Лекарство от одиночества

Мимолётное касание к оголенной коже заставляет вздрогнуть и оглянуться. Холодное, едва ощутимое присутствие на грани яви и фантазии. Руми дергает плечом. Очередная уловка? Или правда пришла? Мягко ступает по песку, тёмному, жгучему. Тот расползается бархатистыми волнами, щекочет кожу. Никакая обувь не выдерживает перехода, и босые ступни каждый раз зарываются в песок. Тихо вокруг. Настолько, что всё внутри должно кричать об опасности, но лишь тихонько посапывает. Она прислушивается, оглядываясь, сжимая кулак на эфемерной рукояти. Никакого оружия. Не здесь, как бы не хотелось. — Руми-Руми-Руми… Звонкие шепотки пробегают по округе, шелестом скрываясь в дымке. Повторяются с каждым шагом всё громче. Руми сглатывает, во рту вязко и немного горько. Оглядывается. Она чувствует чужое присутствие, чувствует его рядом с собой. Как встают волоски на коже от прохладного дыхания. Они не одни. У них сотни зрителей, тысячи глаз. Они раз за разом смотрят, наблюдают своё любимое шоу. Возможно, даже ставки делают. Ждут, когда она сдастся. Она почти. Всплеск смеха в лёгком тумане, и Руми узнаёт их. Появляются одна за одной, плывут по песку, красивые, ужасающие. Бестелесные духи двух девушек, раскачиваются лишь под им слышную музыку. Плывут к ней, опутывая тонкими руками. — Пришла-пришла-пришла… — С-скучали… — Долго-долго-долго… Руми не отстраняется, но позволяет им: касаться, тереться лицами о своё, снимать с себя остатки одежды и гордости, боли. Она приобнимает одну из них, вдыхает дым, когда дух заливается лёгким смехом: — Зои, — она ластится как котёнок, трётся о живые руки, не обижается, нет. Может только чуточку. На то, что Руми задержалась. — Мы любим-любим-любим тебя… Эхом и еле слышно в губы, а шею опутывают нежные ладони Миры. Того, кем она стала. Она говорит мало, гораздо меньше Зои, но касается больше, ближе, срывая окончательно рубашку, оставляя её лишь в нижнем белье. Руми лишь прикрывает глаза, когда туман под их когтями сгущается и формирует тонкую тёмную ткань. Она ложится многочисленными слоями, опутывая до самых пят. Руми почти не дышит, наблюдая за искрящейся тьмой. Девушки отступают от неё, становясь по бокам, и замирают. Дорожка перед Руми вспыхивает лиловыми огнями. Их язычки пляшут волнами, освещая когти, рога и клыки спрятавшихся во тьме демонов. Жёлтые дикие глаза и алые зрачки неотрывно следят за ней, готовые, жаждущие впиться, разорвать. Не смеют, видят, чувствуют разлитую во тьме силу. Она из охотницы расползается, тягучая, плотная. Она её окутывает, обволакивает, обнимает. Чем дальше она идёт, тем громче шёпот, тем ярче пламя и тяжелее её одежды. Но там в конце то, чего она желает, чего боится, от чего устала прятаться и бегать. Пальцы босых ног касаются не песка, но камня, и Руми смотрит вверх, выше ступеней, разбитых, с острыми гранями и сколами. Смотрит, не может отвести взор, не смеет моргать. Смотрит в карие знакомые до боли глаза. На тонкие губы и лёгкую улыбку на них. На проступающие клыки. Непроизвольно сглатывает и это не укрывается от его взгляда. Голоса вокруг перерастают почти в улюлюканье, стоит ей подняться на пару ступеней. Ей всё равно. Духи девушек остаются на середине лестницы, рядом с двумя демонами. Те лишь кидают презрительные взгляды, не более. Но Руми поднимается, и с каждым шагом всё тише в ней голос сомнения, всё слабее свет, всё сильнее наливаются тьмой символы. В паре шагов до конца она видит, как высокая фигура склоняется, протягивая ей ладонь, предлагая помощь. Не помощь вовсе, но предложение, последний шанс сбежать. Сама захлопывает дверцу, принимая ладонь демона, горячую и тяжёлую, мягко царапнувшую кожу запястья когтями. Последние шаги пролетают секундой, но не останавливается рядом, сразу же ощущает чужую силу, оказываясь в оковах объятий. — Пришла, — урчит ей на ухо, касается тонкой кожи и лиловых узоров на ней. Расползлись, разрослись по телу, бесстыдно украшая охотницу. — Не могу больше, — она шепчет, пока гладит его по щеке, пока видит своё отражение в его глазах. Такая неправильная, чуждая людскому миру, чуждая охотникам и собственной семье. Она видит в его глазах то, чего не чувствовала никогда. Понимание. Принятие. Обещание. — Больше не нужно терпеть. Джину склоняется, касаясь её губ, раскрывая едва дрожащие лепестки, приникая к ней, словно к источнику. Целует осторожно, почти борется с ужасной жаждой вобрать в себя и присвоить. Всё ближе и