коже узоры, будто невидимый переписчик записывал новую партитуру.       – Вон! – его голос разорвался на хрип, превратившись в диссонанс. – Вон, вон, вон!       Но чем глубже он резал, тем громче звучала музыка. Вода в раковине начала вибрировать, создавая идеальный резонанс.       Голос Наруто просочился сквозь трещины в штукатурке:       «Зачем сопротивляться, маэстро?»       Шёпот обвил его шею, как шёлковая петля диезов.       «Ты же наконец услышал истинную гармонию.»       Саске взвыл, ударив кулаком в зеркало. Осколки упали в раковину с мелодичным звоном, но его отражение осталось – улыбающееся. С золотыми глазами.       Он отпрянул, осознав, что музыка в его голове не чужая – она выросла из его собственных костей.       Он напевал её добровольно – губы сами складывались в нужные формы.       И самое страшное:       Страх исчез. Осталась только жажда продолжения.       Утром он нашёл бритву – сломанную пополам, будто перерезавшую невидимую струну, кровь – высохшую и превратившуюся в ноты на полу, сложившиеся в тот самый мотив. И себя – напевающего вполголоса, пока вода в раковине медленно окрашивалась в цвет индиго.       За окном пролетела ворона, каркнув в идеальном интервале. А на его груди, над сердцем, нота зажила — тонким серебристым шрамом. Играющим. Живым.       Его.

***

      Дождь бил в витражи часовни, окрашивая каменный пол в кроваво-рубиновые тона. Капли, стекающие с плаща Саске, оставляли после себя не лужи, а нотные знаки — чёрные, маслянистые, пульсирующие в такт его дыхания.       Какаши поднял голову. Его единственный видимый глаз отражал не только пламя свечи – в глубине зрачка плясали огоньки, будто кто-то разжёг костёр прямо в его черепе.       – Ты опоздал ровно на семь тактов, – его голос скрипел, как старая грампластинка.       Саске шагнул вперёд. Клинок за спиной застонал, как струна, перетянутая до предела.       – Ты знал. С самого начала.       Какаши медленно поднял руку. Его пальцы были испещрены нотами-шрамами, будто кто-то использовал кожу как партитуру.       Повязка упала.       Там, где должен был быть глаз — пустота.       Не слепота.       Пауза.       Фермата, растянутая на десятилетия.       – Он не просто поёт, Саске... – Какаши провёл пальцем по векам, и из пустых глазниц полились звуки – визгливые, как скрип несмазанных колёс телеги. – Он переписывает нас. Ноту за нотой. Пока не останется только...       Зеркало в его руках было старым, намеренно потрескавшимся – трещины образовывали скрипичный ключ.       В отражении Саске увидел свои глаза – золотые прожилки уже сплетались в аккорды, зрачки сужались до знаков стаккато. Губы – приоткрытые, шепчущие тот самый мотив, что звучал в его кошмарах. Но теперь – в унисон с дыханием Какаши. Тень – Наруто обвился вокруг его шеи, как виолончельная струна, готовая затянуть петлю.       Он швырнул зеркало. Осколки не упали — они застыли в воздухе, продолжая отражать его новое лицо.       Какаши встал. Его меч зазвенел – звук был слишком чистым, слишком человеческим, будто последний крик утопающего в море шёпота.       – Я могу дать тебе тихую смерть. Прервать мелодию.       Саске засмеялся.       Его голос расслоился.       Верхний регистр – его собственный, срывающийся.       Нижний – глубокий, бархатный, знакомый.       – Ты действительно веришь, что это остановит музыку?       Его рука сама потянулась к горлу – не чтобы защититься, а...       Чтобы дирижировать.       Пальцы сжались – и воздух затрепетал, зазвучав голосом, которого у Саске никогда не было.       Какаши замолчал.       Потому что узнал эту мелодию.       Ту самую.       Которая сожрала его отряд.       Его прошлое.       Его человечность.       – ...значит, уже поздно.       Саске шагнул вперёд.       Его тень растянулась, сливаясь с силуэтами на стенах – хором теней, которые всегда пели в унисон с Наруто.       – Нет, – он улыбнулся, и в этой улыбке не осталось ничего, кроме музыки. – Это только увертюра.       Где-то за окном грянул гром.       Или аплодисменты.       Но разницы уже не было.       Саске резко проснулся и схватился за голову, она раскалывалась, и в самой глубине черепа продолжала назойливо звучать мелодия.       – Это не правда, этого никогда не случится. – Саске медленно раскачивался из стороны в сторону, солёные дорожки слёз медленно катились по впалым щекам, а шрамы-ноты продолжали пульсировать в такт.

