Закатный бриз

      Хао вообще ничего из этого не планировал.       У него, конечно же, был идеально составленный план действий, список мест, которые необходимо посетить, и без ошибок выписанные сложные названия напитков, требующие того, чтобы он их попробовал. Не произошло ничего и отдалённо напоминающего то, что Хао получил в итоге, — но об этом по порядку.       Сперва оправдания: да, он правда абсолютно ничего из этого не планировал.       Отпуск на море — не место и время для влюблённости в местного бармена, который на самом деле даже не бармен и даже не местный.       Теперь по порядку.

***

OneRepublic — I Ain't worried (From «Top Gun: Maverick»)

      Солёный воздух наполняет лёгкие, ветер треплет волосы, песок прилипает к мокрым и босым ногам, затем вода смывает его и приятно холодит кожу. Хао держит в руках свои шлёпанцы, расстёгивает первые две пуговицы свободной летней рубашки и вдыхает запах моря глубже. Его парфюм выветрился уже на второй день пребывания здесь, и от него ненавязчиво пахнет жжёной карамелью и солнцем. Хао подносит запястье к лицу и улыбается, чувствуя соль. Вода здесь лечебная, приятная. Местные жители встречаются довольно редко — за исключением продавцов, торговцев, таксистов и гидов. Туристы снуют туда-сюда, заполняют собой всё пространство и громко разговаривают с родными по видеосвязи, показывая невероятной красоты пейзаж.       Хао их понимает, а ещё понимает своё желание найти пустое побережье и насладиться отдыхом в тишине. Плечо до сих пор саднит после растяжения, что и послужило последней точкой к отправлению его восвояси.       Хао уже четыре дня не держал скрипку в руках. Это необычно.       Звук бьющихся о скалы волн приятно разносится в голове, вытесняет лишние мысли и усыпляет бдительность. Тело полностью привыкает к температуре воды — она не кажется такой уж холодной, как в первый раз. Хао оставляет вещи на песке, проводит пальцами по ломким — он четыре дня не пользовался люксовым бальзамом — волосам и медленно заходит в воду по пояс. Это действительно приятно. Птицы щебечут над головой, пролетают мимо, красиво хлопают крыльями и отвлекают Хао от мыслей о возвращении, работе, учениках. Издалека виднеются очертания небольшого острова, и он думает о том, чтобы поплыть туда на катамаране. За это не берут дорого, если судить по ценам, которые Хао заприметил ещё в первый день.       Тут хорошо, тихо. Безопасно. И нет никого из знакомых, что определённо подкидывает несколько плюсиков сверху.       После ужина на базе отдыха, где он остановился на две недели, Хао берёт в руки выключенный телефон и не без внутреннего напряжения ставит его на зарядку. Экран слабо загорается, красная полоса мигает перед глазами, и это почему-то тревожит. Один за другим появляются сообщения, уведомления, пропущенные звонки, напоминания из заметок в календаре. Хао вздыхает, листает ленту вниз и тыкает в одно конкретное сообщение.       ты отдыхаешь?       Никаких вопросов о работе, никаких разговоров о расписании для учеников, никаких выяснений отношений, пока он в отпуске. Поэтому Хао отвечает только Рики.

