Что нужно тренеру?

Стайлз осторожно прикрыл дверь и ушел, оставляя Бобби сидеть за столом и смотреть на блестящий желток яичницы, расплывающийся по тарелке. В квартире разом стало тихо и безжизненно, хотя Бобби прожил в ней без малого двенадцать лет и ни разу не испытывал такой удушающей тоски. Стайлз пробыл тут всего день, но оставил после себя запах, следы присутствия в виде грязной кружки и осторожно сложенной на краю дивана футболки, которую он одолжил у тренера и которая свисала ему до самых ягодиц, воспоминания об улыбке, смехе, прикосновениях. Это были хорошие воспоминания. Тогда почему так сжимает в районе груди? — Ты такой идиот, приятель. Такой идиот. Он ведь мог просто потерпеть. Как давно у Бобби действительно было что-то настолько постоянное, чтобы он мог сидеть в школе, переполненный волнением, предвкушением, счастьем, и с нетерпением ждать конца рабочего дня? Он давно так не торопился домой, как в тот вечер. Бежал, словно ему снова шестнадцать, перепрыгивал через ступени и чуть не навернулся, пока летел через всю стоянку к своему старенькому пикапу. На него не оглянулся разве что ленивый. Наверняка каждый из смотрящих гадал, куда же так спешит тренер. А руки его дрожали, когда он не с первого раза попал ключом в замок зажигания. Он ждал свидания, но не думал, что Стайлз сделает все так. Так правильно. Наедине. Без шума официантов, других посетителей и вычурной еды, от которой Бобби вечно становилось плохо. Пиджаки сидели на нем криво, и он испытывал неловкость на фоне других, красиво одетых гостей, из-за того, что смотрелся неуместно. Но не Стайлз. Стайлз был прекрасен. Стройный, уверенный в себе, красивый молодой мужчина в самом расцвете сил, который что-то вдруг увидел в нелепом и огромном Финстоке и вернулся из Куантико сюда. К Бобби. В захолустье с населением всего в пару тысяч человек, с одним единственным приличным рестораном и одним старым кинотеатром, в котором на повторе крутят хиты былых лет. Стайлз шел к нему навстречу. Пробирался сквозь выстроенные годами преграды, не брезговал целовать, трогать, касаться. Наоборот, Стилински словно желал его. Искренне. Но Бобби боялся. В глубине души его сковывал ужас при мысли, что он уже привязался к чему-то столь непостоянному. Последняя их встреча, которая случилась два месяца назад в спортивной раздевалке, для Бобби закончилась тем же вечером приятной истомой во всем теле после головокружительного оргазма. Он был не достаточно пьян, чтобы не осознавать что делает, но, черт возьми, как же оказалось приятно стать мягким, податливым в чьих-то руках и просто ни о чем не думать. Бобби уже тогда был согласен на небольшое одноразовое приключение. Но потом, едва воспоминания перестали мучить его, а Стилински приходить во снах, Стайлз появился вновь. Опять перевернул весь его мир вверх дном, заставил сердце трепетать, а дыхание сбиваться. Черт, как же Бобби боялся на что-то надеяться. Мягкие руки Стайлза оказались слишком нежными, чтобы быть правдой. Бобби им не верил. Пытался не верить, но все равно, словно пес, подставлял голову под мимолетное прикосновение к холке и еле слышно скулил. Бобби мало знал любви в детстве. Его собственная мать-наркоманка отдала его в приют, когда ему было всего пять. Бобби мало что помнит, но знает наверняка, что его били и делали это часто. Он прожил в детдоме до четырнадцати лет, пока два сердобольных католика-афроамериканца не пожалели его, всего покалеченного и изуродованного: сломанная рука, порванное ухо, фингал под глазом — и не забрали домой, чтобы показать, какой на самом деле может быть жизнь. Все сироты жили, как дикие волчата, не знающие ни любви, ни ласки, и Бобби ничем не отличался от своих сверстников: курил, пил, сбегал из