Tommy al timo

Лев, он в первую очередь, кто? Царь зверей? Хуй. В первую очередь Лев, это кот. А что главное в жизни кота? Правильно – грамотно чесать за ухом и не будить без надобности.

8 часов утра первого января – именно та рань, когда не может быть ни кофе, ни яичницы, ни жизни на Земле. Звукоизолирующие панели, облицовывающие домашнюю студию были выкрашены в кричаще-жёлтый цвет. Не кислотный на границе между желтым и салатовым, не аккуратно жёлтый, напоминающий о тюльпанах, окружающих по весне виллу, затерянную (с виду) в полях Тосканы. Нет.. это был цвет, рождённый для того, чтобы давить на разум и убивать сознание. Он был настолько ярким, что даже при выключенных лампах светился изнутри, не обеспечивая в просторной комнате никакой темноты даже ночью. Он был довольно чистым, но какая-то гомеопатическая капелька оранжевого пробивалась через его кричащий блеск, предавая общему шизофреническому настроению хаоса, заставляя реагировать на себя и постоянно отвлекаться на мысли о цвете стен. Впрочем, лёжа на большом диване, выставленном здесь для удобства по той причине, что обитатели и гости дома как правило проводили время именно здесь, и глядя в небесно-голубой потолок, подсвеченный по периметру лампами дневного света, Томмазо Оттомано, молодой, но уже чрезвычайно известный на родине и немного за её пределами режиссёр и продюсер, фотограф и музыкант, не мог думать даже о цвете стен. И дело было отнюдь не в том, что цвет стен нередко вызывал у него тошноту, а угрозы выкрасить себе уголок в чёрный, периодически превращались в творческие порывы, которые не кончались пока ничем что разве что по причине природной лени. Ни при чём тут было и похмелье: прежде чем удалиться сюда и демонстративно запереть за собой дверь, он выпил, наверно, не больше полбутылки вина… Потолок был высокий, и звукоизолирующие панели крепились на дополнительный фальш-настил, что предавало помещению интересную акустику. Цвет для панелей выбирали коллегиально. Ну, конечно, ради потолка можно и проявить дипломатию: на него-то никто не смотрит. Наступил Новый год. Кому-то из родных удалось прозвониться через волну поздравлений. Телефон в чёрном чехле молчал. Несколько сообщений в мессенджерах можно прочитать и на утро. От друзей. От коллег. Даже от человека, который вспоминает прошлое раз в миллиард лет – в основном по государственным праздникам. От смутно знакомой девочки из фанклуба, разжившейся его номером несколько месяцев назад. От помощницы осветителя, единственной, в чьих руках соглашалась работать дым-машина в том дурацком зале на задворках Рима… Освещение здесь – в пику жёлтым стенам – Томмазо обожал. Переключателей режимов освещённости на стене у входной двери было аж шесть, а лампы по периметру всего помещения были вмонтированы в два ряда – тёплые и холодные рядом, на выбор. Не удивительно, что собакам сюда вход был воспрещён: даже, несмотря на то, что все провода были надёжно прятаны под панели, их всё же было слишком много. Наверно, это правильно. Наверно, так и должно быть. Когда ты слишком не похож на своих, и так или иначе становишься чужим. Когда Новый год, самый семейный праздник, отмечаешь в кругу – треугольнике – друзей, семья имеет право о тебе забыть. И, что самое смешное, вот не было это обидно ни год назад ни два. Не было обидно даже, когда четыре года тому назад Новый год пришлось встречать вообще одному… А вот сегодня что-то провернулось, и стало. Будто ледяным лезвием прижалось к внутренностям, замерло, завибрировало, угрожая резануть и выпустить разом всю кровь. И всё же, он надеялся, что опустит. Что ему показалось и, стоит поспать чуть больше, чем обычно, в одиннадцать вечера закончив переговоры с организаторами очередного концерта через полгода и не ожидая новых звонков до полудня как минимум, он перешагнёт через саму причину этой внезапной и странноватой