***

      Руины дома дышали пеплом. Каждый вдох Саске обжигал лёгкие, наполняя их горьким вкусом детства, превращённого в прах. Он шагал по обугленным балкам, и с каждым шагом земля стонала под ним, будто не желая отпускать последнего живого свидетеля.       А потом он увидел его.       Наруто сидел на остатках камина, перебирая струны лютни, чей гриф был выточен из бедренной кости – слишком длинной, слишком тонкой, чтобы быть человеческой. Его пальцы скользили по струнам, но звука не было.Только тишина, густая, как трупный воск.       – Я знал, что ты придёшь, – он не поднял глаз, но его улыбка расползлась, как трещина по стеклу, обнажая слишком белые, слишком острые зубы. – Всё-таки дом зовёт сильнее, чем ненависть, да?       Саске не ответил. Его пальцы сжали клинок, но не вытащили – будто сама сталь стыдилась своего бессилия.       Наруто вздохнул, как дирижёр, разочарованный фальшивой нотой, и поставил ногу на груду камней, где когда-то стоял семейный алтарь.       – Ну ладно. Выбирай. Убьёшь меня – мои песни умрут. И твоя душа тоже. Оставишь в живых – я буду петь только для тебя.       Он наклонился, и его дыхание обожгло Саске щёку – сладкое, как гниющий мёд:       – Третий вариант не предусмотрен.       Саске рванулся вперёд. Не за мечом. За горлом.       Пальцы впились в кожу Наруто, но тот не сопротивлялся – лишь закачался, как тростник на ветру, и засмеялся сквозь хрип.       – Ты... Ты намеренно оставил меня в живых?!       Наруто закашлялся, и кровь брызнула на его подбородок – чёрная, густая, как музыкальные чернила.       – Я оставил тебя... чтобы ты вырос.       Его рука притянула Саске ближе, и вдруг... Они танцевали. Не как враги. Как партнёры.       – Чтобы стал достойным меня.       Где-то вдали рухнула последняя балка. Искры взметнулись в небо, как ноты, сорвавшиеся со страницы.       Саске вырвался из объятий Наруто, отшвырнув его в стену из обугленных икон.              Демон ударился спиной о лик святого, и золотые глаза вспыхнули ярче – будто кто-то поднёс спичку к пролитому маслу.       – Ты думал, я приду сюда, чтобы договариваться? – голос Саске раздвоился: в нём звенел и его собственный крик, и эхо демонического хора, что теперь жил в его рёбрах.       Наруто медленно поднялся, смахивая пепел с рукава. Его пальцы оставляли кровавые полосы на ткани.       – Нет. Ты пришёл, чтобы признать.       Он щёлкнул пальцами. И локация смеенилась. Вместо разрушенного дома они оказались в заброшенной церкви.       Стены запели.       Церковь дышала. Её стены, некогда белые, как кости праведников, теперь почернели от копоти и демонических рун. Витражи, разбитые в давнем пожаре, отбрасывали на пол кровавые узоры – ноты, пляшущие в лунном свете. Они шевелились. Ждали.