ближе, прижимает к себе сильнее, почти прячет тонкую сильную фигуру в своём силуэте. Руми жмурится, отвечая, подставляет под горячий язык шею. Не вздрагивает, едва клыки царапают кожу, но льнет ближе. Джину смотрит на неё, почти не верит. Пришла. Сама пришла, устав тащить на своих плечах всю тяжесть ответственности. Не подъёмную ношу боли и ненависти, осуждения. Не справилась. Не спасла. Не успела. Не сдержалась. Разрушила. Монстр. Тёмная ткань сползает с её тела, оголяя раскрашенную знаками кожу, демонстрируя неповторимый рисунок. Джину когтями очерчивает узоры на спине, пока обнимает, пока продолжает целовать её, вытягивая последние крохи боли из души и тела. Демоны внизу поднимают гул, видят плоть и горячую силу охотницы, которая гаснет, утрачивает своё золотое сияние, наливаясь красным. Духи Зои и Миры снова оказываются рядом вместе с двумя демонами. В одном из них Руми узнаёт Беби, но его демоническое обличье скорее устрашает, чем умиляет. В их руках две чаши, медные, наполненные тёмной жидкостью. — Испить из медных чаш и поклониться предкам, — Джину шепчет на ухо, приобнимая за талию, его тяжёлая рука греет кожу на пояснице. Руми вновь смотрит на него, не может насмотреться. — Я всё забуду? Он едва ли улыбается. — Я подарю тебе забвение. Заберу эту боль у тебя. Она кивает, принимая из рук чашу. Недолго смотрит как пляшет лиловый блик и подносит сосуд к губам. Вязкая тьма расползается по горлу, растворяясь в ней. Делает пару глотков, пока Джину наполовину осушает своё. Тяжёлая чаша исчезает из рук внезапно, также внезапно, как Джину решает поделиться содержимым своей через ещё один поцелуй. Почти кусает Руми за нижнюю губу, пока делится ценными каплями, пока языком собирает вкус с её языка. Стон низкий и влажный разрывает тишину и Руми падает в эту тьму, маяком остаются лишь глаза демона, неотрывно на неё смотрящие. Она падает и падает, в бесконечной тьме оставшаяся наедине с тем, кто с самого начала её понял и принял. Кто нашёл в себе силы и свергнул своего короля. Кто занял его место и обещал защиту и покой. Кто дождался, когда его охотница устанет бегать от собственной боли и одиночества. Он ловит её сейчас в свои объятия. Он видит безграничный океан боли и страха, приходящий в полный штиль. Видит как разливается дымка по её коже, дарит новый цвет, новое начало. Символы темнеют и вместе с ними меняется и цвет глаз. Радужка становится шире, золотистая с алой окантовкой, и зрачок мягко вытягивается. Черты лица чуть заостряются и волосы становятся плотнее и темнее. Джину рассыпает их из простой косы по её плечам, скрывая наготу вновь обращённой демоницы. — Такая прекрасная, — урчит ей в губы, пока она ластится к нему. — Теперь нужно поклониться. Она кивает, в её глазах наконец-то нет страдания, нет боли, нет страха. Оборачивается к легионам демонов, но взгляд золотых глаз задерживаемся на темноте неба. Оно искрится нитями щита, всё ещё слабого, ещё слишком тонкого. — Новые охотницы пока слабы, — тянет рядом Беби. — Это неважно, — Джину жмёт плечами, привлекая девушку к себе после последнего поклона. — Я получил всё, чего желал. — Охотница, ставшая демоном, — фыркает презрительно Беби. — Охотницы, ставшие призраками, — бросает ещё один презрительный взгляд на Зои и Миру. — Гви Ма бы гордился. Если бы не сдох. — Плевать, — кидает Джину. Он тянет девушку за собой, кидая напоследок: — Мне важна только она. Руми кивает, жутко непохожая на себя прежнюю, с серо-голубой кожей и лиловыми узорами знаков, златоглазая, с аккуратными клыками, едва выглядывающими из-под верхней губы. Её отстранённый взгляд смешивает Беби с пустотой и это странным образом задевает демона. Она прижимается к своему возлюбленному и тёмная вспышка поглощает королевскую пару. — Приятного медового месяца, — фыркает Беби и тоже исчезает, чтобы через минуту вновь появиться и щёлкнуть перед лицами Зои и Миры. — Эй, со мной пошли. А то вас здесь сожрут, утирать ещё чужие королевские сопли потом. Девушки на его шпильку не отреагировали, но послушно проплыли в портал. Слабая сеть хонмуна печально звенела, оплакивая золотое трио, так рано ушедшее. Новое поколение с болью в сердце обучалось у Селин, в один вечер поседевшей, в один вечер потерявшей двух учениц. Она держалась, старалась держаться, пока через месяц не лишились и сердца. Пока не нашла в спальне своей любимой девочки её меч и письмо. Несколько кратких строчек. И главная из них… «Я устала от одиночества. Прости»