Часть 1
17 июля 2025 г., 22:19
Сонхун улыбается в классе так, будто его ничего не беспокоит.
— Ты идёшь после школы? — спрашивает Чонвон, кидая в него упаковкой печенья.
— Конечно, — улыбается тот, ловко перехватывая пачку. — Как будто я когда-то пропускал.
Они смеются. Ники хмыкает где-то сбоку, зажав бутылку воды между коленями. У него всегда такой взгляд — будто видит больше, чем должен. Сонхун старается не ловить его глаза. Потому что боится, что тот и правда видит.
Всё.
Он, наверное, единственный.
⸻
После тренировки Чонвон идёт домой. Он говорит:
— Пошли ко мне, мама пиццу заказала.
— Не, мне надо… — Сонхун делает неопределённый жест. — Уроки. Постирать. Голова болит. Всё сразу.
Чонвон хмурится. Но кивает.
— Отдохни. Завтра не забывай, что репетиция с девочками.
Когда дверь за ним захлопывается, Сонхун медленно поднимает голову. В квартире тихо. Слишком. Он кидает сумку в угол, стягивает толстовку и идёт прямо в ванную. Не раздеваясь до конца, просто садится на пол, спиной к ванне. Холодный кафель пронзает лопатки, но это даже приятно.
Слишком живо.
Он достаёт коробку из-под раковины. Там всё: лезвия, бинты, антибактериальный спрей. Он систематичен. Он аккуратен. Никогда — по венам. Но сегодня…
Он думает о Джейке.
⸻
Он помнит, как всё началось.
Сначала — просто друг Чонвона. Потом — милый незнакомец, что держал двери и смеялся на переменах. Потом — тот, кто писал ночью:
«Ты спишь? Мне хочется поговорить».
Сонхун сгорал от его слов. От того, как он смотрел. От прикосновений к плечу. От голосовых — хриплых, тёплых, обволакивающих.
А потом — всё исчезло.
Буквально.
Сначала — реже писал. Потом — вообще перестал. Потом на прогулках с Ники и Чонвоном Джейк игнорировал его, смеялся только с Ники, отвечал односложно. А однажды… просто ушёл раньше. Не попрощавшись. Как будто Сонхуна даже не было.
Он был уверен — сделал что-то не так.
Он смотрел в зеркало и спрашивал: «Что не так со мной? Почему он ушёл?»
⸻
Сегодня всё хуже, чем обычно.
Сонхун закатывает рукава. Потом штаны. Смотрит на старые шрамы. Некоторые уже побледнели. Но сегодня… он не может сдержаться. Он слишком долго держался.
Он режет. Медленно. Осторожно. Потом глубже. Потом снова. Он уже не считает. Кровь начинает капать на кафель. Он не чувствует боли. Только облегчение. Только странную, глухую пустоту.
Он хочет плакать, но слёзы уже высохли где-то неделю назад.
Телефон пищит.
Он игнорирует.
Потом пищит снова.
«Сонхун, ты в порядке?» — от Ники.
Он хватается за экран дрожащими пальцами. Хочет ответить. Пишет что-то типа: всё норамльно… я прсото устаал…
Слова разбегаются, буквы пляшут. Он даже не замечает, что написал три раза “а”, а потом забыл, как заканчивается “устал”.
⸻
Проходит пятнадцать минут. Или двадцать. Или пять.
Стук в дверь. Он еле встаёт. Пошатывается. Волна тошноты. Слёзы всё же накатывают — жарко, быстро.
— Сонхун! — голос, грохот по квартире. — Эй! Открой! Я знаю, ты там! ОТКРОЙ!!
Ники.
Он не знает, как добирается до двери. Просто вдруг она открыта, и Ники стоит на пороге. В шортах, с растрёпанными волосами, без куртки. Его глаза широкие, он хватает Сонхуна за плечи и смотрит вниз — на кровь. На порезы. На всё.
— Господи… — Ники бледнеет. — Что ты сделал…
⸻
Потом всё быстро. Он несёт его в ванную. Сажает. Снимает с него штаны. Срывает футболку. Резко, как в кино.
— Ты охуел?! — кричит он. — ТЫ, БЛЯДЬ, ХОЧЕШЬ СДОХНУТЬ?!
Сонхун молчит. Глаза полны слёз.
— Почему ты не сказал? Почему ты не написал мне?! Почему ты позволил этому гандону сломать тебя?!
Ники швыряет лезвие в угол, хватает вату, заливает антисептиком. Кровь уже на его руках. На рубашке. На полу.
Сонхун не двигается. Он как кукла. Только шепчет:
— Прости. Пожалуйста, прости.
Ники поднимает голову. Смотрит на него, на весь этот сраный хаос, в котором тонет его лучший друг. И его сердце рвётся.
Он прижимает Сонхуна к себе. Обнимает. Крепко. До дрожи.
