All I need (It’s all wrong)

Регулус замирает на месте под касаниями тёплых рук. Не открывая глаз, он ведёт ладонями вверх по острым плечам, оглаживает подушечками пальцев выпуклые шрамы, по памяти соединяет созвездия в россыпях веснушек. Регулус знает Римуса лучше, чем ему хотелось бы. Под голыми бёдрами родная постель. Своя — никогда чужая. Регулус знает, почему Римус ни разу не привёл его к себе. Он знает причину с самого рождения — она росла вместе с ним, держалась с ним бок о бок, была спасением от кнута и рукой, что приносила пряник. Мягкие губы оставляют на его ключицах цветы. Родинки пылают, места касаний голой кожи плавятся. Регулус не приспособлен к такому жару — суровые холода ему всегда были ближе. Римус давит ему на плечи, заставляя опуститься в мягкие подушки. Регулус повинуется, и тепло усиливается. Он позволяет себе в нём растаять. Регулус приоткрывает глаза — говорил же, что не надо, обещал же себе не смотреть, — и тихо вздыхает. Римус красив. Регулус проводит большим пальцем по бледным полосам на лице и притягивает к себе, уложив ладони на заднюю часть шеи. Римус и целуется тепло. От него пахнет дождём и лесом, а в руках его спрятан огонь, который неподвластен даже арктическому холоду блэковских глаз. Регулусу хочется остаться. Склониться в мольбе, присвоить, отобрать и объявить своей территорию, что пропахла родной кровью. Но в этой битве он проиграл ещё до того, как в неё вступил. Он знает об этом. Он понимал всё с самого начала. Регулус податлив и терпелив. Он не сопротивляется, когда Римус переворачивает его со спины на живот — лишь раскрывает рот в нетерпеливом стоне. Он знает, что всё это для того, чтобы не видеть его лица. Римус не смотрит, никогда, и Регулус его понимает. Они похожи, но не настолько, чтобы этот жалкий самообман сработал. Он вновь закрывает глаза и тычется острым носом в светлую наволочку. Он не будет плакать — это не про него. Регулус просто продолжит позволять этому случаться. Он искренне думал, что сможет перешагнуть через правду. Что будет легко упиваться вниманием; что желание не будет ощущаться таким низким. У него не вышло. Регулус хватает Римуса за запястье и перекладывает его ладонь на свой затылок, призывая схватить за волосы. «Не играй со мной в нежность, которая принадлежит не мне», — хочется сказать. — Пожалуйста, — шепчут влажные губы, — не сдерживайся. Дёшево и пошло, потому что большего в этих отношениях и нет. В них только притворство и горькая, едкая желчь — с первого взгляда и не поймёшь, что это она. Играть в эти игры они научились давно. Регулус кусает губы и жмурится так сильно, что кажется, что, вот, ещё секунда — и конец. Тепло. Тепло. Тепло. Хорошо. Да, так хорошо. Регулус рассыпается по постели стонами и мольбами. Как собрать себя по частям он не знает — он умный, он находчивый, но как найти себя и вернуть себе же после такого известно не всем. Пожалуйста, останься. Пожалуйста, хоть раз, дай мне почувствовать, что у меня есть на тебя право. Волосы сильно натягиваются, и Регулусу приходится закинуть голову назад. Да, так хорошо. Как будто они почти вместе; как будто он почти счастлив. Наслаждение топит его. Топит и душит, но Регулусу такая асфиксия особенно приятна. Он заводит руку назад и снова обхватывает Римуса за запястье, выпуская чужие пальцы из своих тугих кудрей. Регулус целует загорелую кожу со внутренней стороны, красивая, припорошенная веснушками, и Римус излишне надорвано вдыхает. Так нельзя, и это подло — они оба понимают, что Регулус грозится переступить черту, о которой они невербально договорились в момент, как оказались вместе. Но их время утекает, и Регулус больше не может найти в себе сил имитировать безразличие. Римусу нравится, но так не должно быть. У действительно влюблённых людей — да, но им такое не позволено. Они влюблены, не подумайте плохого. Просто Регулус — в него, а он — в Сириуса. Это незамыкаемый круг, и в нём нежность принимает форму пытки. Он склоняется вниз и раскидывает по тонким бледным плечам поцелуи-извинения. По голой спине крадётся чертовка вина — Римус знает, что только просить прощения и может. Отказаться от Сириуса для него равно самоубийству, а сделать это ради Регулуса, чтобы потом на постоянной основе видеть в своей жизни лицо, от которого ты выбрал сбежать — ещё хуже, чем смерть. Регулус отпускает его руку и падает лицом обратно в подушку. Ему так хорошо и так, прости господи, хуёво. Кажется, душа вот-вот вывалится из груди и всё, ничего не будет больше — ни его самого, ни его брата, ни Римуса, ни встреч под покровом ночи, потому что, когда никто не знает, смотреть в глаза не стыдно, ни тайн, ни боли. Не будет и любви. Не будет ничего, и даже