Розовые розы

      Привычным шагом Леня Кораблев лихо преодолевает ступеньки следственного комитета. — О, Василич, тебе чего это, твои уголовнички уже веники дарят? — с ехидной улыбочкой говорит Кораблев, приметив на тумбе огромный букет раскидистых белых лилий. — Если бы. От них, вон, даже шоколадочки не дождешься, — отвечает Василич, протянув Кораблеву кусок морковки. — Не-не, ты давай сам ешь эту свою диету, да смотри не увлекайся, а то уши вырастут, — ступив шаг в сторону, Леня обернулся, — так букет-то кому? — Кому-кому? Швецовой, не мне же. — От кого? — А я откуда знаю? Курьер принес, велел передать. Сейчас я ей наберу, спустится. — Дай-ка его мне, как раз к ней шел, передам, — с этим словами Леня вытащил пахучую охапку цветов из импровизированной вазы Василича и, ловко огибая лестничные повороты, побрел по изученной дороге к кабинету следователя по особо важным.

      «Не любит ведь она лилии» — промелькнуло в голове у Кораблева.       Помнится, как-то по пути к месту преступления, в очередную, богом забытую подворотню, завез он Машу в кофейню. Так кофейня эта оказалась в одном помещении с цветочным магазином. Под предлогом «навести марафет» Кораблев купил тогда три веточки лилий. Не потому, что хотел именно их, а потому, что пять утра на дворе было, завоз был позже, и лилии были единственными оставшимися цветами в этой цветочной каморке. Швецова тогда, конечно, была польщена этим джентельменством со стороны Кораблева, но и небольшое недовольство ей не удалось от него скрыть. После тысячи вопросов и подколок насчет того, что она, Марья Сергеевна, видите ли, зажралась, она все же призналась Кораблеву, что терпеть не может Лилии не только из-за их запаха, но и из-за того, что Перевалов дарил ей их после каждого домашнего скандала, и каждый раз заново извинялся за то, что забыл о предпочтениях его любимой жены.       Погрузившись в воспоминания двадцатилетней давности, Кораблев и не заметил, как оказался возле нужной двери. Немного поколебавшись, он перешагнул порог кабинета и демонстративно вытянул перед собой букет цветов. — Лень, ты же знаешь, — подняв на него хмурый взгляд, будто с мольбой в глазах сказала Швецова. — Я то знаю, а вот ухажер ваш не очень. Кто такие огромные веники выбирает? А потом говорят, что это я в красоте ничего не понимаю. — Это от Солнцева. Ну, отца того парня, который проходил у нас по делу об убийстве Пузырева. Названивает мне каждый день с извинениями. Фу, Лень, убери их куда-нибудь, а. — Куда ж я их уберу-то, да и негоже от ухаживаний отказываться, Мария Сергеевна. — Ты же знаешь, как я терпеть не могу этот запах. Ну Ленечка, унеси их отсюда, — вытаращив на Кораблева свои большие карие глаза, Швецова всегда добивалась своего. — Будет сделано.       Не прошло и двух минут, как Кораблев вернулся в кабинет Швецовой и вольяжно уселся на одно из кресел. — Так быстро? — А вы что думаете? Вообще-то, только вы отказываетесь от меня букеты принимать. А остальные женщины мечтают о том, чтобы майор Кораблев пришел к ним с цветами, — выжидая реакции, он, сидя с хитрой улыбочкой, листал в руках свой блокнот, ища номер машины, которую он засек на камерах видеонаблюдения. — Я в этом не сомневаюсь, — как-то слишком холодно произнесла Швецова, переборщив с актерскими талантами, — Колонковой поди? — Люсе-люсе, к кому ж еще я мог так быстро сходить. Хотя мне, спешу заметить, ваша ревность очень льстит.       Закатывая глаза, Швецова всем видом показывает свое недовольство поведением Кораблева, а сама сходит с ума от флирта и заигрываний этого опера.

