Позволь мне остаться

— Отец Леонард! — раздался звонкий девичий голос. Достаточно уважительный для представителя аристократического общества, но в то же время слишком обеспокоенный — так, будто это было не первое её обращение, прежде чем темноволосый дьякон наконец отреагировал. Прямо перед ним стояла молодая девушка, укутанная в тёмную дорожную накидку. Из-под капюшона выбивался белоснежный локон. Яркие зелёные глаза впились в лицо церковнослужителя, ожидая ответа. Придя в себя и машинально поправив воротник священной рясы, Леонард кивнул, приглашая девушку говорить. Конечно, он узнал её сразу. Перед ним стояла не кто иная, как мисс Справедливость — последовавшая совету мистера Шута и, наконец, решившаяся прийти к нему за консультацией. В последние несколько собраний Клуба Таро она и вправду казалась чуть более встревоженной, чем обычно. Будучи Зрителем, Одри всегда сохраняла внешнее спокойствие, пряча чувства глубоко внутри и позволяя себе лишь вежливую, выверенную улыбку по аристократическим стандартам. Однако в последние разы в ней ощущалась какая-то возбуждённая нерешительность, будто она всё не могла набраться смелости задать важный вопрос. И под конец последней встречи всё же попросила о личной беседе с мистером Миром. Обычно именно она выступала в роли его психолога, а сейчас, судя по тому, что девушка стояла перед ним в храме, её визит можно было расценить как молчаливое признание: из дорогого маленького провидца толкового психолога — не вышло, каким бы хорошим манипулятором он не был. Леонард и сам не знал, чем сможет ей помочь. Но раз уж Клейн — вернее, уважаемый искатель приключений Герман Сперроу — направил мисс Справедливость именно к нему, значит, решать этот вопрос должен либо он, либо его старик, что, по правде сказать, было куда более вероятным. Немного помедлив, Одри всё же нашла в себе силы выговорить, почти не переводя дыхания: — Отец Леонард, почему вы до сих пор не покинули церковь Богини? Он опешил. Пожалуй, это был один из немногих вопросов, на который он не знал даже, с чего начать ответ. Почему не покинул? Не захотел? Не осмелился? Не задумывался? Это казалось безопасным? Но безопаснее, чем что? Чем личная защита Шута? — Э… — протянул он, растерянно подбирая слова, стараясь ни соврать, ни задеть ничьих чувств. Разозлить одного из богов было последним, чего бы он хотел. — Не поймите меня неправильно, — поспешила добавить Одри, — я вовсе не подвергаю сомнению вашу веру. Просто... меня не покидает вопрос: как возможно верить в двух богов одновременно? Пусть даже Церковь Шута допускает это — всё равно странно. Мы каждую неделю видим Его, говорим с Ним, и всё же регулярно посещаем церковь Богини Вечной Ночи… Будто этим мы оскорбляем их обоих сразу, не отдавая своё сердце никому из них. — Я… не уверен, что понимаю вас полностью, — медленно произнёс Леонард. — Для меня и Шут, и Богиня — истинные божества. Леонард замолчал, подбирая слова. Слова, которые были бы честными, но не стали бы слишком личными. Его взгляд невольно скользнул мимо Одри, по витражу с ликом Богини, где глубокие оттенки фиолетового и серебра стекались в глаза, полные скорби и вечного терпения. На миг показалось, будто из глубины этих глаз на него смотрит сама Ночь, выжидающе и мягко, как мать, знающая, что её ребёнок вновь сбился с пути, но не спешащая упрекнуть. — Видите ли, — тихо начал он, — это не то, что можно легко объяснить. Не что-то, что укладывается в рамки веры или долга. Это... больше. И, возможно, меньше. Он отвёл глаза от витража, глядя прямо в лицо девушке. Одри стояла почти без движения, но в её взгляде теплился живой, пульсирующий интерес. Не праздное любопытство — настоящий, внутренний голод, будто она уже не раз задавала этот вопрос самой себе. — Я остался, потому что здесь... тихо. — Он чуть усмехнулся. — Здесь не гремит смех, не хохочет безумие, не звучат песни под аккомпанемент вырванных судеб. Здесь только шёпот. Иногда это шёпот одиночества, иногда — утешения. Но чаще — тишина, которая позволяет слышать самого себя. Я ни в коем случае не принижаю достоинства Шута. Он истинный Бог, что творит многое для нашего мира, а мы Его прямые посланники, помогающие распространить веру и Его слово по всему миру. Он дейсвительно велик и могущ, и я искренне благодарен Ему за все эти собрания и Его помощь, однако… Церковь Богини Вечной Ночи для меня стала настоящим домом. Покинуть Её для меня равносильно, как предать семью. Именно Её приют заботился и воспитал меня, а Мистер Шут же поддержал в дальнейшем пути. В каком-то смысле, моя душа в Их руках. Мне не важны ответы от Бога, мне важно, чтобы Бог был рядом с моим сердцем и находился в нём. Он замолчал на секунду. — А разве не в этом суть веры? Не в криках и чудесах, а в том, чтобы остаться в тишине, когда никто не говорит с тобой? Одри чуть наклонила голову. Слова Леонарда вызвали в ней отголоски собственных мыслей. Она не перебивала. Внутри всё кипело — и не только от слов. Образы всплывали один за другим: тот самый танец на маскараде, тень фигуры у зеркала, голос, звучащий в её голове не как команда, но как нежный, вкрадчивый вздох. Один из них касался её руки с почтительной теплотой, другой — наклонялся ближе, вглядываясь в глаза, словно стремился проникнуть в её душу. Они приходили во снах, в тихие часы перед пробуждением, в зеркальные отражения — похожие друг на друга и всё же разные. Один из них приносил покой, другой — предвкушение, от которого дрожали пальцы. И оба — были аватарами одной и той же: Богини. — А если... — тихо, почти шёпотом начала она. — А если тишина нарушается не извне, а изнутри? Если ты уже не знаешь, кто именно говорит в твоей голове: ты сама или кто-то другой? Как... быть, если они оба зовут? Леонард медленно поднял брови. Теперь он смотрел не на подопечную, не на последовательницу или молодую аристократку. Перед ним стояла душа на перепутье. И в её голосе он слышал не только сомнение, но и страх. И что-то ещё. Желание. Тот же огонёк, который когда-то и он сам не смог задушить, когда услышал голос Шута, звучащий будто внутри собственного смеха. — Они оба зовут, потому что ты слышишь, — сказал он, — и потому что можешь ответить, — дьякон наклонился вперёд, сдерживая лёгкую дрожь в голосе: — Но если ты хочешь, чтобы выбор был твоим, не отвечай сразу — он выпрямился. — Дай себе время. И тишину. Потому что если ты хочешь найти своё «я», его не отыщешь ни в их словах, ни в их касаниях. Только — в себе. Одри не ответила. Лишь смотрела на него с новым выражением. Что-то в её взгляде стало более настороженным, но и более ясным. Пауза затянулась. — Благодарю, отец Леонард, — наконец сказала она. — Мне действительно стоило услышать это. Она развернулась, и тень дорожной накидки скользнула за ней, поглотив её силуэт, когда дверь за ней мягко закрылась. Леонард вновь посмотрел на витраж. Там, в темнеющем стекле, ему на миг показалось, что глаза Богини чуть прищурились. И улыбнулись. Он вздохнул. — В конце концов, и мне тоже стоит задать себе этот вопрос, не так ли? — пробормотал он. И в тишине церкви, будто в ответ, не прозвучало ни слова.