обиды на родственников. Ведь это только проекция. Это только самообман. Чувство, которое в народе зовут «Кто-то прошёлся по твоей могиле», просто затянувшееся в силу привычки, в силу психических особенностей, в силу… Он искренне думал, что пройдёт и отпустит, пока какое-то время стоял под душем, вытирал волосы, пытаясь сообразить, будет уместно их привычно вытянуть сегодня или устроить им выходной… и ведь почти отпустило, почти получилось забыть и натянуть обычную добродушную улыбку, чтобы отправиться будить домочадцев. Или, напротив, приготовить кофе и посидеть какое-то время в тишине, чтобы позже, поддразнивая и шутливо подгоняя, отвезти на мероприятие, которое не будем показывать пальцем, кто умудрился назначить на первое, мать его, января… - Если твоя концепция сводится к прямому опошлению всего происходящего в медиа-пространстве, я не согласен. Секс, это важно, но он не может быть двигателем торговли! А, оказывается, не отпустило. Это уже совсем по-детски, но улыбка сползает с лица, а сердце окутывает ледяной шторм, едва до ещё сонного разума доходит, что будить никого не надо: домочадцы ещё не ложились вчера. - И это мне говорит человек, который выступает с голой грудью и в трико, не оставляющем никакого пространства для воображения! Что, нечем крыть? Первый этаж – большое пространство с верандой, кухней, гостиной, над которой возвышается лестница, ведущая на второй этаж. Гостиная выглядит ровно так, как и должна выглядеть гостиная, где только что встречали Новый год. Несколько опустевших бутылок из-под вина, коробки из-под пиццы, две сонные собаки между ними. Одна ещё наблюдает за хозяином и его собеседником, вторая уже давно спит, уложив голову собеседнику хозяина на тапочки. Наблюдать за спором людей же, может быть и было бы забавно, даже, несмотря на то, что они оба не спали и, судя по всему, не особо думали трезветь… Но снова внезапно накатившие воспоминания событий прошедшей ночи причиняют острую боль, от того, что причина этой боли продолжает вести беззаботную нетрезвую беседу, только усиливающую как полноценный сердечный приступ. - Что-то я не думаю, что люди, собирающиеся на концерт человека, хочется верить, умеющего петь, на самом деле идут смотреть на его ноги и… пах… За этим, наверно, можно было бы наблюдать до бесконечности, если бы не надо было идти. И, раз всё идёт не по плану – одному. А, значит, надо попробовать хотя бы улыбнуться и спуститься к друзьям… - Доброе утро, - на первом этаже заметно холоднее, остро пахнет алкоголем, слышится шум дождя. На мгновение сердце с ужасом сжимается от понимания, что, пусть и на несколько минут, а придётся выйти под канонаду ледяной воды. – О чём сыр-бор? - О, доброе утро, синьор начальник! – салютует недопитым стаканом с неопознанной красной жижей Френсис. – Присоединяйся, мы обсуждаем вопросы сексизма и эксплуатации сексуальных и сексуализированных образов в шоу-бизнесе. Кстати, тема интересная, но одна только мысль о том, что можно проговорить всё это применительно… Впрочем, находись он в другом настроении и состоянии, может быть, он отпустил бы пару шуток, после которых спор быстро бы свернулся. Но не сейчас. - Спать будете ложиться, веранду закройте, а то вымерзнем нахрен, а пятого концерт, - сухо напоминает, пристально осмотрев стол в поисках сигарет, Томмазо. Может быть, слишком сухо, поскольку открывший было рот, чтобы что-то возразить, Лучо, откидывается на спинку дивана и отводит взгляд. – Я через несколько часов вернусь. Френсис хотел было спросить, куда с утра пораньше понесло сеньора начальника… Но уже через минуту хлопнула входная дверь, а к шуму затяжного зимнего дождя присоединилось на мгновение рычание двигателя машины. - Куда может здравомыслящий человек рвануть в половине девятого утра первого января? – медленно проговорил, только сейчас осознавая, что праздничная ночь