***

      Какаши вошёл без звука. Его плащ, пропитанный запахом дыма и старых проклятий, оставлял за собой след из пепла. Он знал, что уже опоздал. Но охотники не уходят, не оставив последнего удара.       — Саске.       Голос сорвался в хрип. Перед ним, в кольце теней, стояли двое.       Наруто обнимал Саске сзади, впившись пальцами в его плечи, как в струны лютни. Его золотые глаза светились в полутьме, зрачки – узкие, как нотные знаки. А Саске…       – Боги, что они сделали с тобой?       Кожа Саске была испещрена движущимися нотами. Они пульсировали под кожей, как паразиты, выгрызая его человечность. Его глаза – чёрные ещё вчера – теперь сияли тем же ядовитым золотом.       – Уходи, – прошептал Саске. Но голос был их – двойной, переплетённый, как две змеи в одном коконе.       Какаши сжал кинжал. Лезвие дрожало, выдавая его страх.       – Ты же поклялся убить его.       Наруто рассмеялся. Звук рассыпался по церкви, и стены ответили эхом – голосами тех, кого он поглотил.       – Разве это не высшая форма мести? – демон прижал губы к шее Саске, оставляя кровавый отпечаток. – Стать тем, кого ненавидишь.       Какаши бросился вперёд. Он не помнил, как выхватил клинок. Как крикнул заклинание, выжигающее демонов. Он помнил только её. Песню.       Саске запел.       Звук ударил Какаши в грудь, разорвал лёгкие, вполз в мозг. Это не было музыкой. Это было живое существо – скользкое, цепкое, заполняющее всё внутри.       Он упал. Кровь хлынула из носа, из ушей, из уголков глаз. Он пытался кричать, но вместо этого… Его горло запело само.       Голос, который он не узнавал, вырывался наружу, выворачивая глотку. Слова, которых он не знал. Мелодия, которую никогда не слышал.       Наруто склонился над ним.       – Красиво, – прошептал он, собирая кровь с подбородка Какаши. – Ты теперь часть нас.       Какаши хрипел. Его тело корчилось, но песня лилась и лилась, как вода из пробитого кувшина.       Нет. Нет. Нет.       Но его пальцы уже чернели, кожа трескалась, обнажая ноты вместо костей.       На расвете церковь лежала в руинах.       На алтаре, среди чёрных лилий, валялся охотничий плащ. Если прислушаться, из складок доносился шёпот.       Рядом – кинжал. Лезвие покрылось нотами.       А на востоке, за холмами, двое шли к новому городу.       Один напевал.       Второй подхватывал.       И где-то вдали, в тени колокольни, что-то шевельнулось.       И тоже запело.       Губы Наруто, липкие от крови, коснулись уха Саске. Шёпот просочился под кожу, как тёплая смола, заполняя каждую трещину в его сознании.       – Видишь? Теперь он часть нас...       Саске медленно повернулся – и вонзил зубы в губы демона. Это не было поцелуем. Это был акт каннибализма, священного слияния, где боль становилась мостом между двумя душами.       – Следующий... – Саске вырвал кусок плоти, и алая влага залила его подбородок, – ...кто попробует разлучить нас...       Наруто рассмеялся прямо в кровавый рот, его голос превратился в вибрирующий гул, от которого задрожали остатки витражей.       – ...станет припевом.       Где-то за пределами этого проклятого места, в мире, который они давно перестали считать своим, ветер подхватывал клочки нотных листов. Пергамент, испещрённый тёмными рунами, кружился в смертельном вальсе, складываясь в пророчество.       Ложь.       Предательская, сладкая ложь.       Потому что их симфония только начинала набирать силу.       Вдалеке вспыхнул огонь.       Нет – это была первая нота, вырвавшаяся на свободу.       Камертон вселенной дрогнул.       Две фигуры стояли спиной к умирающему миру, их силуэты сливались в один. Из трещин в земле поднимались ноты, как дым погребальных костров. Тени вокруг – сотни, тысячи – открывали одинаковые золотые глаза, готовые подхватить мелодию.       Руины церкви застонали, превращаясь в гигантский орга́н, где каждую трубу составляли кости недопетых жертв.       Последний луч света упал на их руки – точнее, на то, во что они теперь превращались. Кожа пульсировала, срастаясь в нотные строки, а под ней что-то перебирало сухожилия, как струны. Где-то вдалеке рухнула колокольня. Звук не успел донестись – его перехватила мелодия, вырвавшаяся из сросшихся ладоней.       И тогда...       ...кто-то щёлкнул камертоном.       И звук, чистый и страшный, замер в ожидании нового куплета.