да

спасибо

не переживай

нет, я не хочу вернуться

да, мне тут правда нравится

да, я правда ни о чём не думаю

да, я останусь здесь на все две недели

передавай привет ребятам

      Ему здесь одиноко. Он практически никогда не был один — его всегда окружали разные люди, никто не оставлял его в покое дольше, чем на одну ночь. Но Рики сказал именно это:       «Тебе нужно побыть одному».       Кто Хао такой, чтобы сопротивляться?       Прошло уже целых четыре дня. Он ни с кем первым не заговорил, никто не заговорил с ним, и весь этот курорт кажется сплошным абсурдом. У него нет скрипки, нет расписания, нет споров с родителями учеников. Его график — это проснуться, позавтракать, поплавать, пообедать, поплавать, поужинать, поплавать, побродить в центре этого курортного городка, поплавать, уснуть.       Хао кажется, что он сходит с ума.       На пятый день отпуска его тянет попробовать местные коктейли. Хао заходит в самое хорошо выглядящее заведение и долго смотрит ничего не понимающим взглядом на меню. Читать на корейском у него всегда получалось лучше, чем разбирать на слух, но сейчас ему чудится, что он ошибался всё это время.       — Вам подсказать?       Хао поднимает взгляд, тупо пялится на человека перед собой и думает: его только что внутренне встряхнуло из-за катастрофического недостатка общения или…       Или закроем тему и скажем этому очаровательному бармену, что нихрена он в их меню не понимает.       Вместо этого Хао просит сделать для него коктейль на свой вкус.       Бармен с пушистыми на вид чёрными волосами улыбается, смотрит на него с каким-то блеском в глазах и каким-то слишком мягким голосом говорит, что ему нужно немного подождать. Мозг вообще не врубается: это они сейчас о коктейлях говорят или…       Господи, Хао, пожалуйста.       Спустя несколько минут перед ним ставят стакан с розоватой жидкостью, заботливо подают трубочку и придвигают ближе. Хао с некоторым сомнением вглядывается в коктейль, берёт его в руки и боязливо принюхивается. Пахнет апельсиновым ликёром и клюквенным соком. Долька ананаса аппетитно украшает стакан, и Хао сразу отправляет её в рот. Вкусно. Сам напиток оказывается не таким уж сомнительным, каким казался на первый взгляд. Это мягко и освежающе: с первым глотком ощущается сладость ананаса и лёгкий тропический акцент. После чего приходит цитрусовая свежесть апельсинового ликёра, отдающая горчинкой. Розоватый оттенок, наверное, связан с клюквой — её отголоски Хао тоже чувствует на кончике языка.       — Вы сейчас полный разбор ингредиентов сделали, да? — спрашивает бармен со смешком, и это вообще ни капли не смешно, потому что его голос ассоциируется с морским бризом. Хао хочется, чтобы он с ним не разговаривал. Или чтобы никогда не затыкался.       — С чего бы?       — У вас такое лицо, будто вы пришли не насладиться коктейлем, а разведать тут обстановку и передать секреты изготовления другому заведению. — У этого совсем глупого и по-глупому красивого бармена есть татуировка на ключицах. Тоже глупая. — Конкуренция на рынке, все дела.       Почему-то становится смешно. Хао прячет смешок за стаканом с — как называется этот коктейль? — напитком и стреляет острым взглядом в его сторону. Он правда надеется, что взгляд получился острым — не зря же Рики неделями осуждал его за жуткий вид перед клиентами.       — Перескажите мне состав, и мы посмотрим, действительно ли у меня получилось сделать полный разбор ингредиентов.       Хао не понимает, почему у работников нет бейджиков с их именами — это очень сильно портит ему день, и даже солнечная погода, солёное море, вкусный коктейль этого не исправят.       — Сорок миллилитров кокосового рома, двадцать миллилитров апельсинового ликёра, шестьдесят миллилитров клюквенного и сорок миллилитров ананасового сока, — перечисляет бармен без единой запинки, — и лёд, — гордо добавляет в конце он, при этом красиво улыбаясь. Опять.       А ещё он только что сам выдал всю тайну изготовления. Конкуренция на рынке, ага, как же.       Хао смотрит на него, возможно, слишком долго по общепринятым меркам.       — Я всё угадал.       Чужие брови взлетают вверх, губы вытягиваются в букву «о», и Хао хочет тупо сожрать его мимику. Это ненормально, очевидно неадекватно и точно не то, что он должен чувствовать по отношению к человеку, чьего имени даже не знает. Можно сделать ему скидку — Хао несколько лет ни с кем не встречается, а просто снять напряжение в барах не считается.       Кто знает, может, на этот раз всё ограничится простым курортным романом. Никаких обязательств, никакого втягивания в свою жизнь и душевных разговоров по ночам. Они не будут делиться травмами друг с другом и потом нежно обниматься, обещая, что всё будет хорошо.       Отлично, Хао, ты только что раскрутил в голове сюжет целой мелодрамы. И всё ещё не знаешь имени своего главного героя.       — Какой приз хочет выигравший? — спрашивает главный герой выдуманной мелодрамы, наклоняясь ближе и напрочь игнорируя барную стойку.       — Имя глупого бармена и экскурсию по городу, — говорит Хао, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не застрять взглядом на татуированных ключицах.       Снова очаровательная улыбка, бархатный смех и прищуренные глаза.       — Глупого бармена зовут Сон Ханбин. — Он не может перестать посмеиваться, и Хао, к своему ужасу, находит это милым. — Я могу показать тебе город.       Вот так естественно и ненавязчиво перейти на «ты» могут только специально подосланные люди с определённой миссией. Ханбин продолжает на него смотреть, и у него кошмарно красиво блестят глаза, хотя ещё даже не вечер, чтобы свет гирлянд, фонарей или чего бы там ни было отражался в его взгляде. Хао смотрит в ответ, и всё это действительно ощущается как сплошной абсурд.       Или как намечающийся курортный роман.       Ну так вот, если вкратце: он познакомился с Сон Ханбином, попробовал вкусный коктейль под названием Sunset Breeze и вернулся на базу отдыха с чужим номером телефона. А потом начали происходить странные вещи: Сон Ханбин — дурак, и, может быть, Хао тоже — только ещё и влюблённый вдобавок.       Если не вкратце:       Ханбин звонит ему с утра пораньше, когда ещё даже не подали завтрак, и преувеличенно бодрым голосом предлагает отправиться в путешествие. У него багаж хорошего настроения, запланированных приключений и вкусной еды. Плюс: это Сон Ханбин, на чью улыбку он бессовестно залипал вчера слишком долго, чтобы пытаться строить из себя труднодоступного. Поэтому Хао сонно говорит ему что-то о завтраке, встрече и баббл ти. Мягкий смех ласкает его слух, Ханбин желает приятного аппетита и предупреждает, что встретит возле арки.       Палящее солнце светит в глаза, нагретый асфальт греет босые ступни, кожа пахнет солью ещё больше. Хао тянется к плавкам на сушилке, кладёт в сумку сухое полотенце и солнцезащитный крем; после недолгих раздумий берёт с собой чистую футболку.       Шагая по улице в лёгких шортах и рубашке, он внезапно понимает, что совсем недавняя тоска сменилась предвкушением. Ему интересно и слегка волнительно с Ханбином; шальные мысли о курортном романе уже не кажутся столь нелепыми. Если они оба будут не против — почему нет? Опять же: никаких обязательств, обещаний или планов на будущее. Просто хорошее времяпровождение и капелька страсти.       Ханбин действительно встречает его у арки. У него в руках пляжная сумка, и он очень красиво улыбается, когда замечает Хао. Не хочется снова пялиться на эту улыбку и глаза с мягким блеском, но ему не оставляют выбора. Рядом с Ханбином каким-то образом одновременно волнительно и спокойно: с ним будто можно поговорить о чём угодно, поделиться страшными тайнами, поцеловаться и убежать с визгом.       Да, отличный набор.       Так, отмотка. Отматываем.       Ханбин встречает его у арки и здоровается тёплым, как вечернее солнце, голосом, затем слишком естественно берёт за запястье и тянет ближе. Хао несколько раз моргает, пытаясь сориентироваться в происходящем, но в итоге сдаётся и выкручивает руку так, чтобы переплести их пальцы в замок. Кто из них наглее — вопрос очень хороший.       Ханбин на это смеётся, словно не сам первый начал, и сжимает его ладонь в своей крепче.       — Давай сегодня поплывём на остров?       Хао удивлённо выдыхает и едва сдерживает улыбку. Их мысли ловят коннект? Ментальная связь?       — Давай, я вчера думал об этом.       Ладони быстро начинают потеть, но Ханбину, похоже, вообще по барабану — он что-то напевает себе под нос и моментами проводит большим пальцем по коже на тыльной стороне. Ещё выравнивает свои шаги так, чтобы идти с Хао синхронно, но думать об этом пока не хочется: опасно для сердца.       На берегу их встречает катамаран и двое мужчин, активно переговаривающихся между собой. Ханбин испускает смешок при их виде, затем наигранно громко прокашливается, когда они подходят достаточно близко. Двое высоких, крупных, мускулистых, устрашающих мужчин переводят на них взгляды, и их лица озаряются радостными улыбками. Хао думает, что с привлечением клиентов у них всё в порядке.       — Ханбин-а!       Нет, не так. Хао думает, что Ханбин правит этим курортным городом.       — Рад вас видеть, — искренне говорит Ханбин и не успевает продолжить, как его заключают в медвежьи объятия. Хао дёргается вместе с ним, в этот момент вспоминая, что их пальцы до сих пор крепко переплетены.       — Сколько лет, сколько зим! Ты так вырос!       Он смеётся, щурит глаза и излучает свет, которому даже солнце позавидует. И не отпускает его руку, хотя Хао пытается аккуратно высвободиться и отойти в сторону.       — Я хочу показать остров этому парню, — тянет Ханбин и кивает на него, — мы вернёмся через два часа.       — Целых два? — удивляются они, переглядываясь друг с другом. — У вас там романтический обед планируется?       Хао смущённо прокашливается, привлекая этим внимание Ханбина. Тот неловко улыбается, взглядом говорит: «Не переживай», — и продолжает диалог с мужчинами. Спустя несколько минут они уже сидят в катамаране, надевают спасательные жилеты и отплывают в сторону смутных очертаний острова.       Ханбин свой спасательный жилет оставляет на сиденье, берётся за руль и со спокойной улыбкой оглядывается на него.       — Там очень хорошо. Главное — не наступить на змей.       — Там есть змеи?!       Он смеётся, наклоняясь вперёд, пока Хао с выпученными глазами пытается его допросить.       — Конечно, это же остров. Муравьи там тоже есть, — поддразнивает Ханбин, щурясь от бьющего в лицо ветра. Он выглядит горячо вот так: за рулём моторного катамарана, в лёгкой рубашке и с растрёпанными волосами.       — Почему с нами не поплыли? — спрашивает Хао, затем поспешно добавляет: — Ну, те мужчины. Это же их бизнес?       — Я завсегдатай. Они мне спокойно отдают катамаран, иногда могу вместо них покатать туристов.       — Долго живёшь здесь? Или родился тут?       Ханбин оглядывается на него, удивлённо вздёргивает брови и вновь улыбается. Его мимику хочется изучить вдоль и поперёк, выучить все виды взглядов, запомнить каждый жест.       — Я здесь не живу.       Хао моргает. Долго смотрит на профиль его лица и прокручивает сказанное в голове несколько раз. Ещё раз моргает. Снова пускает «я здесь не живу» на повтор.       — Я думал, ты работаешь барменом? Ты же… — осекается Хао, хмурится, поджимает губы в одну полоску и непонимающим взглядом впивается в него.       — О, — тянет Ханбин, затем коротко мычит и смотрит на него через плечо, сразу выстраивая зрительный контакт. — Это заведение Тэрэ. Друг, который здесь живёт как раз. Мы познакомились года три назад, а так как я приезжаю каждое лето, то и тусуемся вместе тоже. Благодаря ему я познакомился тут со всеми.       Хао кивает, но мыслями всё равно не в этом разговоре. Глаза неконтролируемо опускаются на двигающиеся губы, следят за каждым изгибом. Неописуемо сильно хочется притянуть к себе за ворот рубашки и накрыть эти губы своими, на время прервать диалог и послать управление катамарана к чертям. Хао справедливо полагает, что он интереснее. А всё остальное может подождать.       — Хао, — зовёт Ханбин и расплывается в улыбке, — мои глаза немного выше.       Ему нужно пособие «Как послать своего краша и при этом поцеловаться с ним». Очень срочно.       — Звучит классно, — говорит он в итоге, непринуждённо игнорируя поддразнивание. Ханбин смеётся, его глаза светятся непонятной нежностью. Хао это по какой-то причине нравится: и глаза, и сияние, и нежность.       Они доплывают до острова спустя минут пятнадцать. Ханбин спускается первым и сразу тянет к нему руку, а Хао хватается за неё так, будто всю жизнь так делает. Это заставляет его замереть на месте. Ханбин вопросительно мычит и поднимает брови, смотрит ему в глаза и молчаливо ждёт.       — Если попрошу понести на руках — понесёшь?       Нависает тишина. Хао уже жалеет, что вообще заговорил.       А потом Ханбин протягивает ему обе руки и заигрывающе улыбается.       Заигрывающе. Улыбается.       Заигрывающе.       Хао хмыкает, пытаясь скрыть внезапно нахлынувшее смущение, затем не без нервозности подходит ближе и обвивает чужую шею ладонями. Ханбин поднимает его, держа под колени и спину, тихо хихикает — ему всё это, кажется, очень нравится — и несёт вглубь острова.       — Хочешь сфотографироваться?       — Да, моей няньке нужен фотоотчёт.       Они смеются, голоса отдаются приятным эхом. Хао жмётся ближе — просто потому, что хочет. Прислоняется к растрёпанным чёрным волосам, незаметно вдыхает запах солёного моря и прикрывает глаза. Ханбин крепче сжимает его в своих руках — тоже, наверное, просто потому, что хочет, и напевает под нос незнакомую мелодию. Это создаёт какофонию приятных звуков: лёгкое поскрипывание катамарана на якоре, редкие крики чаек вдали, плеск воды, накатывающие волны, голос Ханбина. Клонит в сон. Хао опускает голову на подставленное плечо, трётся щекой о ткань рубашки и аккуратно, боясь спугнуть, тыкается носом в ключицу. Взгляд цепляется за узоры на коже. Солнце, звезда, луна.       — Когда ты набил татуировку?       Ханбин переводит на него взгляд, зависает на несколько секунд и мягко перехватывает его, удобнее прижимая к себе.       — Весной, два года назад. — Чёлка спадает на глаза, Хао едва подавляет желание аккуратно смахнуть её и коснуться кожи. — Она символизирует принятие и понимание себя.       — Ничего высокоинтеллектуального по типу тайны Вселенной?       Он смеётся, будто Хао выдал свою самую лучшую шутку, и это не выглядит наигранно. Тепло разливается по телу.       