***

      Леонид Кораблев сворачивает на пустую стоянку возле СК. Город уже был весь в огнях, большинство жителей Питера уже готовились ко сну.       Майору оставалось только надеяться на то, что окошко на третьем этаже еще не погасло. Вроде уже пятый десяток, а ноги до сих пор подкашиваются, когда дело касается ее.       Зачем-то сняв кепку перед ее кабинетом, Кораблев, то ли от волнения, то ли от наконец проснувшейся совести, даже постучал. — Мария Сергеевна, вы еще здесь? — будто удивившись, спросил Кораблев. — Да вот, читаю программу всех сделок, проводимых Карпенко за последний месяц.       Кораблев, быстро и по-кошачьи обогнув стол Швецовой, встал за ее спиной. Не став ждать, пока она оторвется от ноутбука, кладет перед ней небольшой, обернутый в нежно-розовую бумагу, букет розочек. Как-то по-детски смутившись, Маша прижимается лицом к букету, вдыхая слабый аромат. — Какие они волшебные! — поднимает свои томные глаза на Кораблева, и тут же опускает их, рассматривая букет. — Подумал, не хорошо как-то, Колонкова с цветами, а Мария Сергеевна — без.       Кораблев любуется, как ее тонкие пальчики прикасаются к каждому цветку, как зажигается огонек в ее глазах, как идеальные губы расплываются в самой нежной улыбке. Знает, что ничего это не значит. Знает, что ближе никогда не будет. Знает, что она не любит лилии. Знает, что она не любит его. — Поздно уже, давайте вы домой поедете, а я за вами. Все-таки, опасно. А так, всем спокойнее.       Накидывает на ее плечи плащ, вдыхая остатки духов, что не выветрились в погонях за преступниками, неотрывно смотрит, пока она перед зеркалом платок завязывает, подает ключи от кабинета, случайно скользнув пальцами по ее ладони.       Она чувствует его тяжелое дыхание, его взгляд, пробирающий до дрожи, его сутулую, но все такую же крепкую спину, уставшую от одиночества.       Он никогда не был настойчив. Поцеловав ее однажды в подъезде какой-то заброшки и получив крепкую пощёчину, больше он никогда не позволял себе ничего, кроме как взгляда на нее. Достаточно было услышать из ее уст «прости, но я не люблю тебя», чтобы до конца жизни называть ее по имени-отчеству и быть верным опером Ленькой Кораблевым, не претендующим ни на что, кроме как на чай в ее кабинете. Он и правда всегда отличался от всех ее настойчивых, противных, давящих мужиков, не удосуживающихся запомнить, что она не любит лилии. — Лень, — почти шепотом зовет Швецова отрываясь от завязывания платка, — а эти розочки… Они что-то значат? — кивает в сторону стола, на котором в вазе красуется букетик. — Нет, ничего. Просто хотел скрасить ваш тяжелый день.       Помнится, именно такого цвета розочку Маша сжала в руке, когда Кораблев зажал ее в обшарпанном подъезде. — Не бойтесь, целоваться не полезу, чай не тридцать уже, — поняв, что именно вспоминала Маша, заверил Леня. — Знаешь, я соврала тогда. — О чем? — О том, что не люблю тебя. — Правда? — Правда в том, что я всегда любила только тебя, Лень. Только тебя. Стоя я на расстоянии пяти шагов, они смотрели друг на друга неотрывно. — Если ты так шутишь, то знай, что у меня больное сердце. — Если ты сейчас же не поцелуешь меня, я придушу тебя этим платком.       Кораблев прижимает Машу к себе так, будто ее вот-вот у него заберут. Впивается в ее губы, чувствуя, что ради этой женщины уничтожит все и всех.       Швецова целует своего опера, пытаясь отблагодарить его за годы нежности и верности. Знает, что нужна ему больше воздуха, чувствует, как оживает каждая клетка его тела, как его слезы капают на ее щеки.

— Розовые розы олицетворяют первую любовь, кротость, святость хрупких чувств, — говорила Кораблеву милая девушка-флорист, бережно собирающая букет.