Прости меня

Если он умрёт, он простит мне?

Сможет?

Сможет или нет полюбить меня?

У Иуды губы холодные, как у мертвеца. У Иуды по щекам – будущие слёзы. У Иуды взгляд красноречивей любых слов. Он касается мимолётно, но щёку тут же обжигает. – Ты поцелуем предаёшь... Иисус не спрашивает. Иисус знает, знает, и даже не пытается сбежать. Только смотрит прямо в глаза своим всепонимающим взглядом, который Иуде никогда не нравился. Иуда пытается глядеть вызывающе, но со вчерашнего дня в нём что-то ломается. Он больше не может кричать, он способен только молить на коленях: "Прости меня, прости меня, прости-" "Я должен был это сделать, понимаешь?" Иуда молчит, чувствуя, как гниют внутри слова. Стоит открыть рот, и он захлебнётся в горечи и тьме. Иисус на него больше не смотрит. Иисус вовсе не шевелится, глядя перед собой, как овца, ожидающая, когда её поведут на убой. – Я знаю, Иуда, знаю. Я прощаю тебя. – хочет сказать Иисус, но слова не успевают слететь с губ: его сбивают с ног и уволакивают прочь. Иуда скрывается в предрассветной темноте. Иисус не боится. Он выпьет эту чашу до дна, потому что так нужно. Он умрёт за людей, для людей. Людей, чьи выкрики сменяются с "Исцели меня!" на "Распни его!" За людей, что отреклись, и тех, что всё ещё верят. Тех, что карают и тех, что пытаются его спасти. Иисус только молит Господа сурового и милостивого о прощении, в то время как толпа гневной волной его почти сметает и рвёт одежду. "Прости их." Раны от бича сочатся багряным. Толпа неистовствует, распаляя Пилата. "Они не понимают, они не ведают, что творят, прости их, Господь." Иисус изломанным голосом продолжает шептать даже тогда, когда тёрн впивается в чело острыми шипами. Он выдержит. ••••••••••••••• Иуда видит его в тюрьме, измождённого и обречённого. Иуда видит солнце, увенчанное чёрными шипами и медленно умирающее. Солнцу вынесли приговор. По его, Иуды, вине. Иуда не смеет касаться, только смотреть-смотреть-смотреть. Не может остановиться, не может отвернуться. Под ногами уже разверзается чёрная пропасть. Если бы он мог... Если бы он мог руки протянуть, оказаться бы там заместо него! Принять бы муки его на себя, но не быть им, Иудой. Всеми отвергнутым. Предателем. Иуда Иисуса не предал даже. Иуда его убил за жалкие тридцать монет серебра. Монеты в крови – они падают в грязь. Руки в крови – тянутся к горлу своему. Иуда мечется загнанным зверем, почти воет и жаждет разодрать, вскрыть грудную клетку и вырвать сердце своё чёрное и гнилое, отбросить полоумной толпе под ноги. Самое страшное, что Иуда ничего, ничего не может изменить. "Ты же знал, знал! И Господь знал! Господь... как ты можешь быть так жесток? Почему дал мне совершить такое?! " – Прости меня... – бесконечно шепчет потрескавшимися губами Иуда, вцепившись в мёртвое, иссушённое дерево. Пальцы окровавлены – так и должно быть. Перед глазами – голубые глаза потухшего солнца. Глаза его смерти. Иуда поднимает голову, оглядывая ветви... •••••••••••••••• В ладони врезаются гвозди, здесь, на Голгофе – последний шаг перед неизбежным, а у Иисуса перед глазами лицо Иуды. Полубред? Нет, он ещё здесь, он пока жив, но сталось немного. "Отец, ты дал ему ношу тяжелее моей. В этом был замысел твой, знаю. Но, Бог мой, прошу... прости его. Прости Иуду. Иисус не знает, что в этот момент Иуда дрожащими пальцами затягивает петлю на своей шее.