безвозвратно кончилась, Френсис. - Он фотоаппарат взял? – до Лучо доходило сейчас другое, и этому открытию он был совершенно не рад. – Если да, я знаю… Чёрт… Где мой телефон? *** Только в паре-тройке стран в мире можно наблюдать такое специфическое явление, как проливной, практически тропический дождь при средней температуре воздуха порядка +12 градусов. В частности, в Италии, Греции, Хорватии, на юге Кавказа… Короче, там, где ветры круглый год не имею никаких вариантов кроме как дуть на материк, формируя тяжёлые тучи с областями низкого давления, которые периодически, наталкиваясь на спускающийся с гор холодный сухой антициклон, проливаются стеной дождя. И есть в этом атмосферном явлении кое-что ещё более противное, чем шанс замёрзнуть при плюсовой температуре насмерть просто потому, что каждая капля воды выбивает из тела тепло. Дождь стучал по крыше автомобиля с такой силой, что даже при включенной на полную громкость самой тяжёлой, какая только была в плейлисте, музыке, Томмазо не слышал ничего кроме него. Это убивало. Это давило и рассеивало внимание. Как будто дождь стучит не по металлу и стеклу (или из чего там делают окна современных автомобилей?), а прямо непосредственно по голове, глазам и барабанным перепонкам. Хуже было бы только гулять сейчас под зонтом: упругая ткань, хоть поглощает удары, но совершенно не защищает от бесконечного шума вокруг. Слава святой Деве ещё, что в девять часов утра первого января на улицах небольших городков вообще нет машин, и можно игнорировать светофоры с абсолютно спокойной душой: всё равно в таком дожде самые современные камеры не увидят номер нарушителя. За полчаса в пути он почувствовал себя не менее измочаленным, чем после многочасовой пересадки между рейсами самолёта. Может быть, это была ещё одна причина, по которой они не выбирались за пределы Италии слишком часто: самолёты, это слишком утомительно. Он даже почувствовал некое облегчение, когда весь это дождь, барабанивший всю дорогу по машине, обрушился на незащищённую голову. Зато теперь будет холодно. Хорошо ещё волосы решил не мучить сегодня укладкой, а то было бы втройне обидно, в качестве бонуса - за стекший за шиворот водолазки гель. Культурный центр располагался недалеко от центра города, и обычно в нём квартировала постоянная экспозиция Музея наследия Этрусков, но время от времени они сдавали пару-тройку залов современным художникам и фотографам. Было так и сегодня, а что открытие выставки назначили на девять часов утра первого января, списали на прихоть выставляемой художницы. - Неужели там так льёт!? – всплеснула руками Николетта, встретив Томмазо в дверях. А она ещё раздумывала, не послать ли пару человек с зонтиками встречать гостей. Ну уж нет, если сотрудники музея перепростужаются, её лично по головке никто не погладит. – Давай пиджак, повешу его на плечики, чтобы скорее высох! Вытри волосы! Шампанское не предлагаю, оно холодное… Кофе будешь? Столько заботы разом, наверно, должно возвращать утраченное чувство дома. Пусть они не родственники по крови, но мама Лучо заботилась и о нём тоже с того момента, как он переступил порог их дома много лет назад впервые. И на мгновение действительно смягчает сердце, позволяет послушно снять пиджак, проверив, не намок ли кофр фотоаппарата, промокнуть волосы предложенным вафельным полотенцем из местного туалета… Но почти сразу вновь нахлынывает безотчётная ледяная злоба. Только усилием вежливости Томмазо удаётся не уйти молча и не нагрубить хозяйке выставки. Она же старалась, она же не просто так всё это затеяла в конце концов. Не ради него, конечно и не ради них, но всё равно радушие было приятно, как ни крути. - Нет, спасибо… Я посижу где-нибудь в уголке, обсохну, - натянуто улыбнувшись, он пробегает взглядом по залу. Ещё практически никого. Ну, ещё бы, первое января, да ещё такой ливень… надо крепко