***

      Город, где родился Саске, больше не был городом.       Стены искривлены, как рёбра скелета, камни шептали их имена сквозь копоть.              Воздух густел от гари и мёда – сладкого, липкого, ядовитого, как сам Наруто. Он шёл впереди, волоча пальцы по обугленным дверям. Дерево вспыхивало синим пламенем, но не горело – лишь танцевало, покорное его воле.       Саске шагал следом.       Тени цеплялись за его сапоги, впивались в кожу, но он не чувствовал боли.       Уже нет.       Наруто подбросил в воздух обгоревшую игрушку – деревянную лошадку с отломанной ногой.       – Сколько лет ты не плакал здесь, а?       Саске поймал её. Костяшки его пальцев побелели от напряжения, кожа треснула, обнажив розоватую плоть.       – Сколько лет ты притворялся, что тебе плевать?       Тишина.       Потом Наруто рассмеялся – и все витрины в округе разбились синхронно, осыпая их дождём осколков.       Стены запели.       Из труб, из трещин в дороге, из самых щелей между мирами выползали звуки.              Голоса.       Мать.       Отец.       Те, кого он когда-то знал.       Но это не были крики.       Это был хор.       Саске закрыл глаза – и запел вместе с ними. Его голос сплелся с их голосами навсегда, как нить в паутине.       Город сходил с ума вокруг них.       Двери вели в одну и ту же комнату. Лужи отражали прошлое. Камни под ногами шептали его же слова, сказанные десятилетия назад.       И тогда –       – Саске заплакал.       Впервые за всё время.       Слёзы жгли щёки, как кислота. Наруто наклонился, слизал их с его кожи – и подавился.       Яд.       Яд человеческой боли.       Они сожгли город дотла.       Но пламя не уничтожило ничего.       Оно законсервировало каждый кирпич, каждую пылинку в вечном мгновении.       Мать Саске, застывшую в окне, с руками, протянутыми к нему.       Наруто, целующего его в дыму, с окровавленными губами.       Их тени, сплетённые в новый символ – ноту, которой не было ни в одном гримуаре.       Город больше не существовал.       Он стал песней.       Их песней.       Где-то вдалеке зазвучала лютня. Второй голос подхватил мелодию.       А над руинами, сложенными в гигантскую нотную партитуру, кружили вороны.       Их крики идеально ложились в такт.

***

      Луна, огромная и болезненно-близкая, висела над площадью, будто желая упасть прямо в толпу. Её свет лизал полуразрушенные стены собора, превращая щебень в алтарь, а людей – в паству, ещё не осознавшую свою веру. Они собрались, не зная зачем – зрачки расширены, губы шевелятся, повторяя слова, которых никто не произносил. Их лёгкие наполнялись не воздухом, а предвкушением мелодии, которая вот-вот должна была родиться.       Сцена из сплетённых костей и теней дрогнула.       Появился Он.       Наруто не начинал петь сразу. Сначала раздался его смех – раскалённый гвоздь, ввинчивающийся в барабанные перепонки.       Улицы изогнулись в спазме, фонари склонились к нему, как подсолнухи к солнцу. Люди падали на колени, ощущая, как их рёбра вибрируют в такт его дыханию.       Первой поднялась на сцену девочка. Лет десяти. С пустым ртом – язык она отрезала сама, "чтобы не мешать песне". Наруто погладил её по голове, и её лицо закинулось в экстазе, будто её ослепило солнце. Кожа на щеках треснула, и из ран проросли ноты, чёрные и блестящие, как жуки. Толпа застонала в восторге.       Саске стоял в стороне, наблюдая. Там, где другие видели демона в золотом ореоле или ангела с огненными крыльями, он различал истину: чёрные прожилки на шее Наруто, слишком длинные пальцы, пустоту за зрачками. Но не отворачивался.       Никогда не отворачивался.       Их связь никогда не была простым подчинением. Когда-то, в детстве Саске, Наруто пел для него – но мальчик не плакал. Он запоминал. Каждую ноту. Каждую паузу.       Теперь шрамы на его теле пели, когда звучал голос демона, а в глазах плясали тени Наруто, как отблески далёкого костра.       Наруто оборвал песню на полуслове. Толпа застонала от боли лишения.       – Ну что, охотник... – демон протянул руку к Саске. – Покажешь им, как надо слушать?       Саске вышел вперёд. Наступила тишина, густая и тягучая. Он открыл рот – и...       ...из его горла полился голос Наруто. Не подражание. Не пародия. Точная копия, будто демон говорил его устами. Люди падали, как подкошенные. Сам Наруто замер, впервые за века испытав потрясение.       – Когда ты успел меня украсть? – прошептал он.       Саске улыбнулся – и в этот момент все фонари на площади взорвались.       Тьма. Абсолютная. Лишь две пары золотых глаз, сливающихся в одно. А где-то вдалеке, в руинах собора, заиграл оркестр из сломанных инструментов. Их дирижёром была тень с неестественно широкой улыбкой.       Проповедь закончилась.       Ад только начинался.       Тишину разорвал хруст ломающихся костей. Адепты застыли на месте, их тела скручивались в неестественных позах, будто невидимые кукловоды дёргали за невидимые нити, ломая суставы, выворачивая шеи с мокрыми щелчками. Пустые глазницы, лишённые зрачков, уставились на Саске – они чуяли чужого, чуяли того, кто не принадлежал их хору.       Первым полетел камень. Та самая девочка без языка, что ещё минуту назад трепетала от прикосновения Наруто, сжала булыжник хрупкими пальцами и швырнула с силой, невозможной для детского тела.       Камень впился в плечо Саске, и чёрная, густая как смола кровь медленно растеклась по ткани. Он даже не моргнул.       Тогда начался танец.       Адепты рвали на себе одежду – ткань трещала по швам, обнажая груди с выжженной нотой, одним и тем же знаком, ставшим их именем и песней. Их пальцы слипались, переплетаясь в мясистые щупальца, кости ломались и срастались заново в чудовищных пропорциях. Девочка бросилась вперёд, её рот растянулся в беззвучном крике, острые – слишком острые – зубы вонзились в шею Саске. Он не оттолкнул её. Просто смотрел сквозь неё, будто видел что-то за гранью этого безумия.       Наруто "защищал" – извращённо, гротескно, по-своему. Один хлопок в ладоши – и воздух взорвался кровавым дождём. Глаза адептов лопались, как перезревшие плоды, стекловидная жидкость стекала по их щекам, но они не останавливались. Слепые, они ползли к Саске, выгнув шеи, раскрыв рты в беззвучном пении, слышимом лишь им.       Наруто трясся. Его пальцы впивались в собственные ладони, золотистая, яркая, живая кровь сочилась сквозь сжатые кулаки.       – Как они СМЕЮТ?!       Его голос больше не принадлежал ему – это был рёв тысячи голосов, рёв божества, не терпящего непослушания. А слепые продолжали петь. А Саске продолжал молчать. И только чёрная кровь капала на землю, как чернила пророчества, как предвестие конца.