— Я люблю тебя. — вдруг говорит он. — Ты слышишь? Я, блядь, тебя люблю.
Сонхун замирает.
— Ты не имеешь права так исчезать. Не с тобой. Не со мной.
Он целует его. В лоб, в висок, в щёку. Он дрожит, его руки в крови, но он держит Сонхуна, будто если отпустит — тот разобьётся на куски.
— Я не дам тебе умереть. Никогда. Ты мне нужен. Ты, чёрт возьми, всё, что у меня есть.
Телефон всё ещё горит экраном, тускло освещая комнату. Ники сидит молча. Он не моргает. Он просто смотрит. Впитывает в себя эти кривые, искажённые, сбитые слова, написанные, пока руки дрожали от боли и крови стекала на пол.
«прости я тебя впралду полюбил как никогад…
но блять что со мн не так
почему ты так паступаешь
мнне тоже болна блять я жевой»
Сонхун не замечает. Он дышит медленно, тяжело, грудь у него поднимается в большом сером оверсайзе, будто футболка мешает ему жить. Руки забинтованы, кое-где бинты уже пропитаны кровью. Ляшки — порезы, будто в шахматном порядке. Следы старые, следы свежие. А между этим — он. Живой. Горячий. Бьющийся.
Сонхун поднимает глаза. Красные. Распухшие. Слёзы не катятся — их уже нет. Он просто смотрит на Ники и выдыхает:
— Прости. Я не хотел, чтобы ты видел.
Он тянется, дрожащими пальцами хватает подушку, но Ники перехватывает его руку. Осторожно, но жёстко. Не отпускает.
— Это ты прости, — хрипло говорит Ники. — Что я не приехал раньше. Что я не видел.
Он берёт телефон, гасит экран. Кладёт его на пол. А потом обеими руками берёт лицо Сонхуна. Аккуратно. Медленно. Большие пальцы касаются щёк, он наклоняется ближе.
— Ты правда думал, что Джейк заслуживает знать, как ты себя убиваешь?
Сонхун закрывает глаза. Лицо морщится, будто от боли.
— Я не знаю, Ники… я просто… я не знаю… Я всё испортил… Я просто хотел… — и голос ломается, он глотает ком в горле, как будто хочет затолкнуть его обратно, — …чтобы кто-то тоже хотел меня.
Ники ничего не говорит. Он прижимает лоб к его лбу. Долго молчит. Потом — шёпотом:
— Я хочу тебя. Не как “друга”. Не как “кого-то”. Я хочу тебя.
— Ты даже не знаешь, какой я, — Сонхун почти скулит.
— Я знаю. Я знаю, как ты улыбаешься, когда тебе грустно. Я знаю, как ты режешь себя по ночам и всё равно прикрываешь пластырями, чтобы никто не заметил. Я знаю, как ты не спишь. Как куришь по две пачки в день. Как хочешь любви и боишься просить её. Я знаю.
Пальцы скользят по его щеке. Потом ниже. По шее. К плечам.
Сонхун весь дрожит. Он замирает, потому что впервые за долгое время его трогают — не чтобы использовать, не чтобы пожалеть — а будто чтобы собрать заново. Осторожно. Как осколки.
Он тихо шепчет:
— Мне всё ещё хочется Джейка. Это… глупо, да? Я сам это понимаю.
— Нет, — шепчет Ники. — Это не глупо. Это больно.
— Я не хочу это чувствовать. Я хочу… хочу забыть.
И тогда он тянется. Неуверенно. Медленно. Его губы касаются Ники — не как поцелуй. Больше как просьба. Как больная, сломанная мольба: “помоги”.
Ники не отвечает сразу. Он дышит в него. Прижимает его ближе. Целует осторожно, с трепетом. Как будто боится, что Сонхун рассыплется в его руках.
— Если хочешь забыть — я буду рядом, — говорит он. — Даже если ты снова захочешь его. Даже если ты снова упадёшь. Я всё равно останусь.
Он гладит его волосы, осторожно касается забинтованного запястья.
— И если ты снова возьмёшь лезвие — я вырву его.
— А если ты не рядом?
— Я приеду. Даже если посреди ночи. Даже если ты скажешь, что не хочешь видеть никого. Даже если дверь будет заперта — я вломлюсь.
Сонхун захлёбывается в слезах. Он прижимается крепче, обвивает руками шею Ники, как будто тот — единственное, что держит его на этом свете. И, возможно, так оно и есть.
Он бормочет:
— Я не заслуживаю тебя.
— Ты заслуживаешь всё.
В комнате темно. Тихо. Где-то в углу валяется пепельница, и в ней недокуренные сигареты, смятые, как чувства. Но сейчас нет Джейка. Нет предательства. Нет лезвия в руке.
Есть только двое. И то, как один из них впервые за долгое время чувствует: он не один.