Они поднимаются на гору, стелют там плед и с блаженством любуются пейзажем. Ветер треплет волосы, плеск воды умиротворяет разум. Хао не помнит, когда в последний раз так расслаблялся. Голова абсолютно пуста — никаких мыслей о работе, делах, планах, сроках. Запах солёного моря вживается в кожу, вкус жареной рыбы до сих пор держится на кончике языка. Это приятно: ни о чём не думать, отдаться спокойствию и в кои-то веки перестать волноваться о вещах, которые от него не зависят.       Хао не замечает, как засыпает. Плед под ним мягкий и тёплый, он накрыт полотенцем Ханбина, как одеялом; шляпа прикрывает глаза, защищая от солнца. Время утекает сквозь пальцы, и Хао приходит в сознание только тогда, когда слышит тихий голос Ханбина:       — Нам пора отплывать.       Ему не хочется просыпаться, вставать, спускаться с горы и в целом покидать этот остров. Не сейчас. Было бы хорошо, останься они ещё на чуть-чуть. Хао неосознанно дует губы — всегда так делает, когда капризничает.       — Что? Тебе нужен пробуждающий поцелуй?       Он на секунду задумывается, затем решает, что так даже лучше. Хао сильно жмурится, давая понять, что не спит, и продолжает дуть губы. Ханбин смеётся — этот звук приятно разносится по острову и оседает где-то на коже Хао.       — Я могу потребовать ответный поцелуй для себя в любое время, учти.       Тёплое, сухое касание к губам переворачивает внутренности, подгоняя кровь. Хао молниеносно тянется к его шее и притягивает ближе, прижимаясь носом к щеке. Ханбин, явно не ожидав этого, валится вперёд и в последний момент успевает расставить руки по бокам от него. Дыхание слегка срывается, но не настолько, чтобы хотелось отстраниться. Влажный язык скользит по нижней губе, и Хао поражённо выдыхает, сцепляя руки крепче. Всё прерывается, когда Ханбин начинает смеяться.       — Перестань, — на грани хныканья говорит Хао и пытается притянуть его обратно, но вместо этого получает мягкий поцелуй в щёку.       — Мы это не обсудим? — интересуется Ханбин, поглаживая спину сквозь одежду. — Я обычно не целуюсь на второй день после знакомства.       Хао фыркает, резко поднимается и стукается своим лбом о его грудь. Ханбин ойкает, придерживает за плечи и аккуратно отсиживается, чтобы дать ему место.       — Я хочу курортный роман, — непринуждённо кидает Хао, смотря в удивлённые глаза. — С тобой. Роман.       На лице напротив за пару секунд сменяется несколько эмоций — это настолько ярко и завораживающе, что он залипает.       — Курортный роман, — повторяет Ханбин, — со мной, — добавляет он и выглядит так, будто сейчас впадёт в кризис.       — Да.       — Мы точно не в фильме каком-нибудь? Ромком?       Хао закатывает глаза, смотрит на блестящие от слюны губы и думает: он не настолько сильный воин, чтобы каждый раз сдерживаться. Не железный. Поэтому Хао предпринимает повторную попытку притянуть Ханбина к себе. Тот вздрагивает от прикосновения, хочет что-то сказать, но в итоге смыкает губы вокруг его рта. Это тепло, влажно, головокружительно и немного крышесносно. Хао водит руками ниже и останавливается на талии, пока пальцы Ханбина приятно массируют затылок.       А потом язык.       Просто одно слово — язык.       Хао давится вдохом, крепче сжимает ткань его рубашки и запрокидывает голову. Чужой язык оказывается ещё глубже. Скользит дальше. У него были партнёры, все они хорошо целовались, так почему сейчас он чувствует себя впервые целующимся подростком? Ханбин тем временем подползает ближе, мягко касается колена и легко отводит его в сторону, чтобы расположиться между ног. То, что он продолжает массировать затылок, вытворяя всё это, — вообще нечестно. Ханбин ведёт себя так, будто настолько поглощён происходящим, что уже даже себя не слышит. Он с таким увлечением целует, сосредоточенно вылизывая его рот, что Хао готов капитулировать.       — Секс на природе — прикольно, конечно, но, — на выдохе говорит Хао, еле отстранившись. Ханбин покорно следует за ним, тянется за ещё одним поцелуем, и это на секунду выбивает из него остатки трезвого ума. — Нет-нет, подожди. Неудобно, холодно, твёрдо, стрёмно. Не нравится, — тараторит Хао, беря порозовевшие щёки в ладони.       Ханбин моргает, его взгляд немного проясняется, и он много потерянно смотрит ему в глаза.       — Прости, — хрипло роняет он, откашливается и отползает, но от рук не отстраняется. — Меня занесло.       — Это точно человек, который не целуется на второй день после знакомства?       Ханбин то ли смущённо, то ли возмущённо пыхтит, его кожа под пальцами горячая. Хао сам на божьей воле держится, чтобы снова не прильнуть к нему.       — Насчёт курортного романа… — Птицы щебечут, волны бьются о скалы; лучи солнца запутываются в чёрных волосах, теряются в глазах, сливаются с кофейными радужками. — Это звучит хорошо. Мы в деле.       Момент ощущается так, будто служит началом чего-то слишком большого. Хао надеется, что его сердце отстукивает новый ритм не из-за Ханбина.       Было бы проблематично.