поругаться с домашними не далее, чем пару часов назад, чтобы прийти сюда. – Скажите, чтобы мне не путаться в показаниях: Лучо позвонил? Что он Вам сказал, почему не придёт? - Честно сказал, что забыл, - по немного кривой улыбке женщины понятно, что забывчивость сына причиняет ей боль. Ну, что ж, не ей одной сегодня страдать. И это радует. – Располагайся, если что-то понадобится, зови. *** Проходит, наверно, порядка получаса, и зал неожиданно начинает наполняться людьми. Может быть, их значительно меньше, чем могло бы быть в любой другой день, но, тем не менее, они есть. Заходят, осматриваются. Стены здесь спокойного, очень холодного, буквально на грани с голубым оттенка серого, который создаёт приятный нейтральный фон и позволяет снимать что картины что посетителей без дополнительного света. Что не может не радовать. Томмазо, тем не менее, провёл всё это время, усевшись на пуфик и уставившись в одну точку, то ли досыпая с открытыми глазами, то ли пытаясь поймать хоть одну осознанную мысль. Надо было, наверно, позвонить родным самому? Надо было сейчас написать Лучо сообщение, что с ним всё ок? Или лучше позвонить Френсису, напомнить закрыть дверь веранды? Или заказать что-нибудь на завтрак? Ведь чем, в сущности, ужасна жизнь в частном доме, так именно тем, что у тебя есть только та еда, которую ты привёз или заказал, и, чтобы сходить в магазин, нужно обязательно одеваться и заводить машину… Впрочем, не маленькие. Паста есть, овощи и колбасу найдут… А, если нет? - Чёрный чай с тимьяном? До боли знакомый голос в купе с моментально прочищающим сознание и согревающим душу запахом вырвали из бездны обрывков мыслей и переживаний. Длинные тонкие, никогда не державшие ничего тяжелее бас-гитары пальцы с аккуратным золотистым маникюром держали прямо перед носом стаканчик с кипятком, из которого торчал ярлычок известной чайной компании, одной из немногих, что продают на территории Европы чай с тимьяном. - У тебя была своего рода фиксация на тимьяне, - продолжил знакомый голос. Поднимать глаза выше свободно болтающихся на тонком запястье золотых часов от Тиффани пока не хотелось, только любоваться валящим из стаканчика словно синеватым паром, облизывающим большой перстень с каким-то голубым камнем и тонкое колечко, по виду золотое, но с цветной вставкой. – А ещё ты говорил, что, чтобы выдерживать нас, нужно заваривать тимьян, лаванду и валерьянку сразу в мировой океан… - Не вас, а Домиано, - проговорил Томмазо, наконец, и, щёлкнув стаканчик на телефон, наконец, забрал его. – Привет, тёзка! Томас Раджи, кажется, ни капельки не изменился за прошедшие годы. Может быть, немного повзрослел, и то, исключительно за счёт серьёзности взгляда, которая быстро угасла, едва бывший товарищ всё-таки улыбнулся при виде него и его подношения. Изменился ли он физически, понять было невозможно: малиновый (слава богу, не коричневый!) пиджак с аккуратным воротником и крупными золотыми пуговицами весел на нём как на вешалке, полностью скрывая фигуру, дополнительно упакованную с чёрную водолазку и белую рубашку поверх неё. Стрижка – всё та же, удлинённый каскадный муллет, обрамляющий странной красоты и обаяния лицо. И цвет всё тот же – натуральный светло-рыжий. - Можно? – кивнув на соседний пуфик, Томас сел, не дожидаясь ответа, отпил из своего бокала шампанское. – Ты тут как? - Обещал Николетте пофотографировать, - только сейчас осознавая, насколько ему холодно, Томмазо с удовольствием обхватил стаканчик ладонями. – Меня больше занимает вопрос, какими ты тут судьбами? Вот уж не поверю, что ты неожиданно воспылал любовью к современному искусству! - Меня привели, - коротко ответил Томас и кивнул на одного из посетителей, создание настолько милое и изящное, да ещё и одетое в кюлоты и толстовку оверсайз, что сказать наверняка, парень это или девушка, было невозможно. Впрочем, уточнять особо и