«Семь минут для Рая.»

      И почему так получилось? Тело само дёрнулось вперёд Нади, подставляясь под шальную пулю. Правда, мозг не сразу отреагировал на резкую боль. Только потом, когда из собственного пистолета полетело два патрона, чуть ли не идеально, прямо в одинаковые лбы, все мышцы прошило неприятным уколом.       Дальше на ногах было держаться тяжело, поэтому Боков грузно плюхнулся на камни под собой, пришлось лечь на спину.       Вот теперь было больно. Где-то под грудью, ниже солнечного сплетения. Говорить не получается, в ротовую полость будто ватных тампонов напихали, как на приёме у стоматолога, а в горле встревает нецензурный ком. Надежда не знает куда подеваться: метается от раненого следователя к ревущему на земле ребёнку и чувствует, как сердце рёбра сломать норовит от наступающей на глотку паники. В итоге она подрывается сначала к кричащему комочку колючего пледа, а уже с ним на руках бежит к коллеге. – Боков? Боков, ты слышишь меня? – попытки сохранять спокойствие терпят крах. Так странно, вроде ещё совсем недавно сильная женщина сейчас была готова разреветься от страха, как маленькая девчонка, – Блять, пожалуйста. Не закрывай глаза.       А их и не закроешь. Всё слишком красиво плывёт. Кажется даже, переливается разными цветами. Нет. Жизнь проносится, сознание в самые недры памяти затаскивает, чтобы вспомнить всё в последний раз.       Сейчас бы в любимый Ростов. По улицам пройтись, где семочки прямо на брусчатке ходовой продают знакомые бабульки. По старым дворам побегать с бутылкой тёплого горького пива. И шамайку погрызть. А если будут бродяги какие, с пыльной шерстью и севшим мяуканьем, с ними поделиться. Ой, и прикурить напоследок Валеркины дорогие, но такие гадкие, сигареты.       Жаль, не получится. Женские руки потряхивает прилично. Надежда старается и ребёнка на них удержать, и Жене зажать простреленный живот. Его ладонь поверх, уже пропитанной кровью, ткани свитера кладёт и своей с шарфом давит, пока предплечье жмёт маленькое тело к своей груди. – Боков! – голова раскалывается от трели детского плача, а потом и от шипения рации на левом плече. Не ловит волну. Далековато от вышек они отошли.       Интересно, как там Шо? Бедный малыш, наверняка скучает по ночным прогулкам, нежным тискам меж ушей и тёплых поцелуев в мокрый носик. Валера там за ним ухаживает хорошо? Вот ведь подло Евгений поступает, лёжа и прохлаждаясь в другом городе на груде ледяных камней. Даже не попрощался нормально. Как с Маринкой. Райкина окровавленной ладонью за рацию берётся, выше её поднимает и надеется уловить связь. Время на исходе, потому что лежащий Женька бледнеть начинает, а губы у него почти синие. Как от холода. – Давай же, ну! Давай! – будто её крики на что-то повлияют. Смешно получается.       Сейчас совсем не страшно. Даже как-то спокойно что-ли. Будто просто утаскивает в сон. Только не пошевелиться совсем, потому что всё таки больно. Маринка точно также всё чувствовала? Или она ушла со страданием и муками? Бедняжка ведь очень долго из себя сильную строила, чтобы в лишний раз не переживали за неё. И даже тогда, перед повторной операцией, улыбалась ему, пока непонятно зачем пришедший Козырев переговаривался с врачами. – Марусечка моя... – на языке танцует привкус металла, теперь будто точно на приёме у зубного. С рации Надежды наконец-то вместо одного противного гудения и шипящих звуков доносится человеческий голос. Правда, всё равно непонятно. Девушка берёт себя в руки. – Боков, подожди тут, не умирай, хорошо? Не смей умирать, ты меня слышишь? – вполголоса спрашивает, сама в тёмные глаза заплывшие глядит, стараясь там ещё здравый ум выискать, а потом срывается к машине с малышкой.       Женя холода не ощущает. Только тепло, которое будто бережно ему на щёки легло и пригладило по чётким скулам. Будто это вот Манюня его так ласкала, нежностью своей успокаивала, чтобы уже точно страшно не было, как вечерами после работы случалось всегда. Он вспоминает её по детски искреннюю улыбку, тихий голос и мягкие руки, которые так нравилось целовать по тысячу раз. Её ясные глаза, похожие на первую траву весной. И непослушные солнечные волны волос. Каждое их вычёсывание сопровождалось смехом, потому что ну невозможно это было. То расчёска в них застрянет, то у Жени самого пальцы в светлых прядях запутаются и он будет нервно пытаться себе их не сломать, и Маруське лишних локонов не вырвать. В общем, страшное дело это было. Но приносящее особой радости.       Веки тяжелеют, будто свинцом наливаются, а из под всего тела земля уходит. И силы. Пальцы на запачканном кровью шарфе медленно разжимаются. Гордая грудь перестаёт вздыматься на мгновение. А потом наступает лёгкость.        И тишина.

      Боков Евгений Афанасьевич

      Время смерти - 15:50