Друг

      Федя шумно вздыхает, заматывая верёвки в клубок. Полдесятого вечера, Андрея снова нет дома, его родители трезвонят именно Игнатьеву. Знают ведь, бедовый сын всё равно не ответит на звонок, какое бы число не набирало количество пропущенных. Приходится обращаться к лучшему другу бесноватого, такому правильному, в отличии от собственного ребёнка. Иногда Федя думает, что лучше бы тоже не брал трубки.       С Андреем они знакомы с детства. Знакомы даже мягко сказано, с самых пелёнок вместе всё делали, начиная от первых слов, заканчивая одиннадцатым классом, хоть и Андрея туда еле приняли. Правда за это время отношение друг к другу сильно поменялось. Федорович бесился. Бесился, что брюнет такой правильный, всё учит, к экзаменам готовится, дома сидит. В общем паинька. Андрей не такой. Ему бы погулять до поздна, выпить лишний стакан и отоспаться вдоволь. Федя пытался не учить жизни друга, очень долго пытался. Вкидывал фразы, мол, переживает за него и пора бы подумать о будущем, но Андрей отшучивался, цитировал собственных родителей, а иногда закатывал глаза. У них бывали разногласия. Даже ссоры, что нетипично для мужской дружбы. Но как бы они не осуждали друг друга, перестать общаться в голову не приходило. Безоговорочно это было, ближе, чем друзья — братья. Игнатьев часто думал, что это клеймо.       Ведь чувства были давно не братские. Что-то большее. Безусловно, он готов сделать ради Андрея всё, как и он для него, они были так близки друг другу. Но Федя хотел больше привилегий, больше возможностей сделать то, чего сделать нельзя. Не опускать взгляд, когда блондин находит очередное развлечение на один раз в клубе и будто даже показательно жмётся к жертве. Быть этой жертвой, но не на один раз и не в клубе, а быть основным вариантом, чтобы он принадлежал только Феде. Он думал о том, что звучит это странно. Думал, но к выводу не пришёл.       Сегодня, как и в прошлые пятницы, Андрей пропал из дома прямо с утра, не появился на уроках, не берёт трубки. Родители пытались дозвониться ему весь день, но под вечер, видимо, терпение пропало, и они набрали Федю. Мама Феди же даже не спрашивает, куда направляется сын в такой поздний час, и когда он будет дома. Всё это происходит не первый раз, и она лишь просит его быть осторожным. Он привычно берёт лодку, верёвки. Андрей упрямый, он не сбегает в заведения в соседнем квартале, нет. Он прётся чёрт знает куда, на другой конец города, лишь бы его не достали так просто. Сначала Федя пытался добираться туда на такси или автобусах, но уходило на это больше часа, и спустя время он нашёл способ быстрее, правда ничуть не лёгкий.       Выглядит жалко: то, как он гребёт вёслами по речной глади и останавливается около берега. Крепит лодку к земле, сматывает верёвки в клубок и кладёт в карман. Боже, опять. В клубе громко. Безвкусная музыка, толпа орущих людей, запах дешёвого алкоголя. Федя не любил бывать здесь, не для него подобные мероприятия. Но, видя внушительную толпу людей, он всегда знал, кто находится в её центре. Он протискивается среди людей, недовольно хмурясь увиденному. Андрей, пьяный почти в хлам, в блядской одежде с кем-то мило воркует, шутит и смеётся. Весело гаду. А вот брюнету совсем не весело, когда парень трётся бёдрами о чужой пах, звонко смеясь. Можно было посчитать танцем то, как он спиной прижимается к чужой груди, так же заманчиво подмахивая бёдрами в такт музыки. Мог бы посчитать это танцем, но Федя смотрел в глаза правде. Просто обжимаются.       Бесцеремонно он подходит к нему и дёргает за локоть, заставляя отойти от недавнего знакомого, такого же пьяного, как и сам блондин.       — О, Федя, родной, — кличет Андрей и почти вешается на шею к старшему. В ответ он лишь тихо хмыкает. Вдруг он поворачивается к своей «публике» и с гордостью заявляет. — Это брат мой. Хотите, познакомлю?       —«Приказано брать тебя силой», — хотел сказать с неким смешком Федя, но после обращения «брат», да и всей этой картины, юмор куда-то улетучивается. Он легонько толкает его в спину, дабы вывести из круга людей, и направится к выходу. Их место занимает другой пьяный юноша, который, кажется, так и жаждал ухода блондина. Как только интерес к ним пропадает, Федя привычно заводит руки Андрея за спину, верёвкой вяжет запястья вместе.       — О, у нас ролевые игры? — он глупо играет бровями, смеясь невпопад. Никаких фетишей, просто осознание того, что младший может спокойно выпрыгнуть из лодки в воду в таком состоянии, а верёвки хоть как-то будут возвращать его в реальность. Он снова тычет его в спину, и тот молча слушается, идёт на выход. — Опять ты всё испортил. Неужели тебе так важно, чтобы меня никто не отъебал сегодня?       — Твоим родителям уж точно это важно, — проговаривает Федя, но в голове своей добавляет. Да, ему это пиздец как важно. Они проходят дальше по улице.       — Они уже заебали! Нельзя мне просто отдохнуть по-человечески? — злость появляется в голосе Андрея. Он кричит почти на всю улицу, и на это оборачиваются несколько человек. Останавливается на полдороги. — Тебя постоянно дёргают, от дел важных отвлекают. Давай хоть раз их наебём, а? Ну тебя то они послушают, скажи, что не нашёл меня, а я пойду пить дальше, — торг. Эта стадия называется торг. Федя её знает и помнит, поэтому хватает парня за плечо и насильно тащит в сторону лодки. — Да отпусти ты меня! — на подобные крики оборачиваться стали чаще и увереннее. Федя нервно вздыхает, но не останавливается.       — Ты хочешь, чтобы я опять брал тебя на руки? — раздражённо произносит он и кидает строгий взгляд в сторону друга. Он театрально закатывает глаза и цокает.       — Когда-нибудь я съебусь в другой город, напьюсь и… — начинает Андрей воображать, идёт уже сам.       — И мне позвонишь, чтобы я тебя забрал, потому что тебе холодно и некуда идти.       — Да! И что? — как будто хотел съязвить младший, начал дерзкий тон, но не нашёл аргументов. На это Федя ухмыляется. Завидя лодку, Андрей слегка ёжится. — Не, на ней я точно не поеду.       — На руки? — вопрошает Игнатьев, и Федорович хотел бы поднять руки в жесте «пощадите», но они были связаны за спиной. Он морщится, пытается аккуратно сесть в маленькое судно, но из-за связанных конечностей неуклюже падает совсем не туда, куда хотел.       — Блять, — он глядит на свою одежду. Федя садится рядом и берёт вёсла в руки. — Из-за тебя испачкал.       — Было бы что пачкать, — почти осуждающе говорит Игнатьев, оглядывая друга. Футболки не было. Вместо нее была странная блузка, просто чёрная сеточка. Скорее всего, её придумали, чтобы надевать поверх одежды, но Андрею так не кажется, он использует её на голое тело. Естественно, она не прикрывает совсем ничего. На ногах были чёрные джинсы со странной, такой же чёрной цепью на ремне. Пояс стягивал штаны вокруг талии слишком сильно, а также подчёркивал ширину бёдер. Так же вызывающе. Кеды на ногах он не примечает. Внимание забирает блядский чокер на шее. Он для этого и был надет, привлекать чужое внимание, заманивать. Возбуждать мыслью о том, что чокер можно затянуть сильнее и заставить Андрея задыхаться, чтобы он наконец закрыл свой рот, не отвлекал, не говорил под руку, не ёрничал. Игнатьев морщиться от мерзкой мысли.       Они отплывают от берега. Андрей явно трезвее, то ли от ощущения реальности, Феди рядом и прохлады реки под собой, то ли от накатившей резко тошноты. Он усмиряется, будто котёнок после нервного купания.       — Вот всё-таки скажи мне, — говорит Федорович, но его голос не резкий, не наглый и тем более не веселый. Произносит довольно тихо и спокойно: — Там так много людей. Девушек самых разных. Парней, если они тебя интересуют. Я даже познакомить вас могу. Ну я тебе зачем?       — Из всех них только ты мне и нужен, — он не хочет добавлять что-то про просьбу родителей. Не хочет врать. Если бы сам не хотел спасать Андрея из чужих рук и пьянства, то не делал бы этого даже по просьбе своей мамы. Просто он сам не хотел этого для парня. Всегда знал причину. Он уверен, что Федорович тоже начинал догадываться.       — Зачем тебе нянчиться со мной, с бездарем и пьяницей? — говорит театрально, цитируя собственного отца, и будто обиженно отводит взгляд. Федя ни раз слышал про их скандалы.       — А может мне нравится? — сердце бешено бьётся, и он не осмеливается поворачиваться на друга. Не хочет видеть его реакцию. Не хочет даже представлять. Проглатывает ком в горле и всё же решается. — Может люблю тебя, бездаря и пьяницу.       