***

      Лужа чёрной крови заколебалась, её поверхность заблестела, как нефть под луной. Из густой массы медленно выползли когти – длинные, изогнутые, будто выкованные из самой тьмы. За ними последовали хвосты, девять теней, сплетающихся в хаотичном танце. И наконец – глаза. Два узких серпа, пылающих в темноте.       Курама зевнул, обнажая клыки. Его голос, низкий и ленивый, разлился по воздуху, как густой дым:       – Надоели уже со своим рок-н-роллом...

***

      Тишина после бойни была густой, как кровь, застывающая между камнями. Саске сидел на груде ещё тёплых тел. Пустые глазницы смотрели в небо, рты застыли в немом крике. Наруто приник к его ране, язык скользил по липкой чёрной крови, словно пытаясь зализать боль, которую сам же и причинил.       – Спой мне её... – голос Саске расслоился, в нём зазвучали её интонации.       Наруто замер. Его веки дёрнулись, а из уголков глаз потекла золотая кровь – будто мозг рвал сам себя, пытаясь выцарапать забытое.       – Я... не помню.       Пальцы Саске впились в его горло. Жестокий поцелуй, в котором зубы царапали губы, а в следующее мгновение кожа Наруто треснула, и золотистая кровь скатилась по подбородку.       – Значит, ты не всё можешь.       И тогда в их сознание вползла чужая мелодия...

