EDEN

Глава 45. Назад к истокам

  — Что значит быть на самом дне? Ты этого боишься? — В лицо смеялась она мне. — Я — нет. Упав, теперь живу в огне. - Сильвия Плат, Вяз (пер. kama155)   Реверсия (сущ.) — возврат в первоначальное состояние. ________________________________________ Что ж, хотя бы не придется больше жить в этой комнате. Равнодушно осматриваю ее, разглядывая каждую трещинку на полу и в стенах, деревянную дверь, мерцающие свечи. Нет, я не буду скучать. Ни по комнате, ни по воспоминаниям, которые она хранит, словно ящик Пандоры. Воспоминания… Голова полна ими, и только они не дали мне окончательно сойти с ума. И за последние несколько часов к ним добавилась еще парочка; их-то я и прокручиваю в голове снова и снова… * * * — Уверена, что больше ничего не помнишь? — Я же сказала –нет. — Совсем ничего? Выражение его лица, или… может, он еще что-то сказал… — Я бы не стала такое утаивать? — Бога ради, Гермиона! — Слушай, я стараюсь изо всех сил, но, клянусь богом, ничего больше не могу вспомнить! — Итак, давай проясним: ты помнишь, как он стер тебе память, так? — Да. Но было что-то еще, я уверена… только вот картинка постоянно ускользает! — Хорошо, успокойся. Я тебе верю. Как он выглядел? Что было в его глазах?.. — Ты же знаешь, какой он. — Знаю, черт его подери. Полностью закрыт ото всех, невозможно понять, о чем он думает… — Ну да, именно так окружающие вас воспринимают. * * * Он сказал: «Через несколько часов». Несколько часов. Уже прошло гораздо больше… По спине пробегает холодок — знакомое ощущение, — уже давно я не чувствовала подобного. Жуткое предчувствие, что случится что-то непоправимое… Во время своего заточения я отлично выучила, что значит страх. Те, кто не живет с этим чувством изо дня в день, никогда не сможет по достоинству оценить хотя бы один день без него. Они воспринимают отсутствие страха как данность. Они привыкли, что их не трясет как в лихорадке, что тело не ломит от постоянного напряжения и ожидания, а их разум не замутнен всевозможными ужасами. Для них кошмары — это нечто, выбивающееся из привычной им картинки идеального мира, что-то неправильное, то, что редко с ними происходит. Им не приходилось просыпаться каждую ночь от звука собственных рыданий и стонов. Страх — мощнейшее оружие из всех. Уважение, ненависть, любовь — ничто в сравнении с ним. Только страх способен по-настоящему держать людей в узде… Да, Эйвери не единственный, кого я боюсь. Но этот страх особенный — чистейший, первосортный ужас. Ситуация обостряется еще и тем, что я точно знаю, чего ожидать. Но я должна пройти через это. Иначе будущего у нас нет… * * * — Все будет хорошо, правда? По-другому ведь не может быть? — Ты действительно в это веришь? — А что мне еще остается? — Господи, помоги нам… А если он уже знает? Мы должны узнать, что он с тобой сделал, и только тогда сможем разобраться, как действовать дальше. — Слушай… там, в саду, ты сказал, что хочешь пойти со мной. — Да. — Ну, тогда… почему бы нам просто не… сбежать? Сегодня. Мы будем уже на другом конце страны к тому времени, как они узнают, что мы сделали… — Нас мгновенно выследят. Если сбежим вместе, они сразу поймут, почему, и не успокоятся, пока не найдут нас. — Но они все равно будут нас искать, если ты будешь со мной. — Не обязательно. Я должен обдумать… Так, слушай меня: я не хочу решать, как действовать дальше, пока не узнаю, что произошло. — Но мы же теряем время, ожидая непонятно чего! — Это не «непонятно что»! Я не могу разрабатывать план, пока не узнаю всех влияющих факторов. Иначе я рискую подвергнуть нас ненужной опасности, а без веской на то причины я этого делать не стану. — Отлично, ну и как ты собираешься выяснить, из-за чего он стер мне память? — Не знаю… не могу сосредоточиться… * * * Он здесь. Напряженно смотрит на меня, в лице — ни тени эмоций. Так нужно. Но… о боже, его глаза. Первая ступень на пути к его душе… Глядя в них снова и снова, я осознала, насколько выразительны они могут быть, и поняла, что под маской Пожирателя Смерти может скрываться обыкновенный человек. Сейчас они блестят и переливаются, словно ртуть на ярком свету. Два крохотных озерца расплавленной ртути на белом мраморе лица. Глубоко вдыхаю теплый, спертый