не хотелось. Существо крутилось у одной и картин, поглощая шампанское и заинтересованно слушая какого-то смутно знакомого искусствоведа. – А твой патлатый хвостик где? Неужели ты тут один!? При любых других обстоятельствах Томмазо наверняка задохнулся бы от возмущения. Любые нелицеприятные высказывания о его друзьях вообще, и о Лучо – в особенности, задевали его куда глубже, чем личные оскорбления. Но сейчас навалившиеся злость и апатия всколыхнули какую-то тёмную нотку в душе, заставив Оттомано горько ухмыльнуться. - Предпочёл мне другую компанию, - выдохнул он, наконец, отпив настоявшегося и подостывшего чая. - Поэтому ты сидишь тут с видом, будто ливень на улице, да и вообще все чёрные тучи в мире – твои ближайшие родственники? Что-то внутри дёрнулось. Не остро, будто через какую-то вату, захотелось вылить этот вонючий чай собеседнику на голову и засунуть стаканчик в рот. Спихнуть с пуфика, желательно так, чтобы он присадил побольше синяков на свои острые коленки и тощую жопу… Но на поверхность вырвалось только нервное пожатие плечами. - Нет… - вместо этого захотелось снова спрятаться за столь удачно подвернувшиеся понятные большинству оправдания. – Меня даже мама с Новым годом не поздравила. Все звонки и сообщения – только от друзей, знакомых, подруг, коллег… Френсис СМСку написал, сидя через стол от меня, Джес прислала голосовое с Филиппин… А они, - голос дрогнул, но как будто по другой причине, как, если бы кто-то попытался натягивать струну, которую нужно ослабить, - никто… Но Томас во все времена прекрасно считывал настроение и состояние окружающих людей. Наверно, именно поэтому он и оставался до сих пор на плаву и именно этим заслужил счастье в личной жизни. Пусть и неопределённого пола. - Это настоящая причина? – осторожно спросил он, допив своё шампанское. – просто ты, помнится, ещё в двадцатом году ржал, что от тебя будто отреклись и не поздравляют ни с днюхой ни с новгодьем… Томмазо глубоко вздохнул и уставился на свои руки. В отличие от тёзки, он редко добирался до мастера маникюра. На одном пальце зиял небольшой, но глубокий порез от вчерашнего разбитого бокала, на другом обнаружился уже содранный заусенец. Обработать бы… - Нет, - с тяжёлым вздохом ответил он, переступив пальцами по остывающему стаканчику. - А какая настоящая причина? Людей становилось всё больше. Хозяйка выставки порхала между ними, принимая поздравления, периодически отвечая на вопросы о детях, и особенно, младшем сыне, который вроде как обещался сегодня быть, а, вот, запропал куда-то… Нежное освещение серых стен и действительно красивых и по-своему изящных картин начинали понемногу раскрываться для опытного глаза фотографа и демонстрировать свои потаённые грани. Желание подняться с пуфика и начать работать постепенно расправляло плечи и поднимало крылья. Но всё же что-то продолжало тянуть и давить изнутри. Может быть, имеет смысл всё рассказать? - Мы отмечали, всё было вроде бы хорошо… - нахмурившись, Томмазо начинает потихоньку настраивать фотоаппарат, чтобы чем-то занять руки и перестать чувствовать себя на сеансе психотерапевта. И на таком мероприятии он успел побывать в своей жизни, правда, только один раз, но тогда это ему действительно помогло. Может, поможет и сейчас? – Вдруг ему позвонили. Я не знаю, кто и это меня уже напрягло, потому что он всегда говорит, кто, а он ещё и ушёл, чтобы поговорить, наверх. Понимаешь?... – крепко зажмурившись и втянув носом воздух, он на пробу заснял пассию Томаса на фоне абсолютно нового полотна, исполненного зелёными и жёлтыми красками. - Ну, мало ли, вдруг у него девушка появилась? – Томас пожал плечами, Томмазо скрипнул зубами и только каким-то чудом не уронил фотоаппарат от того, как в одно мгновение задрожали руки. Если до этого предположения ревность и злость были какими-то тупыми и безотчётными, сейчас они враз приобрели