***

Комната в особняке Холл долгое время оставалась погружённой в спокойную полутьму. За окном стелился сумрак вечернего Бэклунда, разливаясь между ветвей и оконных витражей, как жидкий бархат. Воздух пах лавандой и чаем с бергамотом. Горели две свечи — одна на туалетном столике, другая на прикроватной тумбе. Их пламя колебалось от сквозняка, будто дыхания чего-то незримого. Одри сидела перед зеркалом, задумчиво водя щёткой по распущенным белокурым волосам. Сегодняшний разговор с Леонардом не отпускал её, сколько бы она не старалась его забыть. Его голос, спокойный и уверенный, словно эхом отзывался где-то в глубине груди. Но даже на фоне его слов, всё чаще всплывало то, о чём он не знал. Тёплые прикосновения, чужой шёпот, взгляды — и не только во снах. — Ты слишком серьёзно всё восприняла. — Голос прозвучал тихо, но отчётливо — почти в ухо. Бархатный, как парча на запястье… И вдруг чья-то рука мягко взяла щётку из пальцев Одри, продолжив медленные, ласковые движения. Она не вздрогнула. Уже нет. За последние недели она привыкла к её появлению — странной, прекрасной гостьи, которая являлась без звука, как тень от горящей свечи. Девушка была выше её, с волосами цвета воронова крыла, глазами цвета мрака после дождя. Аромат её кожи напоминал полночную сирень и воск. Она была босая, в длинной тонкой сорочке, словно лишь с приходом ночи пробудилась ото сна. Аватар богини. Или, быть может, нечто большее. Темноволосая склонилась над Одри, зарылась лицом в копну мягких светлых волос, вдохнула их аромат, будто вдыхала саму суть души, прячущейся под этими прядями. — Я всё слышала. — Голос был мягкий, почти сонный. — Каждое слово. Даже те, что ты не сказала. Особенно их. Одри не ответила. Она смотрела в зеркало. Там, за её отражением, фигура женщины казалась почти неестественно красивой. Улыбка — не насмешливая, не соблазнительная. Мягкая, печальная. Почти материнская. — Тебе не стоит волноваться, — продолжила она, легко касаясь губами кожи у самого уха Одри. — Шут — твой друг. И пока он не положил глаз на тебя как на женщину, ты в безопасности. Сердце Одри застучало чуть быстрее. — «Пока»?.. — прошептала она. Темноволосая улыбнулась, легко уткнувшись лицом в её шею, как будто находя в ней укрытие от мира. Дыхание было тёплым, почти срывающимся, и в нём чувствовалась странная нежность, как будто вечность прикоснулась к смертной — не чтобы разрушить, а чтобы понять. — Боги — тоже ревнуют. Но Шут умен. Он смеётся, пока не становится серьёзным. Она вновь коснулась губами ключицы Одри, но на этот раз чуть дольше. — А я... Я уже давно положила на тебя глаз. Одри резко выдохнула, сдерживая не то страх, не то дрожь. Но она не отстранилась. Не разомкнула губ. Не убрала руки. Только глаза, чуть расширенные, встретились со своими отражёнными — и за её спиной, сквозь отражение, на неё смотрела сама Богиня. Не чужая. Не пугающая. Только... слишком живая. — Ты не моя игрушка, Одри, — прошептала та, глядя в зеркало. — И я не собираюсь тянуть тебя в Вечную Ночь. Я просто рядом. Потому что ты уже на пороге. — Пороге чего?.. — голос Одри был почти неслышен. Аватар мягко улыбнулась. В её глазах горела кровавая луна. — Пороге того, чтобы выбрать сама. Без мистера Шута. Без отца Леонарда. Без меня. — Она положила ладонь на грудь Одри, ровно над сердцем. — Здесь. Вот отсюда. Это страшно, но безумно красиво. На мгновение повисла тишина. Только дыхание, только пульс, только ночь, затаившаяся под кожей. — А пока... — аватар снова взяла щётку. — Позволь мне остаться.