пустота исчезнет. Лучше предать всё забвению, чем продолжать так жить. Регулус касается тонкими пальцами своей щеки и чувствует на ней неприятную липкость слёз. Первая реакция — остановиться. Он пытается встать, Римус тут же одёргивается, вытягивая руку, чтобы, при необходимости, его подхватить; и Регулус падает, но не к нему — он падает в беспросветную бездну, и каждая их встреча лишь отдаляет его от спасения. Одному пусто и холодно, но сгореть дотла куда страшнее. Регулус поднимается с кровати; ноги подкашиваются, и он спиной чувствует на себе потерянный взгляд. Римус хочет помочь, и Регулус верит в его искренность, но, если признаться, ей он бы предпочёл сто раз быть обманутым. Бледная худая ладонь опирается в стену. Он неуклюже шагает к двери ванной. За ней становится легче дышать. Здесь нет Римуса. Нет его зубной щётки в стаканчике на раковине, нет шампуня, нет мочалки и личного полотенца, потому что Римус никогда не позволял себе оставаться даже на минуту. Римус остался в спальне мятыми простынями и лишь единожды забытым свитером. Регулус смотрит в зеркало, а в ответ на него глядит тоска. Чем дольше он смотрит, тем хуже ему становится. Кажется, ещё секунда и- Он едва успевает склониться над унитазом, одной рукой схватившись за бортик, другой — за бочок. Во рту тлеет желчь, в глазах рябит и слёзы всё катятся. Хоть бы это закончилось. Господи, хоть бы это закончилось. Регулус прислоняется виском к стене, холодный кафель жгуче кусает кожу. Он медленно стирает с уголка рта дорожку рвоты и сплевывает слюну прямо на пол. Он смотрит перед собой и старается не думать. У него нет выхода. Римус не уйдёт, и не окажется затяжным плохим сном, как бы Регулус ни старался заставить себя проснуться. Надо было заканчивать. Не надо было даже начинать, но с этим уже ничего не сделаешь, а вот поставить точку действительно пришло время. Римус всё ещё будет. На днях рождениях, на семейных вечерах, когда Сириус прекратит свои детские игры и они вновь будут вместе, на каждое Рождество, на выпуск Регулуса из университета, потому что туда его обязательно притащит Сириус; Римус будет везде, потому что Римус не такой человек. Не только потому, что их неразрывно связал старший из Блэков. И пусть он будет — Регулус это переживёт. Лишь бы сейчас его здесь не было, лишь бы руки его больше не разводили ноги, зубы не впивались в кожу на плечах, губы не грели поцелуями, лишь бы Римус не был ему доступен. Лампочка над зеркалом неприятно жужжит в тишине квартиры. Регулус поднимает на неё глаза и щурится от яркого света. Он старается не думать, но мысли всё равно режут голову изнутри. Он задерживает дыхание и прислушивается. За дверью — ни звука. Ни шороха одежды или простыней, ни шагов, ни хлопка, оповещающего об уходе. Регулус мысленно извиняется, хотя знает, что не виноват. Никто из них не виноват; он здесь на жертву и не тянет, потому что сам, добровольно, отдал свою душу на съедение волку, представляя вместо него безобидного щенка. Немного погодя он приходит в себя. Не без отвращения оглядывает голое тело, неспешно поднимается и, входя в душ, выкручивает кран с горячей водой. Первое мгновение Римус просто смотрел на закрывшуюся дверь ванной. Без движений, едва дыша, пытался понять, что именно, прежде скрипя и выгибаясь, наконец с грохотом рухнуло. На внутренней стороне век жжётся болью застывший потерянный взгляд. Римус закрывает глаза и вдавливает их в череп, надеясь, что хотя бы так перестанет чувствовать его на себе; но он больше, чем просто застывшая картинка. Он — его совесть. И что теперь делать? В какую нишу себя уткнуть, какое оправдание найти? Он мог объяснить тот пожар, что воспылал, когда они с Регулусом пересеклись впервые после очередного расставания с Сириусом, но он и сам не знал, почему этот губительный огонь стал гореть и того сильнее, когда Регулус стал разваливаться у него в руках. Римус никогда не был плохим человеком. Он не хотел такого конца, но не мог сказать, что это вышло случайно. Римус с тяжёлым вздохом отталкивается от матраса. Перестилает кровать, наводит порядок, не специально, скорее рефлекторно. Собственноручно убирает следы своего присутствия, потому что понимает: ждать его здесь больше не будут. В этот час, в эту минуту он своими руками проводит на их отношениях черту. Каждый раз чувствуя, как входит глубже в спину Регулуса подставленный им нож, он пытался лечить эту рану: Находил деньги на дорогие встречи в хороших местах. Сцеловывал по ночам слёзы. Был спутником и опорой. Сидел рядом сутками или пропадал по первой же просьбе. Римус делал всё, кроме того, чтобы сделать шаг назад и вытащить из Регулуса орудие его гибели. Первое время Регулус действительно