приюта и находил себе проблем. Каждый раз его возвращали копы, словно их участие могло что-то исправить. И вот в один прекрасный день на пороге дома Святой Марии Магдалены появилось двое: Эрнеста и Флоппер Финстоки. Своих детей на тот момент у них не было, хотя они очень старались, и в последующем налепили выводок негритят. Все поголовно юристы и экономисты, и только Бобби пошел на педагогику, будто и тут решил выказать протест. Но тогда они выбрали именно Бобби среди тысячи одинаковых, бритых под ноль голодранцев в мешковатой одежде. Дали ему свою фамилию, купили одежду, терпели все его подростковые истерики и ни разу не подняли руку. На всю его агрессию Бобби отвечали любовью, которую, как ему казалось до сих пор, он так и не заслужил. На совершеннолетие каждому своему отпрыску Флоппер дал денег на собственное жилье. В том числе и Бобби. Большинство детей купили дом. Бобби выбрал небольшую уютную квартиру, словно знал, что до конца жизни останется один. У всех его сводных братьев и сестер уже были семьи, были дети, а у Бобби была домашняя грядка, на которой он научился выращивать клубнику. Стайлз все изменил. Даже спустя месяц Бобби продолжал ходить на работу, пытаясь натянуть на лицо привычное выражение лица, радостное и слегка безумное. Его улыбка, больше напоминающая оскал, отталкивала, но Финсток уже привык, что от его генетических родителей ему досталась не самая привлекательная внешность. Еще одна причина бояться Стайлза — Бобби не понимал, что тот в нем нашел. — Доброе утро, тренер! Финсток обернулся и посмотрела на младшего Гринберга. Кто-то явно проклял его на небесах. — Вот и оставь его таковым: скройся с глаз моих долой. Я все еще пытаюсь забыть твоего брата. Парень коротко хохотнул, ударил кулаком Финстока в плечо и поскакал на урок, звеня брелками и значками на цветном рюкзаке. Эта версия Гринберга оказалась активнее, наглее и увереннее, чем его старшая копия. Что ж, у парня есть шанс выйти на поле, и Бобби не собирается ему мешать. — Хорошего дня вам, тренер! — И тебе дожить до завтрашней тренировки, Харли. В груди болезненно тянуло всю дорогу до кабинета, словно кто-то взял и запихнул его сердце в тиски. С Бобби, в основном, здоровались спортсмены и лишь иногда кто-то из тех, кто видел тренера только на экономике, но каждое «доброе утро» казалось каким-то проклятьем. Ему хотелось спрятаться. Заткнуться в тихий темный угол и просидеть там до конца дня, думая о том, как он разрушил последний свой шанс начать хоть какое-то подобие отношений. Он распахнул дверь и уверенно вошел в кабинет как раз в тот момент, когда над головой затрещал звонок. Бобби начал читать лекцию, задавать вопросы, проверять домашнее задание, а горло сжималось всякий раз, когда он пытался говорить. Он не мог забыть Стайлза и не хотел его забывать. Это были самые лучшие моменты его жизни. Знание, что, рано или поздно, они встретятся снова, разрушало Бобби, потому что иначе и быть не могло — у Стайлза в этом городе все еще проживал отец. Они обязательно встретятся и тогда… а что тогда? Как им сделать вид, будто ничего не произошло? Финсток не замечает, как заканчиваются уроки, и он останется сидеть в пустом классе, глядя на исписанную мелом доску. Сегодня у команды нет тренировки, так что и у Бобби нет причин куда-то спешить. — Тренер, а вы чего здесь? А я ищу вас. Он поворачивается и удивленно смотрит на капитана команды по Лакроссу. Хороший паренек, не то что Уиттмор со своей прекрасной игрой, но ужасной манией величия. — Что-то хотел? Парень неловко мнется в дверном проеме, краснеет, бледнеет. — Мне вам показать кое-что надо. Бобби удивленно хлопает глазами, глядя на Честера, и пытается понять, что же опять могли натворить эти неугомонные