вектор и окрасились яркими всполохами ярости. – И вообще, все имею право на секреты от кого угодно! Вот это было странное утверждение. Во всяком случае, если бы Томас сказал что-то вроде «У всех есть секреты», было бы что возразить. Но с такой постановкой вопроса… Да, у них не было друг от друга никаких тайн. Они были самыми близкими в мире людьми, способными и подушками подраться, и пить полночи, и уснуть вместе. Но даже это, даже миллион прикосновений, горячечных признаний, даже всеобъемлющее доверие не лишало их обоих права эти тайны иметь. Вот, кстати, что далеко ходить, это ещё открытый вопрос, станет ли он сам рассказывать Лучо об этой встрече с Томасом. Не потому что боится ревности, нет! Но тогда почему? Не потому ли, что все имеют право на секреты? - А, если ты так переживаешь именно из-за этого эпизода, ты можешь просто подойти и спросить… - совсем уже ангельским голосом добавил Томас. И его снова захотелось стукнуть. Возможно даже, пожертвовать ради того, чтобы стереть с красивого лица всепонимающую ухмылку, фотоаппаратом. Но он был бесконечно прав. В мире, где ни у одного из трёх его обитателей, нет ни от кого никаких тайн, ты очень быстро разучиваешься задавать вопросы, как говорится, словами через рот. Бытовая телепатия не работает, когда что-то идёт не по тому сценарию, к которому вы все привыкли. Тут уже нужно спрашивать, уточнять. Ведь звонить-то мог действительно кто угодно, а, если уж расширить малость рамки своего восприятия и посветить фонариком по углам, поглощённым чернотой ревности и непонимания, окажется, что у них играла в тот момент музыка, да и обрывать беседу ради того, чтобы дать кому-то поговорить по телефону, никто бы не стал… Значит, выходит, сам виноват? Сам себе всё придумал, закрутил болты и… - Отойди к стене? - Перочинными ножиками кидаться будешь или сразу стаканом с кипятком? – тихо смеётся Томас, наскоро убирает завалявшейся в кармане пиджака салфеткой жирный блеск со лба и, оставив опустевший бокал на полу, отходит в наиболее удачно освещённый угол. А ведь у них есть что-то общее… Невысокий, очень худой андрогинный мужчина с большими грустными глазами и тонкими длинными волосами, не чистокровный итальянец, а, скорее, какая-то действующая модель аристократичного южанина, более умного, более цельного, более понимающего, чем любой человек вокруг. И ещё более, чем хочет это показывать… Ну и какой в таком случае смысл пытаться разгадать мотивы подносить режиссёру короткометражки о своей бывшей группе чай с тимьяном или объяснять, с кем уходишь поговорить по телефону в другую комнату, плотно закрыв за собой дверь. Все мотивы, про которые не было спрошено, останутся только в отдельно взятой голове. И обижаться не на кого, некого и не к кому ревновать. - Мне, кажется, очень нужно домой, - допив чай и прокрутив коротко получившиеся кадры, произносит Томмазо. – Так что, придётся всё-таки поработать. Ничего? Тебе не будет скучно? Томас с довольным видом мотает головой и удостаивается ещё пары щелчков затвора. - Любящему человеку не может быть скучно даже на выставке современного искусства, - самодовольно улыбается он, отловив взглядом приближающуюся пассию. *** Дождь продолжал лить, но уже не такой сильный и шумный, как по дороги сюда. Солнце давно взошло, но тучи так надёжно поглощали его свет, что уличные фонари до сих пор горели, предавая городу фантасмагоричное ощущение закрытой коробки. Будто те маленькие кораблики в стеклянных кубиках, наполненных цветным гелем, что были в моде в годы их детства и снова появились в продаже не так давно, редкие автомобили, поднимая стены брызг, проносились то в одну то в другую сторону. Витрины магазинов подсвечивали серые зимние сумерки, но также были не в силах разбить оковы мокрого ледяного плена, сковывающего душу. За городом ситуация была немного лучше. Да и дождь стихал понемногу