Андрей заснул. Естественно, уже закономерность. Так беззащитно сопит, глаза прикрыл, ресницы слегка подёргиваются. Красивый. Безумно красивый. И взгляд даже не заостряется на чокере, что так сильно привлекал внимание людей в клубе, не осматривает соски, что так бесстыдно торчали из-под бесполезной сетки, не останавливается на бёдрах, что так часто манили к себе. Он изучал его лицо, такое умиротворённое, редкая эмоция. Его длинные ресницы, почти бесполезные для парней по стереотипам, так подходили к необычному цвету глаз — к сожалению засмотреться в его радужку сейчас нельзя. Он никогда долго не старался над причёской, она всегда сама ложилась так удачно и красиво. Везунчик. Нос подрагивал, шмыгал во сне. На улице и так прохладно, а вода сильнее нагоняла холодок. Федя вздыхает, наконец сдаётся. Стаскивает с себя чёрную кофту и накидывает на Андрея. Хоть чуть-чуть поприличнее. Игнатьев снова оглядывает его сверху вниз. Вглядываться в его лицо было тайным удовольствием, из-за которого он каждый раз срывался и ехал за ним. Готов всё что угодно сделать, лишь бы налюбоваться им вдоволь. Берег. Вот, минут десять ходьбы, и дом Андрея. Минут пять, и дом самого Феди.       — Андрей, — он аккуратно трясёт его за плечи, тот неохотно раскрывает глаза. Парень пару секунд в ступоре, пытается понять где он, а потом кивает себе же, послушно встаёт. Игнатьев решает, что лодку заберёт потом. Сейчас отведёт Федоровича домой и затащит всё обратно, уляжется спать с облегчением. Федя развязывает верёвки на запястьях друга, и тот потирает их, а после хватается за кофту, что одета на его плечи. Благодарный взгляд. Идут рядом. Идут молча. В окнах домов уже выключали свет, ложились спать, готовились к приближающемуся выходному. Андрей молчит. Подозрительно.       — Федь, — вдруг подаёт голос младший, всё на свои кеды смотрит. Взгляд пьяный всё ещё, но появляется чуть осознанности. Уже неплохо.       — Да, родной? — он знает, что пьяный Андрей никак не отреагирует на такую фразу. Пьяный Андрей в любви тоже клясться может, а на утро забыть.       — Я боюсь, — слишком жалобно и тихо говорит Андрей, сильнее сжимая ткань кофты. Останавливается на дороге, не поднимая взгляда. — Меня ж отпиздят. Ещё и в таком виде.       Федя думает. Вздыхает.       — Кое-что попробуем, — Игнатьев достаёт телефон и набирает номер, чуть отходит от Андрея. — Алло, тётя Света? Да, я нашёл его… Нет, не пьяный ни чуть, — нервничает, то под ноги себе смотрит, то на друга. — Я хотел спросить, можно он у нас переночует? Да просто в понедельник пробник, я его подтяну. Да, конечно, позвоню. Спасибо, до свидания!       Андрей улыбнулся печально, кивнул, благодаря. Маршрут был изменён, домой они уже дошли быстрее. Находясь в лифте, Федя, как заботливая мамочка, натягивает на Андрея кофту как следует, застёгивает её до горла. Мама Феди тоже не должна знать, в каком состоянии блондин, иначе обман быстро вскроется. Заходя в квартиру, младший ныряет в комнату рядом, тихо закрывая дверь. Брюнет направляется к родительнице.       — Я пришёл, и не один, — женщина смотрела телевизор и крутила в руках пульт. Она глянула на сына, но без интереса вернулась обратно к экрану. — У нас Андрей сегодня переночует, ладно?       — А мама знает?       — Конечно, первым делом, — мама одобрительно кивает, а парень возвращается в свою комнату. Андрей уже расположился на кровати, прямо с грязной кофте.       — Федь, я сильно пьяный? — в ответ на это старший по-доброму улыбается. В начале их встречи у него глаза расплывались, а сейчас хоть нотка осознанности присутствует. Брюнет встаёт перед кроватью требовательно, и младший понимает, встаёт прямо перед ним. Всё ещё играют в дочки-матери, Игнатьев заботливо снимает с друга кофту, будто Андрей сам не может.       — Смотря с чем сравнивать, — пожимает плечами, усмехается. Чужое настроение оставалось непонятным, такого раньше не было. Андрей обычно был либо злым, либо весёлым, но никогда таким. Усталость мешалась с грустью и непонятной тоской. Он отходит к шкафу, достаёт первые попавшиеся вещи: жёлтая футболка и чёрные шорты до колена, носки с рисунками. Даёт блондину стопку вещей и разворачивается, забирая свои собственные, закрывает за собой дверь.       