***

      Курама раскачивался на цепях. Каждое звено – нота, впившаяся в шкуру. Его хвосты бились в такт, как метроном, отсчитывающий последние секунды перед безумием.       – О-о-о… – голос Курамы растянулся, как провисающая струна. — Так вот как сломать твоего демончика…       Наруто вздрагивает. Он ещё не понял – но уже ненавидит этот тон.       – Он не помнит песню твоей мамы… потому что я её съел.       Саске застывает. Его дыхание обрывается.       Курама смеётся, широко разевая пасть, и выплёвывает на землю кусок чего-то блестящего.       Это нота.       Искривлённая, липкая, мерцающая, как слюна.       Она падает на камни с тихим звоном.       Наруто не выдерживает.       – ТЫ!       Его голос рвёт тишину, как коготь – плоть. Но Курама уже растворяется, оставляя лишь шёпот:       – Ищи меня в своих снах, пес…       Наруто остаётся один. Сжатые кулаки. Дрожь. И ярость, выжигающая всё, кроме одного:       Он украл. Он посмел украсть.       Он рвёт когтями собственную кожу – и под ней огонь. Ноты. Мелодия, которую он выжег из себя.       Наруто поворачивается к Саске, его глаза – две узкие щели, полные мольбы и безумия:       – Заставь меня вспомнить…       Саске смотрит на него. Молча.       Потом берёт его лицо в ладони.       Приближается так близко, что их дыхание смешивается.       – Нет. Забудь.       И тогда – взрыв.       Стекло лопается во всём городе. Дождь осколков падает, как слёзы, которых Саске не может пролить.       Наруто кричит – и его голос разрывает ему горло. Кровь, золотая и густая, заливает подбородок.       Но он смеётся.       Потому что Саске снова выбрал его.       Даже если это значит – забыть.       Последний крик матери извивается у его ног – нотный червь, липкий и дрожащий. Он пульсирует, как живое существо, как забытая мелодия, вырванная из самой глубины памяти. Саске наклоняется, подбирает его пальцами. Мелодия бьётся в его ладони, как пойманная птица, как последний стук сердца перед тем, как остановиться.       Он сжимает кулак.       Кровь матери сочится сквозь пальцы – густая, тёмная, как те слёзы, которые он так и не смог пролить.       – Прости… что не смог услышать тебя тогда.       Шёпот растворяется в горячем воздухе, съедаемый треском огня. Наруто молчит. Он лишь кладёт свою руку поверх кулака Саске, и там, где их кровь смешивается – чёрная и золотая – вспыхивает пламя.       Один миг – и огонь взмывает в небо, как падшая звезда, возвращающаяся домой.       Город вспыхивает.       Будто бумажный фонарь.       Здания рушатся, но не с грохотом – с аккордом. Стены падают в такт, балки ломаются, как перегруженные струны, и даже кирпичи рассыпаются в мелодичный прах.       Это не разрушение – это финал, последний куплет песни, которую они пишут вместе.       Люди не кричат – они подпевают. Их рты уже обуглены, голосовые связки сгорели, но песня всё равно вырывается из грудных клеток, из пустых глазниц, из самых костей.       Они поют – потому что это всё, что у них осталось. Потому что голос Наруто проник слишком глубоко, в самую сердцевину души, и теперь даже смерть не может заставить их замолчать.       Курама, наблюдающий с горы, скалит клыки. Его хвосты дёргаются в раздражении, но он не может отвести взгляд.       – Идиоты… вы зажгли себя сами.       Но даже он, древний и циничный, не в силах отвернуться от этого костра.       От этого пения в пепле.       Где-то в огне – мать улыбается.       Её губы шевелятся. Она говорит что-то.       Но дым съедает слова.       И это – последний куплет.