***

      Ханбин — проблематик.       И сейчас Хао объяснит почему.       Нет, дело не в том, что Ханбин ведёт себя социально неприемлемо, высказывается бестактно и смотрит психопатически. И даже не в том, что он смеётся слишком громко после отбоя — хотя о каком отбое может идти речь, у них отпуск — и пьёт соджу с несколькими аджуммами глубокой ночью. Это всё мимо, с этим можно смириться.       Дело в том, что Ханбин тянется к нему за поцелуем слишком естественно.       Они завтракают. Хао всё ещё сонный: у него слипаются глаза, а конечности двигаются нескоординированно. Им приносят чайник, кружки и варенье, и прямо в этот момент Ханбин аккуратно заправляет вьющуюся у виска прядь за ухо и нежно целует в щёку. Это возмутительно. Ладно, может, Хао тоже виноват: он доверчиво подставляется под прикосновения и даже прижимается к тёплому боку, чуть не свалившись с собственного стула. Но у него есть весомое оправдание: Хао ещё не до конца проснулся. Ханбин так оправдаться не может.       От одного взгляда на его широкую улыбку становится понятно, что он и не собирался защищаться.       Почему Ханбин вообще находится на его базе отдыха?       Хороший вопрос, скипаем.       — Ты психопат.       Ханбин выпучивает глаза, поражённо смотрит на него и улыбается той самой «да что ты такое говоришь?» улыбкой, которая в голове отдаётся очень заигрывающим тоном.       — Это я психопат? Ты тогда кто?       — Самый лучший мужчина на свете.       Он смеётся, слегка подаваясь вперёд, и его волосы приятно касаются челюсти Хао. Всё кажется таким радужным, тёплым, лёгким и комфортным — Хао не помнит, когда в последний раз чувствовал себя столь беззаботно. Телефон остался в комнате, сообщения успешно игнорируются, звонки пропускаются. Он давно ничего не слышит о работе и планах, графиках и выступлениях. Голова забита мыслями о море, запахе соли и жареной рыбы, о прогулках по оживлённым улицам в полночь. Голова забита Ханбином, который прямо сейчас мягко треплет ему волосы на затылке и говорит, что Хао правда-правда самый лучший мужчина на свете.       Возможно, его сердце немного не выдерживает всего этого, но когда ещё он сможет получить такое удовольствие?       — Давай сегодня поплаваем у западного берега? Там продают вкусную рыбу.       — Разве рыба везде не одинаковая?       Ханбин мотает головой.       — Продавцы разные. Способ приготовления у них тоже разный. Вот на севере пересоленную рыбу продают.       Хао от этого почему-то смеётся. То ли дело в том, как серьёзно и увлечённо Ханбин говорит об этом, то ли в том, что он просто милый.       До берега они добираются пешком, держась за руки. Солнце палит настолько, что даже в самой лёгкой одежде невыносимо жарко. Макушку печёт, пот скатывается ручьём, ладони потеют. Ханбин, кажется, вообще на это внимания не обращает: болтает про здешних людей, обнаглевших таксистов, милых собак; рассказывает про особенности лечебной воды и глины. Хао его внимательно слушает, стараясь не зацикливаться на нежных поглаживаниях. Никто из бывших не был таким тактильным.       Хао думал, что ему не нравятся прикосновения.       Ханбин касается его при любой возможности.       — Наконец-то, — с облегчением выдыхает он, расцепляет пальцы и начинает копаться в сумке. Спустя секунду достаёт покрывало и аккуратно стелет на песке. — Иди купайся, я пока закажу рыбу, она долго готовится.       Хао кивает, снимает футболку и оставляет её на покрывале. Когда он разворачивается, чтобы направиться к воде, Ханбин его резко останавливает, окольцевав запястье.       — Подожди. — Шёпот оседает на коже, плечи покрываются мурашками.       Хао вопросительно мычит, но этот звук тонет в поцелуе. Ханбин мягко удерживает его за затылок и проводит языком по нижней губе — вопрос, способ попросить разрешения. Хао закрывает глаза и расслабляется, хватается за воротник нелепой гавайской рубашки и сам лезет языком в чужой рот. Влажно, скользко, жарко. Тихие чмоки разносятся по пока что пустому побережью, и это впервые настолько сильно смущает.       — Всё, теперь точно можешь идти, — хохочет Ханбин, отпуская его запястье и убирая руку с затылка. Его глаза блестят игривостью и нежностью.       Shit. Вот реально shit. Хао сейчас начнёт орать во всё горло и рвать свои волосы.       — Психопат.       Ханбин смеётся. Ударить бы его.       Вода приятно охлаждает разгорячённое тело. Это настолько хорошо, что хочется лечь на спину и поспать — даже палящее солнце уже не проблема. Запах соли въедается в кожу, окончательно сбивает шлейф его дорогого парфюма и становится постоянным сопровождающим. От Ханбина пахнет чем-то цитрусовым, пряным и очень вкусным. Наверное, это апельсин. Мысли о нём вновь естественно заполняют пространство, занимают всё место в голове, выметают лишнее.       Как можно так взять и просто поцеловать? Без причины и повода? Без подходящей атмосферы? Хао недовольно бурчит, хлопает ладонью по воде и морщится, когда та брызгает ему в лицо. Он сам хотел этот курортный роман, хотел быстротечной страсти и множества касаний. Действительно, получить всё желаемое и даже больше — необычно. Непривычно. Странно?       Да, странно. Ханбин странный. Настоящий психопат.       — Как ты тут? — спрашивает тот самый психопат, обнимая сзади. Господи, какой же он приставучий.       Хао разворачивается в его руках, смотрит на растянутые в улыбку губы и не понимает, какого хрена вообще, ну правда. У Ханбина кожа чуть загорелее, чем у него, плечи шире и предплечья накачаннее. Ещё на его ключицах красуется татуировка, которую хочется лизнуть, но Хао предпочитает об этом не думать.       Хотя почему нет? Может, ему тоже стоит вести себя бессовестно? Как это его ученики называли… Match his freak?       Отлично, вот и определение его будущим действиям. Хао наклоняется ближе, слыша, как учащается чужое дыхание. Сперва он просто касается губами кожи, затем на пробу высовывает язык и кончиком ведёт по всей линии татуировки. Ханбин вздрагивает всем телом, крепче обнимает за талию и прижимается к его макушке, пряча прерывистый вдох.       — Что ты делаешь?       Вау, как хрипло и надрывно. Хао жмурится, пытаясь унять возбуждение, но руки, уже опустившиеся на поясницу, ему никак не помогают.       — Пытаюсь съесть твою татуировку.       Ханбин сбито дышит, ведёт носом дорожку от его виска к местечку за ухом и…       Лижет.       Хао тихо стонет, царапает короткими ногтями шею и сжимает предплечье сильнее.       — У нас с тобой какое-то нерешённое сексуальное напряжение, — смеётся Ханбин, возвращая руки на его талию. Голос у него хриплый и слегка неловкий — это совсем не вяжется с тем, что он до этого вытворял.       — Нам бы сделать с этим что-нибудь, — роняет Хао, поглаживая поцарапанную кожу. Она медленно краснеет под пальцами.       — Предлагаю поцеловаться.       — Ты только хуже делаешь.       В итоге Хао сам его целует, а потом кричит и брызгается водой, когда Ханбин нечаянно увлекается с укусами в шею.