Брюнет переодевается в туалете, моет руки, кидает кофту в стирку. Идёт на кухню, на быструю руку делает пять бутербродов с сыром. Ставит в микроволновку на минуту, в это время какао заваривает для друга, для себя чай. Несёт этот ужин в комнату, предварительно постучавшись. Раскладывает посуду с содержимым на столе, что стоял напротив кровати. Федорович сидел на кровати и смотрел в одну точку, будто о чём-то думая. Сейчас он был похож на цыплёнка: волосы растрепались, а эффекту ещё способствовал цвет футболки.       — Небось, в том клубе ни разу еду не заказывал? — говорит Федя, осматривая собственный стол. Разбросанные ручки, открытый ноутбук, вебинар по математике, нерешённый пробник ЕГЭ. Он был занят, но все дела ушли на задний план, как только речь зашла об Андрее.       — Зачем ты это делаешь? — Игнатьев вопросительно сдвигает брови, а младший даже взгляда не поднимает, продолжает смотреть перед собой. — Заботишься, переживаешь, стараешься для меня. Для того, чтобы я потом опять никого не послушал, на блядки уехал? — мельком поднимает взгляд на брюнета, и впервые в этом взгляде есть такая чётко выраженная вина и грусть. Интересно, откуда она именно сейчас? Что изменилось? Игнатьев всё же садится рядом. — Я понимаю, родители заставляют и всё такое… — отводит взгляд подальше от Феди. Он готов поспорить, что даже в голосе мелькает нота разочарования. — Но я бы давно перестал брать трубки, будь на твоем месте.       — Но ты же мне не безразличен, — встречаются взглядами. Фраза звучит двусмысленно. Точнее, не так — фраза звучит как то, что давно хотел сказать Федя, но можно интерпретировать её по-другому, чтобы успеть оправдаться. — Я делаю это без «зачем» в голове, — думает, как правильно сформулировать и не укатиться в истинные чувства. Поджимает губы, озадаченно дёргает плечами. — Скорее, с «потому что».       — И ты ни разу не думал, чтобы оставить всё это? — получая отрицательный кивок от друга, Андрей нервно дёргает ногой. — Если бы всё было наоборот, я бы наверное давно перестал. На третьей такой выходке я бы психанул и не реагировал ни на звонки родителей, ни на твои просьбы. Я бы, наверное, вообще забил, — Игнатьев молча слушает друга, хоть и не верит ни единому слову. Они столько лет знакомы и делают друг для друга одинаково, преданность — описание их дружбы. — А если так, то какой я вообще друг?       — Но ты же знаешь, что это не…       — Можно тебя обнять? — перебивает Андрей и старший впадает в ступор. Парень пил часто, и его выходки были настолько разнообразными, что нельзя предугадать следующую. Но тактильность была для него неприсущна. — Пожалуйста.       Федя медленно кивает, будто разрешает. Андрей не двигается сразу. Осторожно, с нерешительностью, будто просит прощения за сам факт приближения, он кладёт голову на плечо старшему. Руки не обнимают, тело не жмётся, просто прикасается виском к шее и замирает. Задерживает дыхание, как будто ждал отторжения, реакции. Но её нет. Игнатьев не говорит ни слова, только чуть поворачивает голову, чтобы коснуться щекой чужих волос. Мягко. Почти невесомо. В комнате становится тихо. Только гул холодильника за стенкой, да какао остывает.       — Я ведь тоже, — вдруг говорит Андрей тихо. — Тебя...       Федя чуть напрягается. Молчит. Ждёт продолжения.       — Просто мне казалось, что я…блять.., — выдыхает Андрей. Слишком спокойно, слишком честно. — Ты умный, сильный, весь из себя герой. А я — только проблемы. Я хотел, чтобы ты всегда был рядом, но не хотел тянуть тебя вниз.       Он чуть отстраняется, будто выговорился, и теперь готов к тому, что его снова оттолкнут. Но Федя не отталкивает. Смотрит внимательно, прямо в глаза.       — Ты знаешь, что я не святой, да? — хрипло говорит он. — Я не спасатель. Я просто… люблю тебя.       Молчание.       — Даже когда ты пьяный и в странной одежде, — добавляет он, усмехаясь, — даже тогда.       Андрей опускает взгляд, но улыбается. Как-то по-настоящему, будто впервые за день. Или за месяц. Или за всю жизнь.       — А я тебя люблю. Очень. И всегда. Просто никогда не думал, что ты сможешь меня — такого.       Федя тянется, медленно, осторожно. Берёт ладонью за шею, притягивает ближе. Не резко. Словно говорит: «можно?». Андрей не сопротивляется. Принимает. Соглашается. Их лбы почти соприкасаются.       — Мне никто другой и не нужен, — шепчет Игнатьев. — Только ты.       Поцелуя не будет. Не сейчас. Не в этой тишине. Но и слов больше не нужно.       Так и сидят — лбом к лбу, молча. Живые. Настоящие.       И этого, впервые за долгое время, хватает.