***

      Это сон.       Но не тот, где правда притворяется вымыслом. Здесь всё наоборот – здесь сон реальнее яви, плотнее, острее, словно лезвие, приставленное к горлу.       Саске находит Кураму в пустыне чёрного песка. Демон меньше здесь. Слабее. Будто уже проигравший, хотя битва ещё не началась. Его шкура, обычно пылающая, теперь тусклая, как затянутая пеплом рана.       Глаза – просто щели в темноте, узкие и пустые.       Саске подходит.       Песок не шевелится под его шагами.       – Ты украл её голос…       Он протягивает руку к самому маленькому хвосту.       – …теперь я возьму твою силу.       Курама рычит. Но не сопротивляется.       Потому что знает: это не сон.       Это договор.       Хвост отрывается с хрустящим звуком – будто рвётся струна, будто ломается кость мелодии.       Саске просыпается.       Его тень на стене больше не принадлежит только ему.       У неё девять контуров.       Наруто трогает его плечо – и кожа тут же чернеет, обугливается, как бумага, подхваченная пламенем. Он смеётся, подносит пальцы ко рту, облизывает обгоревшую плоть.       Вкус пепла. Вкус сходства.       – Теперь мы точно монстры.       Саске лишь хрипло смеётся и впивается в губы Наруто, затягивая в головокружительный поцелуй. Языки сплетались между собой, как в первый раз изучая друг друга. Гнилой мёд и пепел переплелись и смешались, оставляя после себя необычный привкус на кончиках языков.       В воздухе разливались первые аккорды их мелодии, поглощая и засасывая в свою пучину страсти и безумия.       Это не было любовью, нет. Это была одержимость друг другом, зависимость, но никакая не любовь.       Когда любишь, ты не разрываешь тело своего партнера в кровь. Ты не откусываешь части его тела, даже если знаешь, что они в мгновение восстановятся.       Но это была их форма любви. Причиняющей боль, подчиняющей, будоражащей и лишающей воли. Безумие, которое не граничит с одержимостью, а является ею.       Саске в одно движение оседлал бедра Наруто, показывая себя во всей красе. На бледной коже ярко выделялись черные ноты-шрамы, отливающие золотом при свете луны.       Охотник нахально улыбался, обнажая отросшие клыки, а их золотые глаза загадочно сверкали, любуясь друг другом.       — Тогда мы монстры, что воздвигли свой культ. Ты – мой идол, а я – твой вечный адепт. – Прошептал Саске, впиваяь зубами в губу Наруто, чтобы не закричать, когда тот проводит когтем от ключицы до низа живота.       Кожа расходится, но крови нет — только чёрные ноты, сочащиеся, как густая патока. Наруто ловит одну на кончик языка и намеренно медленно облизывает:       — Тогда мой адепт должен лучше покланяться своему идолу, – дерзко улыбнулся Наруто.       Что-то холодное оплело щиколотки Саске и потянуло вниз. В первое мгновение Саске опешил, но быстро успокоился, взглянув на реакцию демона: тот улыбался и явно наслаждался происходящим.       Саске хмыкнул и позволил себя стащить. Путы отпустили его только тогда, когда лицо Саске было напротив стоящего члена демона.       — Покажи мне, как ты поклоняешься, – хрипло шептал Наруто, его зрачки расширились и смотрели прямо в глаза Саске.       Охотник улыбнулся и облизнул резко обсохшие губы, заставляя их блестеть. Его юркий язык медленно прошёлся по стволу от основания до головки. Демон на вкус был как смесь горечи и чего-то неуловимо сладкого. Что-то напоминающие горький кофе с небольшим количеством сахара.       Саске облизал головку, мягко проводя по уздечке и глубже насаживая свой рот на член демона. Слёзы выступили на глазах, и Наруто стёр их большим пальцем. Кожа в месте соприкосновения зашипела, оставляя небольшие ожоги, но демон всё равно слизал капли.       — Кислые, как лимонный сок – вкусно. Мой адепт везде вкусный, – ухмылялся Наруто.       Саске же продолжал ритмично двигать головой и помогать себе рукой. В какой-то момент Саске настолько увлекся своим занятием, что не заметил, как по его телу поползли жгуты, сотканные из нот.       Они постоянно меняли температуру. В одном месте они могли быть ледяными до зубного скрежета, а в другом – обжигающе горячими. Они были как... Наруто.       Один из жгутов обвил шею Саске и резко дернул вниз. Саске подавился членом и хотел отстраниться, но жгут не отпускал, он позволял лишь ненадолго приподняться и снова насаживал на член хозяина.       Другие жгуты путешествовали по телу, вызывая табуны мурашек. Один обвил член Саске и принялся методично его поглаживать, другие же ласкали бедра и живот, заставляя вздрагивать от контраста температур.       Когда Саске вошел в ритм и начал получать удовольствие от процесса, его ануса коснулся ещё один жгут, но он отличался от других. Этот был просто теплым и склизким, очень склизким. Он обвёл контур и начал проталкивать внутрь. Сантиметр за сантиметром. Его кончик был тонким, но с каждым движением его толщина увеличивалась, заполняя Саске до основания.              Охотник замычал и удобнее устроился меж разведенных ног Наруто, пошире расставляя ноги и прогибаясь в спине. Тот в свою очередь, не отрываясь, смотрел на Саске, наслаждаясь развратным видом охотника, с удовольствием сосущего его член.       – Достаточно, – Наруто щелкнул пальцами и жгуты испарились с тихим шипением, оставляя после себя запах чернил.       Саске оторвался от члена демона с хлюпающим звуком, его глаза лихорадочно блестели, а от уголка рта тянулась тонкая ниточка слюны. Охотник загнанно дышал, но с безумным обожанием смотрел на своего Бога.       Наруто приподнялся и в следующий миг Саске стоял на четвереньках, а демон уже наматывал его длинные волосы на кулак, причиняя боль, граничащую с удовольствием.       Саске не успел ничего сказать, а демон уже проник в него на всю длину своего члена, не давая ни минуты на передышку. Саске несдержанно застонал, откидывая голову.       Свободной рукой Наруто ласкал его ягодицы, поглаживая их и впиваясь когтями в саму плоть. Красно-золотая кровь струилась по бедрам, окрашивая их.       Саске кричал и подмахивал бедрами на встречу...       Больше...       Ещё...       Сильнее...       Не останавливайся...       Саске снова не заметил, что случилось, но вот он уже верхом на демоне самозабвенно скачет на члене и кричит от наслаждения, Наруто стонет ему в такт и их голоса сливаются и отражаются от стен, превращаясь в новую песню.       В песню, что может сжечь весь мир, пока они вместе.       А они будут вместе всегда.       Ведь они...       ...больше не могут друг без друга.       Наруто ласкал тело Саске, холод его тела остужал разгоряченного охотника, не давая сгореть в пламени страсти. Демон прикусил сосок Саске, и в этот момент там, где раньше было единственное чистое место, появился последний символ.       Символ Наруто.       Это было клеймо.       Метка принадлежности.       И Саске в который раз сорвался на крик, когда метка выжигалась на нём, прямо напротив сердца.       Наруто впился в губы Саске заглушая его крики-стоны, кусая их до крови и слизывая всё. Слёзы, кровь, ниточки слюней. Демон целовал закрытые веки охотника ласково, почти невесомо, что резко контрастировало с грубыми толчками. Каждое движение отдается барабанным боем в высоких сводах этой комнаты и растворяется за её пределами во мраке ночи.       Кожа Саске трескается под пальцами Наруто, обнажая перламутровые нотные линии. Его плоть буквально стало партитурой этого демона.       Нет, этого Бога.       Бога музыки.       Единственного Бога, в которого Саске продолжает верить на протяжении многих лет.       Каждый их вдох и выдох звучит, как скрипка, что сопровождает их песню. Когда Саске вонзает свои когти в плечи Наруто, стены отвечают эхом – будто кто-то провёл смычком по струнам.       И наконец Саске приблизился к той черте, когда перед глазами всё взрывается на миллиарды цветных искр. Саске оторвался от губ Наруто, и между ними повисла ниточка слюны. Густая, как мёд, и этот мёд разъедал кожу Саске, но было плевать.       Ничего сейчас не было важно, кроме этих золотых глаз напротив.       Этих ледяных рук, блуждающих по телу.       Волосы Саске темнеют до ночной глубины и осыпаются, превращаясь в пепел нотных листов. Но в следующую секунду они отрастают такими же как и прежде, но с золотыми прядями. Такими, как у Наруто.       Наруто выгибается, до мяса раздирая плечо Саске, и шепчет ему прямо в ухо:       – Ты мой. Даже если весь мир рассыплется… эта нота останется.       Наруто и Саске достигли оргазма одновременно, и в этот момент их тела вспыхнули синим пламенем, не обжигая, а ласково щекоча кожу.       На полу появилась партитура, которая всё это время записывала каждое их движение, каждое слово и стон. Это была их новая песня.       И где-то там, в остальном мире, всё начало полыхать в синем пламени. Дома, люди, скот – всё это сгорало в пламени заживо.       У живых существ лопнули глазные яблоки и из них медленно вытекали кроваво-красные ноты.       Мир был наполнен агонией боли, всё умирало, но не возрождалось.       Стены домов вспыхивали и обрушивались на голову находящихся внутри людей. Крики боли заполонили мир.       Где-то вдалеке — Курама воет. Но это уже не его вой.       Это их.