***

      Ханбин — придурок.       Нет, Хао не будет объяснять почему.       И признавать, что он начинает привыкать к частым прикосновениям, тоже не будет.       Например, прямо сейчас они смотрят сериал в комнате Ханбина; новенький ноутбук явно предназначен для работы, но не в этом суть. Хао ёрзает и удобнее устраивается в тёплых объятиях, поворачивает голову и утыкается носом в шею. Пахнет солью и апельсином. Вот, в этом дело. Ханбин бережно водит пальцами по его коже, вдыхает запах его волос, целует его щёки, смеётся с его шуток, и…       Ханбин целиком будто его. Для него.       В этом проблема.       Если Хао не перестанет чувствовать вседозволенность и думать об этом, он не сможет с лёгкостью отпустить Ханбина. Курортные романы на то и курортные — они начинаются просто и так же должны заканчиваться. Хао ничего о нём не знает: кем он работает, где живёт, какой у него график, сколько людей в семье, с кем дружил в школьные годы. Ханбин для него — незнакомец, который незаметно проник под кожу, засел в мыслях и урвал место в сердце. Собственные волосы путаются в длинных пальцах, ноги переплетаются друг с другом, под щекой мерное сердцебиение. Хао окружён этим теплом, заботой, тактильностью; мысли и желания становятся жадными.       — О чём волнуешься?       Хао вопросительно мычит, медленно моргает и предпринимает попытку приподняться. Ханбин легко давит на его плечи и возвращает в исходное положение, не выпуская из объятий.       — Ты интенсивно думаешь, — объясняет он, пролезая под футболку. Хао рефлекторно втягивает живот от прохладного прикосновения. — О чём?       — Я жадный.       — Жадный?       — Очень жадный, — выдыхает Хао с ироничным смешком.       Он отбрасывает плед, перекидывает ногу через бёдра Ханбина и укладывается на него сверху. Чужие руки моментально продолжают движение и вскоре оказываются на спине. Медленный темп, мягкие касания, тихое дыхание. Тёмные глаза блестят, отражая свет лампы; во взгляде пляшут искорки, завораживая дух. Хао прижимается к приоткрытым губам и улыбается, когда Ханбин пропускает его язык в свой рот. Снова влажно, головокружительно и безумно. Одни поцелуи уже доводят до исступления, жар распространяется по всему телу. Ханбин ощутимо сжимает его бедро и движется выше, слыша одобрительный стон.       Ладони на ягодицах. Слишком естественно, плавно, горячо. Хао кусается в поцелуе, нетерпеливо прижимается ближе и неряшливо стукается зубами о чужие. Ханбин тихо смеётся в перерывах, охает от ударов в плечо и извиняюще зацеловывает кожу, поглаживая сквозь одежду.       — Ты слишком… — шепчет Хао и жмурится, подавившись словами, когда Ханбин широко лижет его кадык. — Слишком терпеливый. Слишком трезвый. Как мне сделать так, чтобы тебе крышу сорвало?       Он замирает, затем медленно отстраняется от шеи и смотрит: внимательно, глубоко, изучающе. Его руки замедляются, вскоре и вовсе прекращая движение. Глаза темнеют, блики лампы во взгляде уже не кажутся милыми — они утягивают в бездну, лишают возможности думать. Интересно, как выглядит сейчас сам Хао? Как на его лице отражаются учащённое дыхание, неровное сердцебиение, сумасшедшее желание и ворох мыслей?       Ханбин тянется к нему, высовывает язык и лижет мочку уха. В шортах становится невыносимо тесно.       — Если ты думаешь, что мне ещё не сорвало крышу, — шепчет он хрипло, крепко сжимая бедро, — то я хорошо шифруюсь, да?       Внутренности переворачиваются от этой интонации, проникновенного шёпота, жадных касаний. Хао прикрывает глаза и пытается вдохнуть, но проваливается — Ханбин накрывает рукой его пах. Из него вырывается то ли стон, то ли хрип; в глазах темнеет.       — Тут стены тонкие совсем, — предупреждает Ханбин, но Хао видит, как ему плевать на это; чувствует, как их магнитит друг к другу.       — Ложись, — на выдохе просит-приказывает Хао, толкая его в грудь. Ханбин безоговорочно подчиняется.       Сидеть на чужих бёдрах — удобно, создавать крышесносное трение — приятно. Всё нутро требует того, что Ханбин может ему дать. Хао склоняется над ним, дрожащими руками упирается в плечи и сразу кусает шею, выбивая гортанный стон. Он всасывает кожу, вгрызается в неё зубами и перекатывает на языке, затем выпускает. След стремительно краснеет, разрастаясь в размерах. Ханбин сильно жмурится, тяжело дышит и крепко обнимает его за талию, пытаясь то ли удержаться в сознании, то ли не дать ему отстраниться.       Не то чтобы Хао вообще собирался это делать.       Он ведёт цепочку поцелуев ниже, добирается до ключиц и широко лижет татуировку. Мозг уже отрубился: все мысли выметаются из головы горячими ладонями, низкими стонами, томными взглядами. Ханбин позволяет ему делать с собой всё, что заблагорассудится; следит за его движениями потемневшими глазами и привязывает к себе наводящими касаниями. Хао натурально дуреет.       Когда он спускается ниже, крепкая хватка на талии внезапно останавливает его. Ханбин приподнимается, зарывается пальцами в волосы на затылке и притягивает к себе для поцелуя. Языки сразу сплетаются, Ханбин проталкивает свой глубже и проводит им по дёснам. Хао не замечает, как они меняются местами; не замечает, в какой момент под спиной оказывается мягкая простыня. Когда бедро пронизывает от укуса, он издаёт звук, которого никогда от себя не слышал. Не знал даже, что умеет так.       Ханбин замирает, поднимает голову и помутневшим взглядом впивается в него.       — Что я сделал? Мне надо это повторить. Дай мне этот звук ещё раз.       Хао хнычет. Впервые с кем-то хнычет. Сердце распирает от новых ощущений, неконтролируемого жара.       Ханбин вновь кусает его бедро. Хао вновь громко стонет, запрокинув голову. Настоящее безумие. Кожа покрывается засосами, чувствительность обостряется и достигает своего пика. Он понимает: долго не продержится. Хочется снять шорты, а не задирать их, однако ощущать, как длинные пальцы пролезают под ткань и сжимают ягодицы, — приятно. С Ханбином всё приятно, но если они не двинутся дальше, Хао задохнётся прямо так.       — Ханбин, — шепчет он надрывно, пытаясь ухватиться хоть за что-то. Его ладонь ловят в воздухе, крепко сжимают и подносят к губам. Влажное прикосновение к костяшкам выбивает из него почти скулёж. — Сделай уже что-нибудь, — выходит не столь приказно, как планировалось, но Ханбин ведь в любом случае сделает так, как он скажет.       Хао охает, когда его подтягивают ближе; стонет, когда их члены трутся друг о друга сквозь одежду. Эти куски ткани прямо сейчас раздражают до скрежета зубов — он настойчиво дёргает чужую футболку. Ханбин намёк понимает и отстраняется на считанные секунды, чтобы сбросить с себя всё лишнее. Затем делает то же самое с Хао: нетерпеливо тянет шорты с бельём вниз и кидает их куда-то за спину. Не успевает он сделать вдох, как снова давится и хрипит — Ханбин проводит языком по соску. Из него вырывается тот же катастрофический звук, моментально привлекая внимание.       — Значит, здесь, — шепчет Ханбин, после чего повторно смыкает губы на соске, пальцами сжимая второй.       Хао вообще не ощущает себя здравомыслящим человеком. Под веками — фейерверки, в ушах — звук сердцебиения, в голове набатом крутится: «хочу-хочу-хочу-хочу».       И это «хочу» обладает тёмными глазами, опухшими губами, сильными руками, растрёпанными волосами и одновременно требующим и нуждающимся голосом. Это «хочу» целиком и полностью прямо сейчас обладает Хао, влияет на него, синхронизируется с ним в желаниях и выкручивает безумие на максимум. Его откровенно ведёт и мотает в этом состоянии: каждый участок тела пульсирует следами поцелуев, кожа горит от краснеющих меток. Ханбин разговаривает не с ним — с его телом, со звуками, которые он издаёт, с его откровенной и честной мимикой. Ханбин тоже уже поехал крышей, у него мозг тоже стопроцентно вырублен, но он делает всё так, будто у него в голове целая методичка, как подвести Хао к обрыву.       И с этого обрыва они падают вместе.