по мере приближения к дому. Холодные блестящие капли воды тонкими струйками стекали с листьев деревьев и кустов, предавая им потусторонний стальной блеск, делая почти чёрно-белыми как ночью. Получив возможность не пытаться перекрыть шум дождя, Томмазо ехал в тишине, периодически прикидывая, как можно использовать те или иные особенности нынешнего освещения, воссоздать его в студии или на постпродакшне. Мысли о работе практически заглушили неприятные ощущения в душе, прошедшие с раннего утра эволюцию не менее странную, чем солнечный свет, прошедший через самые чёрные за последнее время во всём регионе тучи. К горлу опять подкатил комок злости. На веранде горел свет, и дверь, конечно, была открыта. Ясно, в доме колотун, и кое-кто проснётся к вечеру (если не завтра утром) с больным горлом. А через 4 дня концерт. Убить обоих мало, даже с поправкой на то, сколько они выпили… Ладно, чёрт с ними, сейчас надо закрыть эту чёртову дверь, достать обогреватель, приготовить поесть из того, что ещё осталось, заказать продукты, которые ещё чёрт знает, когда привезут. Короче, затолкать обратно в самые тёмные дебри души обиду и непонимание вместе с разговором с Томасом (да и его светлый образ туда же), снова стать всепонимающим «синьором начальником», обеспечивающим жизнедеятельность, не имеющим тайн и чувств… …В доме было тепло. Не на столько, как если бы дверь веранды была закрыта всю ночь, но и не так холодно, будь она открыта всю ночь, чего боялся Томмазо. Более того, в гостиной царила пусть не идеальная, но чистота. Даже стол был протёрт, а посуда – он заглянул на кухню, чтобы убедиться – вымыта. Лучо не спал, сидел на диване, подобрав под себя ноги, переплетя пальцы рук перед лицом, упираясь острыми локтями в колени и будто чего-то ждал. Или кого-то. По ставшим более заметными синякам под глазами было понятно, что, если он и спал, то совсем немного, после чего сменил одежду и занялся уборкой. Неужели совесть проснулась? В некоторой степени это даже причиняло боль. Мало кто и когда задумывался о том, что делает каждый день любой человек, чтобы обеспечивать себе и окружающим комфорт. Причём это работает в обе стороны: забота о другом настолько быстро становится рутиной, что проявление заботы о себе воспринимается как что-то неправильно, как чужая жертва ради тебя. Томмазо устал. Стрелки часов, купленных, наверно, ещё первым владельцем этого дома, подползают только трём часам дня, но он мало спал, много думал, потом достаточно много и интенсивно работал, а под конец ещё умудрился чуть не пропустить звонок от очень важного в их музыкальной карьере человека и больше получаса слушал, как прекрасны люди, которые берут трубку первого января. Его разум был измотан несколькими скачками настроение, медленно тлеющими негативными воспоминаниями ночи и всеми теми мыслями, что пытался туда заселить Томас. Поэтому, подойдя к столу, он просто бросил на него сигареты и, расстегнув пиджак, опустился на пол и, отзеркалив позу Лучо, перекрестив ноги, сложил на краю стола руки и уткнулся в них лбом. - До чего доспорились? – тихо спросил он, надеясь, что голос не выдаст его усталости и эмоциональной нестабильности. - В Ницце я выступаю в брюках и блузе, - лениво ответил Лучо, - если после этого на концерт в Пизе продаётся хоть на 50 билетов меньше, чем в прошлом году, я покупаю Френсису новую машину… - Бедная моя кредитка, - подняв голову, Томмазо упёрся в руки подбородком, прикрыл глаза, пытаясь представить, какой процент постоянных посетителей их концертов в действительности приходят послушать голос и гитару. Получалось что-то маловато… - А, если нет? Есть же такая призрачная надежда, что ты прав… - Тогда он купит мне мотоцикл, - всё так же безэмоционально ответил Лучо и, наконец, повернул голову, чтобы посмотреть на Томмазо. – Мама сильно расстроилась? - Весьма… Но я предложил