***

      Они стояли среди пепла, двое последних аккордов в симфонии уничтоженного мира.       Воздух дрожал от тишины – не той, что приходит после музыки, а той, что бывает между нотами. Когда кажется, будто всё замерло… но это лишь разбег перед новым ударом.       Какаши больше не существовало. Но если прислушаться – в вихре пепла можно было уловить лёгкий свист. Как будто кто-то пытался насвистеть мотив, но губы давно сгорели. Иногда, совсем редко, из ничего возникала дрожащая нота… и тут же гасла, как искра.       Курама лежал на боку, его рёбра выпирали сквозь шкуру. Когда-то в них звенели целые симфонии – теперь лишь сухой шелест, будто ветер в пустых бутылках. Он кашлянул, и из пасти выпала нота – та самая, что он когда-то украл. Она зазвенела, скатилась к ногам Саске и… рассыпалась.       – Что теперь? – голос Наруто был хриплым, но в нём звенело что-то новое. Почти… человеческое.       Саске посмотрел на него. На его губы, обожжённые их последней песней. На руки, где под кожей пульсировали чужие ноты.       – Теперь мы свободны, – он сказал это так, будто это было проклятие.       Наруто рассмеялся – и в этом смехе всё ещё слышалось эхо сгоревшего города.       Где-то вдали раздался детский плач. Или это ветер выл в разбитых колоколах? Или сам город, превращённый в нотный свиток, вздохнул в последний раз?       Наруто повернул голову – его зрачки сузились в знакомых нотных знаках.       – Слышишь?       Саске не ответил. Но его пальцы сжали рукоять меча, которого у него уже не было.       Где-то за холмом, в пепле, шевельнулась тень. Маленькая. Слишком похожая на них самих много лет назад.