подростки. — Труп? Честер испуганно вскидывает голову и делает шаг назад: — Вы чего, тренер? Какой труп. Просто дело есть. Важное. Бобби тяжело вздыхает и поднимается со стула, шагая в сторону выхода. — Если это все же труп, — он угрожающе сводит брови на переносице, глядя на подростка, — я тут же сдам вас копам. Честер что-то ворчит, но не отвечает. Перехватывает лямку школьного рюкзака и быстро шагает в сторону спортивной площадки. В коридорах тихо и пусто, и у Бобби не возникает даже мысли, что что-то может произойти, пока Честер не приводит его на абсолютно пустое поле. Прожекторы выключены, трибуны пусты. Он останавливается на входе и вопросительно смотрит на парня. — Ты меня разыграть что ли решил? — Пожалуйста, тренер. Ничего такого, честное слово. Бобби снова настороженно смотрит на поле и ничего особенного там не замечает. — Эй, парни, — пытается незаметно шикнуть студент, но Бобби все прекрасно замечает, но позволяет им завершить задуманное. Не убьют же его в самом деле. А отыграется он, если что, на уроках экономики или на тренировки. Сзади к Финстоку подкрадываются четверо из команды по Лакроссу, берут его под руки и насильно вытаскивают на середину поля. Он замечает и остальных членов команды, притаившихся в тени то тут, то там. Каждый из них неуверенно топчется на месте, словно в ожидании команды. — Какие же вы придурки, ребята. Если вы хотели меня разыграть, то… Прожектора по периметру поля редко включаются, заставляя Бобби замолчать. Приходится открыть глаза, чтобы не ослепнуть, но через пару секунд, мужчина может разглядеть знакомую тень на самом верху трибун. Нет. Нет. Не может быть. Бобби дергается, но его держат достаточно крепко, чтобы для побега пришлось приложить больше сил. Поэтому Финсток не продолжает: было бы глупо сражаться с подростками, выставив себя трусом и еще большим идиотом, когда на расстоянии в сотню метров на тебя смотрит не Годзилла, а твой молодой любовник. Стайлз нагибается и достает что-то из-под сидений. Когда он выпрямляется в полный рост, Бобби видит в его руках громкоговоритель, в который он сам частенько орет во время тренировок, чтобы поддать огоньку и азарта после обидного проигрыша. Стайлз подносит его ко рту, прокашливается и, оглушительно громко для пустого безжизненного стадиона, начинает говорить: — Роберт Арден Финсток, — его голос чуть дрожит от волнения, как и руки, в которых он держит рупор, — я, черт возьми, люблю тебя! Бобби кажется, что он ослышался. Что он сказал? Что-то… — Я люблю тебя, слышишь? Позади него свистят и кричат подростки, толкают тренера в плечи, подбадривая и улюлюкая, когда с трибун Стайлз буквально сбегает и оказывается совсем близко. Так близко, что Бобби может разглядеть каждую родинку на его лице, его темную с золотыми прожилками радужку глаз, вздернутый нос и мягкую улыбку. — Я сюда на полгода, — хрипит Стилински, боясь прикоснуться и подойти ближе, чем Бобби может ему позволить. Он тоже боится все испортить… тоже. — Первели в Корнвиль для обучения штата новым методам борьбы с преступностью. И я подумал… ты будешь со мной встречаться? Я знаю, что здесь ненадолго, но я что-нибудь придумаю, если ты хочешь, конечно, потому что я так… Бобби чертовски сильно скучал по его губам. Мягким. Сладким. Теплым. Он притягивает Стайлза ближе, цепляется за его бесформенную толстовку и буквально вжимает в себя, чувствуя, как длинные пальцы Стилински вплетаются в его непослушные волосы. Подростки им хлопают и свистят, и Бобби чувствует себя словно в глупой мелодраме. Счастье переполняет его, когда язык Стайлза оказывается у него во рту и творит невероятные вещи. — Это «да»? — Да, черт возьми, — шепчет Бобби и снова целует Стайлза. Он так счастлив. Чертовски счастлив.