Это было не больно

При всей любви Аскеладда к размышлениям и анализу, он терпеть не мог думать о мотивах собственных поступков. Чувствовать себя человеком с эмоциями, которые, конечно, не брали верх над его разумом, но все равно мешали одним своим наличием раздражало. И все же Аскеладд думал, в конце концов воля брала верх над нелюбовью и он думал о том, отчего так колет в груди. Можно было списать это на старость, скверный эль или наконец-то проснувшуюся совесть. Последнее — точно нет. Хах. Умудренный опытом он прекрасно знал, как легко и приятно было себя обманывать и как тяжело было не только отыскать в глубине сознания правду, но и признать ее. Проблема была в то, что он слишком умен и мог водить за нос кого угодно, в том числе самого себя. Он мог бесконечно ходить по кругу мыслей заводя себя в дебри лишь бы не сталкиваться с тем, что вводило в ярости и пугало до обмоченных штанов. Он был так похож на своего отца. Торфинн. Дело… Проблема! Проблема всегда была в нем. Он был слишком честным и прямым в этом полном змей мире. А Аскеладд самый главный змей. Нидхёгг, м-мать его. В жизни мальчишки уж точно. Карие глаза стали черными от ненависти. Вертеть мальцом было также легко, как и считывать его удары. Торс смог бы убить Аскеладда, его сын — нет. Пока что… Торфинн вызывал зуд под кожей, да такой сильный, что если бы не наручи и нагрудник, то Аскеладд бы разодрал себе кожу, чтобы вытащить из-под нее блох. Торфинн. Его имя само собой рычало горло, когда Аскеладд оставался наедине с картой и проваливался в размышления, мысли грызли его как крысы. Но он был выше того, чтобы утопить корабль-сознания в алкоголе, даже если от этого крысы бы разбежались. Аскеладд сжимает в руке перо, прикусывает нижнюю губу. Сильнее, чем планировал. Кровь тонкой струйкой стекает по подбородку, вниз, на дерево стола. Хорошо хоть не на пергамент, это важный документ. Он злится на себя за то, что не смог понять раньше, что чем старательнее он загоняет мысли, желания внутрь, тем большую власть они будут над ним иметь. Старый дурак, слабоумие уже стучится в двери? Аскеладд понимает, что демоны догнали его, когда ему снится, как он насилует Торфинна. Во сне глаза мальчишки такие-же голубые, как у Лидии. Во сне на этих глазах слезы, а изо рта льются мольбы о прекращении. А Аскеладд входит только грубее, глубже. Больнее. Аскеладд видит себя со стороны и его тело медленно перетекает в тело его отца. На моменте, когда его отец кончает в Торфинна он просыпается. Холодный зимний воздух обжигает лицо, когда Аскеладд вываливается из своего дома на улицу. Ему нужно дышать. Вот чего ему точно не нужно, так это видеть Торфинна. Вообще. Никогда. Ни наяву, ни во сне. Но Торфинн обнаруживается уже в обед, почему-то именно в этот день он решил поесть со всеми. Аскеладд покрывается неприятными мурашками, когда видит его длинные светлые волосы. Торфинн идет к нему и бросает короткое. — Ты должен мне дуэль, я убил того, кто замышлял бунт. Аскеладд думает «как же вовремя». Глаза Торфинна черные от ненависти. Они уходят на поляну за деревней. Ветер колышет высокие сосны, одинокая отлетевшая далеко от воды чайка кричит, словно плачет по теплым временам. Аскеладд смотрит вверх и отстранено думает, что этот птенец не выживет. Они стоят и смотрят, друг на друга. Или на падающий снег. Будет метель, скоро за снегом не будет видно даже себя. — Ну? Долго мне ждать, пока ты соизволишь убить меня? Торфинн ожидаемо бьет сразу же после этих слов. Он целится в шею, всегда в шею. Аскеладд уходит из-под удара. Они танцуют так дольше, чем обычно. Аскеладду надо остыть, почувствовать, что Торфинн из сна совсем не похож на настоящего, что если Аскеладд однажды впадет в безумство и решит взять его, то кинжал сразу же окажется в его горле. Когда Аскеладд чувствует, что кошмар отступил, то достает меч и выбивает оба кинжала из рук мальчишки, второй рукой бьет под дых. Мальчишка валяется на снегу и пытается восстановить дыхание. «Будет метель» снова думает Аскеладд. — Иди к себе, щенок. Если ты заболеешь и умрешь, то дуэлей больше не будет. Аскеладд пытается позорно сбежать тактически отвести Торфинна от себя. Когда кончается эта зима он все чаще отправляет Торфинна в разведку, да так, чтобы он искал информацию неделями. Аскеладд не хочет себе признаваться, что ему просто страшно, что он причинит мальчишке незапланированную боль. Боль, которую сам Аскеладд не вынесет, ощущение, что он окончательно стал своим отцом прожжет в его мозге дыру и он обезумеет, потеряет себя. Но Торфинн всегда возвращается. Торфинн всегда рядом, за спиной, под рукой, во сне и наяву. Торфинн взрослеет. Аскеладд с нежностью наблюдает, как его щенок побеждает и учится контролировать себя. Мальчишка вообще довольно умен, просто вспылив и прям как стрела. Читать и вывести его из равновесия становится на еле заметную каплю сложнее. Аскеладд гордится своим щенком. И боится еще сильнее. Когда он посылает Торфинна через лес полный гребаных болот он убеждает себя, что это правильное решение. Что его щенок либо сдохнет, как и подобает псу и кошмар Аскеладда наконец-то закончится, либо станет сильнее вдали от него. В конце-концов Аскеладд его опекает, хоть и тщательно