***

you're my first.

and i don't mean my first kiss,

or my first relationship,

or my first «i love you».

you're the first person

who makes me feel like i'm enough

and the first one to show me

what «i love you» actually means.

      — А кем ты работаешь?       Ханбин смеётся ему в ухо — этот звук проходит через барабанные перепонки, вибрирует в теле и разливается теплом по всему организму.       — Ты интересуешься мной после того, как мы переспали?       — Минусов не вижу.       Ханбин смотрит на него так, словно ничего важнее и значимее нет. Его взгляд светится каким-то внутренним уютом, прикосновения смягчаются. Он нежно гладит следы от укусов, и Хао зависает, когда сам выцепляет метки на чужом теле. Шея Ханбина покрыта пятью засосами. Наверное, надо пересчитать.       — Я преподаю вакинг в танцевальной студии.       Хао прошибает осознанием:       — Так вот почему у тебя такая мимика.       — Какая?       — Вкусная, — непринуждённо отвечает он и задумчиво добавляет: — Сожрать хочется.       Ханбин снова хохочет, навалившись на него, и это ощущается слишком естественно: лежать в одной постели, переплетать ноги, прижиматься друг к другу, шептать в шею, вдыхать запах волос, держаться за руки, целоваться в любое время. Хао о Ханбине по-прежнему ничего не знает, но то, что они идеально подходят друг другу физически, — факт. С ним спокойно и надёжно настолько, что тело само вверяет себя в его руки и капитулирует без колебаний.       — Расскажи о себе теперь ты.       Хао задумывается, перебирает в голове рандомные факты и пытается прикинуть, в какой момент Ханбин потянется к нему за поцелуем.       — Я скрипач. Выступаю на важных мероприятиях, обучаю детей чеболей, ловлю нервные срывы и выхожу на отпуск только после пинка под зад от менеджера.       Дзинь. Ханбин тянется к нему за поцелуем.       Хао улыбается, оказавшись в плену чужих рук, и утыкается носом в ключицы. Слабые отголоски апельсина мягко окутывают сознание, расслабляя. Уголки губ сохраняют тепло после прикосновения. Ханбин зарывается пальцами в волосы и массирует голову, параллельно целуя в лоб. Кто бы мог подумать, что тактильность — такая приятная штука? Вообще всё лишнее из мыслей выметает.       — Давай делиться историями из детства, — предлагает Ханбин, проводя ладонью по пояснице.       Как можно отказать в чём-либо, когда тебя уже заранее тактильно убеждают и незаметно склоняют на свою сторону?       — В детстве я хотел бросить скрипку. И я в буквальном смысле её бросил. Со второго этажа загородного дома выкинул.       Глаза Ханбина расширяются, брови взмывают вверх, губы слегка приоткрываются — он словно переживает внутреннюю волну удивления и восторга одновременно. Хао заворожённо наблюдает за каждым его жестом и движением. Обычно перед ним мелькают серьёзные лица с непроницаемыми выражениями, на него с переполненного зала смотрят холодными оценивающими взглядами, с ним разговаривают сдержанно и вежливо или надменно и высокомерно. Дети влиятельных семей теряют свою выразительность, яркость и живость — они крепко держатся за скрипку и тихо спрашивают, будут ли родители гордиться ими, если они научатся играть.       Именно поэтому Ханбин его так цепляет. Он многогранный, эмоциональный, искромётный. У него всегда всё написано на лице, слова сквозят теплом, а движения выражают щемящую заботу. Хао будто проживает жизнь заново, но гораздо ярче.       — Почему остался со скрипкой?       Вот этого вопроса он боялся больше всего.       — Не знаю. Может, дело в деньгах и связях.       — Или тебе нравится музыка.       Хао грустно хмыкает.       — Возможно.       Ханбин приподнимает его лицо за подбородок и внимательно вглядывается в глаза. Почему-то хочется расплакаться и нажаловаться на всех, оскорбить влиятельных людей, разныться о том, как всё сложно и как его всё достало. Хао шмыгает носом, но не пытается спрятать чувства — это неловко, непривычно и странно. Ханбин грустнеет вместе с ним, синхронизируется с его внутренним состоянием, и…       И это впервые, когда с ним вообще так поступают.       Хао тянется к опущенным уголкам губ и целует, обнимая за шею. Кожа под ладонями, как всегда, тёплая и мягкая — к этому легко можно привыкнуть. Ханбин жмётся ближе, слегка поворачивает голову и играется с нижней губой. Просто целомудренные чмоки, ласковые касания и один темп дыхания на двоих.       — Предлагаю послать всех важных шишек на три буквы и жить в домике у моря.       — Мне нравятся большие города, — улыбается Хао, уже не пытаясь давить трепет в душе.       — Облом, — наигранно разочарованно тянет Ханбин и целует линию челюсти. — Тогда приезжать в домик у моря каждое лето и давать себе три месяца отдыха.       — И крутить курортные романы каждый год?       Снизу доносится недовольное сопение. Хао хихикает.       И внезапно понимает: кроме этого глупого нарушителя спокойствия ему никто не нужен. Но он расскажет об этом позже.       — Расскажи свою историю из детства.       Ханбин коротко мычит и укладывается щекой на его грудь. Хао моментально зарывается пальцами в его волосы и на подкорке сознания отмечает, что это тоже получилось слишком естественно.       — Однажды я потерялся в незнакомой деревне и мне пришлось остаться там на ночь. Мне не хотелось набивать желудок бесплатно, поэтому договорился с владельцем таверны и устроил концерт для посетителей. Даже комнату для сна смог выбить на заработанные деньги.       Хао в шоке. Лучше сказать: в тотальном кризисе. Рука в волосах замирает, но после намекающего щипка пальцы продолжают мягко перебирать пряди.       — Сколько тебе было?       — Девять.       — Видимо, тебя с детства учили иметь дело с катастрофами. Поэтому тебе со мной легко, да?       Ханбин смеётся, одеяло спадает с его плеч и открывает вид на следы от укусов. Хао долго смотрит на них и честно не знает, что делать с внутренним удовлетворением. Он ведь буквально пометил человека везде, где можно, и сам лежит с такими же следами на собственной коже.       — Ты очаровательный, — искренне говорит Ханбин и приподнимается, подбородком упираясь на сложенные руки на груди Хао. — Я никогда не очаровывался кем-то настолько сильно.       Сердце вздрагивает.       — Что тебе нравится во мне?       — Помимо нашей очевидной физической совместимости, — улыбается он и охает от слабого удара в плечо. — Ты особенный, Хао, — вдруг серьёзнее добавляет. — Я завис, когда впервые увидел тебя. Ты ощущаешься как человек, который очень и очень много в себя вкачал. Вот сидел и годами выстраивал личность, ковал свой характер и пахал как ненормальный. В тебе чувствуется сила, она построила вокруг тебя высокие стены и выработала дистанцию, чтобы никто близко не подходил. Но ты… будто нуждаешься в близости. Хочешь, чтобы коснулись, спрятали и расхерачили то, что тебе не нравится. Ты просто не знал, как подпускать. Что делать, чтобы не боялись дистанции и потянулись к тебе.       Хао молчит.       Хао думает, что никогда не хотел позорно расплакаться так сильно. Кажется, его сердце сейчас разорвётся на куски и оставит после себя целое ничего.       Наверное, он всю жизнь ждал Ханбина. Всегда был в него влюблён, просто не знал, когда это обрушится на него.       — Я с тобой дистанцию не держал, — слабо пытается отшутиться Хао, но дрожащий голос и заложенный нос выдают его с потрохами.       — Ты ограничиваешь нас курортным романом без обязательств, — бархатно смеётся Ханбин и тянется, чтобы оставить тёплый поцелуй на поджатых губах. — Я хочу обязательства, хочу тебя и всё, что идёт с тобой в комплекте.       Невыносимый. Дурной. Странный. Совершенно точно психопат.       Хао хватает его за шею и впивается в губы, сразу проталкивая язык глубже. Этакая месть за то, что слишком хорошо понимает, видит насквозь и говорит вещи, которые никто раньше не осмеливался произнести. Ханбин улыбается в поцелуй, обнимает за талию и переворачивается на спину, позволяя забраться на свои бёдра.       На теле почти не осталось участков, где можно оставить след — кричащую метку принадлежности. Зато есть сердце.       Хао касается груди Ханбина и чувствует его сердцебиение.       И думает: мой.