продлить выставку на день и устроить большую фотосессию, она согласилась… - Хорошо… Какое-то время прошло в тишине. Пришла одна из собак, радостно помахав хвостом, легла устроив голову у Томмазо на ноге. Внутри было всё так же странно, будто холодно и тепло одновременно. Холод продуцировала необходимость всё-таки поговорить, выяснить, стоил ли тот эпизод последних тринадцати часов, всё та же обида, всё те же слова, сказанные человеком, который, как казалось, вообще больше не должен был появляться в его жизни, но… Тепло распространял порядок вокруг, любимая четвероногая скотина, валяющаяся рядом, сидящая на диване и не менее любимая скотина двуногая. И чай с тимьяном, пусть уже давно не в желудке, но навсегда – в душе. - Кто звонил? – наконец решился спросить Томмазо, снова опустив голову на руки так, чтобы не видеть реакцию и уточнил: - Ну, когда ты выходил поговорить, ночью… - А, это! – наверно, у Лучо всё-таки болела голова, иначе он бы рассмеялся, а так лишь сгорбился расслабленно, перенеся локти на стол и мягко улыбнувшись. – Это была одна поклонница, очень маленькая девочка. Ей лет 12, кажется. Её мама – подруга какой-то там бывшей Френсиса. Они отмечали вместе и решили порадовать ребёнка и дать нам поговорить. А ты что там в своей голове нафантазировал? Становится безудержно стыдно. Истеричка. Позер. Идиот. Даже Томас ошибся: это не тайна, на которую имеет право абсолютно любой человек на Земле. Просто глупость, из которой индивидуальная ревность – дочь недоверчивости и заниженной самооценки, откровенно говоря, - раздула панику, обиду, головную боль и апатию на грани нервного срыва. - Дети не любят шум, - осторожно сев рядом, прямо на пол, с другой стороны от собаки, произносит Лучо, - предпочитают, чтобы слушали только их, поэтому я и ушёл. Не думал, что это кого-то вообще может задеть… - Откуда ты столько про детей знаешь? – хрипло интересуется Таммазо, зажмурившись, чувствует, что Корси двигается ближе, усаживается на пятки за спиной, обнимает поперёк груди, кладёт голову на плечо. – Может, пора своих заводить? - Зачем? – совсем тихо произносит Лучо, прижавшись и замерев, пригревшись. – Мне тебя хватает более чем… Тепло от чужого тела, родное, изученное вдоль и поперёк за столько лет, доходит до самого сердца, растапливает последние островки холодной злобы, успокаивает, убаюкивает лучше, чем тимьян, лаванда и валерьянка, заваренные в мировой океан. И вдруг что-то ломается как последняя тоненькая льдинка, и душу затапливает горячим, горьким, жгучим… - Ненавижу, - Томмазо сам вздрагивает от звука собственного голоса. – Ненавижу всех, кто касается тебя, всех, кто с тобой говорит, всех, кто смотрит на тебя… - И Френсиса? – тихо фыркнув, Лучо переносит голову, упирается лбом Томмазо в шею. Тепло пробирает теперь вдоль всего позвоночника. Злоба и обида, растаяв, вскипев, конденсируется и проливается дождём из двух очень горьких слезинок обжигающими дорожками пересекая щёки. Но вопрос, тем не менее, вызывает улыбку. - Его – в первую очередь, - а ответ – нервный смешок. - Ты ел сегодня вообще хоть что-то? – погладив по Томмазо по груди, Лучо отпускает его, чтобы, сев снова рядом, попытаться заглянуть в лицо. - Давай что-нибудь приготовлю? Томмазо косится на него с улыбкой, окончательно закончив сердиться. Да как он вообще мог? Здесь его дом, здесь его всегда любят и ждут, здесь нет и не может быть ни секретов, ни тайн. Вот она, его семья, опираясь тоненькой ладонью на коленку, поднимается, потянувшись, скрипнув выпирающими костями, уходит на кухню… Собака недовольно ворчит и разваливается на ковре, освобождая, наконец, занятую её головой прежде другую коленку, позволяя встать. Дождь на улице окончательно стихает, и небо будто становится выше и светлее, и синоптики начинают переписывать понемногу прогнозы. Спокойствие и тепло внутри пахнет чаем с тимьяном.