цвёл, и, Господи, как же тогда он был похож на Сириуса. Римус и предположить не мог, сколько света спряталось за острыми словами и неприветливым холодом рук, но, пока Регулус смеялся, шутил, подпевал по утрам песням из колонок, он только и мог проводить параллели. Видеть, как в Регулусе отложилось воспитание старшего брата. Регулус не слушал рока, не жаждал внимания, не прятал страх за злостью, не чувствовал за собой необходимости нести бремя ответственности за чужие невзгоды и никогда не подставлялся под удары, ему не предназначавшиеся. Но Сириуса в нём было так много, и заметить это мог только Римус; никто другой не знал этих двоих так хорошо со стороны. Как только из ванной раздался шум бегущей воды, Римус с облегчением выдохнул. Прошлёпав голыми ногами по холодному полу, поставил на кухне чайник. Римус не заметил момента, когда Регулус стал чахнуть. Это произошло так неспешно, так постепенно и не ощущалось неправильно, поэтому он понял слишком поздно, что яд для Регулуса прятался в его собственных руках. Римус был огнём, а Регулус — мотыльком, который так к нему тянулся, что сжёг дотла свои крылья. Так нельзя было делать. Римусу нельзя было врываться в жизнь Регулуса, строя из себя послание божие, но на деле прятать в себе чувства к самому дорогому для него человеку. Нельзя было улыбаться ему, когда во влюблённых глаза он пытался найти кого-то другого. Ничего из этого не должно было случиться, но Регулус позволял, и Римус не находил в себе сил остановиться. Это лечило что-то внутри, и потому Римус закрывал глаза на то, как кровоточила чужая душа в его ладонях. Сейчас же, схваченный за шкирку и выкинутый обратно на мороз, Римус был вынужден ответить перед самим собой за всё, что наворотил. Можно тысячу раз повторить, что виновных здесь нет. Римус и Регулус оба нашли друг в друге спасение от чего-то, пусть и сделали это разными путями. Можно было найти любые оправдания, начиная с самого простого и человечного — желания унять боль. Можно было бы, и Римус знает, что подобное уже ютится в голове у Регулуса; невозможно обвинить в чём-то того, кого ты так любишь. Но вот Римус собой нелюбим, и потому не боится подумать о том, что именно он виноват в происходящем. Что ему сказать сейчас? Хватит ли простого «прости», которое Регулус откажется принимать, заявив, что в нём нет необходимости? Стоит ли объяснять то, что и без разговоров висело между ними неназванной причиной их несчастья? Стоит ли произнести вслух имя, и без слов звучащее в каждой фразе? Чайник закипел. Регулус ёжится, открывая дверь; в квартире ужасно холодно в сравнении с жаром ванной. Едва обвернув бёдра полотенцем, приличия ради, он вышагивает обратно к себе в комнату. Порядок едва ли его удивляет; навряд ли что-то вообще сейчас вернёт ему всю яркость эмоций. Душу Регулуса постигла глухая тоска. Непослушные руки натягивают на тело нижнее бельё и какую-то футболку, ничего больше. Регулусу холодно, но он больше не хочет обращаться к теплу. Он плетётся на кухню; Римусу больше негде быть, если он не ушёл. А Регулус и без подсказок знает, что он ещё здесь. На столе две чашки чая. Одна, уже остывшая, обвита смуглыми руками; вторая, ещё дымящаяся, явно налита прямо перед его приходом. Регулус аккуратно подхватывает её за ручку и глотает кипяток. Они сидят в тишине. Даже сейчас, казалось бы, поглощённые мыслями, которым уже давно пора дать волю, они не говорят друг другу ни слова. Регулус молча пьёт свой чай, Римус молча на него смотрит. Никому не хочется уходить, никому не хочется, чтобы кто-то уходил. Но они не малые дети, и сила воли в них уже воспитана, поэтому это произойдёт. Это должно было случиться, рано или поздно, просто они сами выбрали запоздать с этим и хранить внутри боль, лишь бы ещё немного побыть вместе. Римус протягивает свободную руку, и Регулус ластится к ней щекой, прикрывая глаза — совсем котёнок. Домашний, но выброшенный на просторы улиц. Его тёмные кудри, потяжелевшие от воды, сейчас кажутся ещё длинее. Регулус слегка отпустил волосы, и, если раньше Римусу от этого было ещё проще искать в нём Сириуса, сейчас он мог лишь тяжело и печально вздыхать. Он едва вздрогнул, когда взгляд холодных голубых глаз вдруг пронзил его из полуприкрытых век. Заметив это, Регулус слегка улыбнулся; лишь на долю секунды поднял уголки губ, прежде чем снова вернуть себе пустое выражение лица. В ночной тишине, пустой и тяжёлой, они наконец-то смогли проститься друг с другом. Проснувшись к обеду от звонка Сириуса, Регулус узнает, что для него с Римусом всё закончилось хорошо. И, как бы он не хотел бесконечно жалеть и злиться, будет лишь рад, что, хотя бы на мгновение, Римус нашёл в нём свою отдушину.