это скрывает. Лишится такого ценного воина было бы глупо. Но Торфинна нет слишком долго. Аскеладд уже готов плюнуть на всё и уплыть, решить наконец для себя, что мальчишка мертв окончательно и бесповоротно, чтобы перестать чувствовать эту тревогу. Торфинн заваливается к нему в комнату, весь в грязи и с глубокой раной на щеке, но живой. И выплевывает в лицо Аскеладду доклад о том, что тот хотел знать. — Можешь воспользоваться этим домом для того чтобы привести себя в порядок — Аскеладд говорит четко, словно не хочет позорно облегченно рассмеяться, а еще лучше ощупать Торфинна, чтобы убедиться, что он цел. — И не забудь подойти к Бьерну, пусть осмотрит тебя. Торфинн смотрит на него непривычно долго и странно. Как и до миссии на самом деле, Торфинн смотрит так на Аскеладда так уже несколько месяцев, но только сейчас до Аскеладда доходит, что изменилось, кроме длительности взгляда. Глаза сына Торса больше не черные. Они медовые. — Ты все еще должен мне дуэль, старик. Дуэль. Дуэль это хорошо, это что-то понятное, привычное. Ставшая родной ненависть вернется, если подергать за привычные ниточки. Аскеладд не успевает сказать ни слова, Торфинн бьет слишком быстро, больше не выжидает. Он больше не целится в шею, он наносит удары по запястьям и плечам, не реагирует на попытки достучаться до него, когда Аскеладду удается увеличить дистанцию. Торфинн ранит его. Проигрывает, но больше не всухую. Аскеладд чувствует, что будь он хоть немного медленнее и Торфинн бы убил его. Если бы захотел. А у Аскеладда такое чувство, что он больше не хочет. Торфинн все смотрит на него своими медовыми глазами. В них отражается солнце. В последний месяц зимы Торфинн заходит в дом Аскеладда глубоко за полночь. Он подходит так тихо, что его даже не сразу замечают. Черт знает сколько он стоит оперившись о дверной косяк и наблюдает как Аскеладд возится с документами. — Что ты забыл в моем доме, пацан? Торфинн не отвечает. Проходит вглубь комнаты, достает из-под пелерины бутылку эля и ставит на стол. — Мне сегодня восемнадцать исполняется — невпопад замечает мальчишка и садится на стол. Аскеладд откладывает бумаги и смотрит на свой оживший кошмар. — Отлично. А от меня ты чего хочешь? Праздничной дуэли? — Нет, — челка падает на медовые глаза, а Аскеладд вдруг понимает, как мальчишка повзрослел. У него еще нет даже щетины, да и ростом он не вышел, но в глазах столько боли и опыта, что хватит на десять его сверстников. И что самое страшное, Аскеладд понимает, что его это привлекает до тумана в голове. «Он больше не ребенок» — Так чего ты хочешь? — голос Аскеладда хриплый и глухой. Торфинн откупоривает бутылку. Пьет сам. Протягивает бутылку Аскелдду. Тот ее берет и спешно глотает эль, чтобы проглотить колючий клубок в горле. Они пьют и молчат. Аскеладд понимает, что окончательно сходит с ума, когда прижимает мальчишку к столу. Торфинн тоже сошел с ума, он не сопротивляется. Аскеладд смотрит только в его глаза, кажется, даже не моргает. Медовые. Медовые. Медовые, не голубые. Но мальчишка теперь под ним. Кошмар начинает сбываться. Аскеладду приходится прокусить губу так сильно, что кровь пачкает ткань на груди мальчишки. Он проводит ладонью по щеке на которой теперь красуется длинный шрам, ласкает пальцами горло. В голове навязчивая мысль «сжать, придушить, сломать», словно отец стоит за спиной. Аскеладд смотрит в глаза напротив и проводит по коже со всей нежностью на которую способен. Они молчат. Торфинн снимает пелерину, кафтан, рубаху. Они валятся куда-то под стол. Аскеладд изучает грудь мальчишки губами и подушечками пальцев, ведет ладонями по худым бокам. Торффин не растет не потому что организм такой, а потому что безбожно недоедает. Аскеладд чувствует себя монстром. Торфинн целует его неумело, но старательно, сминает губы и облизывает рот. Аскеладд смеется. — Не так. Просто чувствуй. Торфинн почему-то слушается. От ленивых движений языка он вдруг издает тихий стон. Спина Аскеладда покрывается мурашками, он хочет выжать из Торфинна больше звуков, но мальчишка молчит, словно стыдится себя. Когда его руки натыкаются на возбуждение Аскеладда, то пытается стянуть с него штаны, но ему не позволяют. — Нет. Не двигайся, просто наслаждайся. Торфинн фыркает и отводит взгляд. Его скулы почти бардовые от смущения. — Я думал, для того чтобы заняться сексом нужно снять штаны. Или у тебя так давно никого не было, что ты забыл об этом? Аскеладд закатывает глаза. — Вот и снимай. Свои. Торфинн с готовностью приподнимает бедра, чтобы избавиться от ненужного предмета одежды. Аскеладд гладит его мягкий член, пока он не встает, но для этого приходится заставить Торфинна перестать думать и ожидать боли. Поцелуи помогают. Молодому телу не нужно много времени чтобы достичь разрядки. — Ты не взял меня, — выдает Торфинн, когда дыхание восстанавливается. — Я взял все, что хотел. Аскеладд вытирает сперму рубашкой Торфинна, к черту, свою отдаст, если уйти захочет. — Я думал, будет больно. — И все равно пришел. — Пришел. Я хотел возненавидеть тебя снова, но ты опять все испортил. Торфинн смотрит на него так тепло, что Акеладду хочется провалиться в ад прямо сейчас. — Ничего. Я дам тебе еще много поводов. — Надеюсь на это.