воздух. Все хорошо. Это нужно сделать. Я смогу. Я должна… — Принес? — бросаю коротко. Мускул на его щеке подергивается. Он достает из кармана мантии флакончик с темно-зеленой жидкостью и протягивает мне. Выступаю вперед, протягивая руку и напряженно глядя на Люциуса. — Сработает? — шепотом спрашиваю я. — Я не стал бы тебе лгать, — поспешно бормочет он. Поднимаю голову, чтобы посмотреть на него, но взгляд цепляется за палочку в его руке. Пока что безобидную… Сглатываю и все же поднимаю на него глаза: глубокая складка залегла между его бровями. Он уловил скрытый смысл моих слов, и ему, возможно, даже больнее, чем мне. — Не сердись на меня за осторожность, — тихо произношу я. — В конце концов, ты мог бы соврать о зелье, и фактически получить мое согласие на то, чтобы избавиться от реб… — Если бы я собирался так поступить, — железным тоном прерывает меня он, — я бы сделал это сразу, как только ты только сообщила о своей беременности, и не стал ждать «подходящего» случая. — Тогда почему… Съеживаюсь под его взглядом, не в силах продолжать, потому что эти глаза буквально кричат: «Не заставляй меня произносить это вслух…» Неожиданно меня осеняет: возможно, какая-то часть его хочет этого ребенка так же сильно, как и я. Он ждет. Открываю флакон, вознося короткую молитву несуществующему Богу, и одним махом выпиваю все зелье. У него такой мерзкий вкус, что меня передергивает, и я роняю склянку на пол. Люциус подается вперед, вытягивая руку, будто хочет коснуться меня, но на полпути опускает ее вниз. Прочищаю горло, пытаясь избавиться от противного привкуса. Люциус заметно нервничает. — Ты уверен, что сработает? — вновь интересуюсь я. Он кивает. — Оно защитит ребенка, — шепчет он, — но не… Оно не защитит тебя. Хмурюсь в ответ на его слова. — Если бы оно защищало меня, я не стала бы его пить, — улыбаюсь одними губами. — Иначе не было бы смысла в том, что мы делаем. Он не отвечает на мою улыбку — и вряд ли мог, если бы даже и постарался. Глубоко вздыхаю. Пора кончать с этим, у него есть мое разрешение, чего еще ему надо? — Ну, чего же ты ждешь? — отрывисто бросаю я. — Давай. Он дергается, словно я дала ему пощечину. Желудок сжимается в предчувствии, но я должна пройти через это. Должна. Он прочищает горло и качает головой. — Это так необходимо? — спрашивает он. — Ты сам говорил, что не станешь ничего предпринимать, пока не узнаешь всю правду, — вспыхиваю я, больше всего на свете желая поскорее покончить с этим. — Это единственный способ узнать. Ты сам говорил, что неведение может поставить наши жизни под угрозу. Он плотно сжимает губы. — От этого не легче. Сцепляю и расцепляю руки. — Раньше тебе это нравилось, — игнорирую недобрый блеск в его глазах. — Что же изменилось, Люциус? Он прищуривается. — Черт побери, ты знаешь, что изменилось, — шипит он. — Как ты можешь просить меня о таком, ты же знаешь… — По сравнению с тем, о чем просил ты, это детский лепет, — в моем голосе боль. — Ты и представить не можешь, каково это — спать с убийцей своих родителей! Он судорожно вздыхает. — Я не хотел убивать их! — шипит он. — Я бы все отдал, лишь бы не быть тем, кто причинил тебе такую боль… — И все еще причиняешь, Люциус! — бросаю я. — Ты мучил меня, лишь бы только меня у тебя не забрали. Сейчас ты должен сделать то же самое — не дать им разлучить нас. Или так, или мы можем рискнуть жизнью. Выбор за тобой, Люциус. Я, как всегда, в твоей власти. Он поднимает глаза к потолку, глубоко вдыхая, и вновь смотрит на меня. — Ты этого хочешь? — натянуто спрашивает он. Киваю. — Я простила тебе прошлое, — шепчу я, — прощу и это. Давай. У нас нет выбора. Он открывает было рот, чтобы ответить, но вместо этого отворачивается. Прямая линия плеч и негнущаяся спина — он чертовски напряжен. Мне начинает казаться, что он уже никогда больше не повернется ко мне. И будь я проклята… Господи, в глубине души я надеюсь, что он так и поступит… Но он внезапно поворачивается: на лице бесстрастная маска, направленная на меня палочка уже не дрожит в его руке. — Круцио! * * * — Мы можем кое-что попробовать… — У тебя есть идея? — Типа того. — Выкладывай! — Есть один способ снять чары без помощи того, кто их наложил. Ты уже, наверное, понял… это бывало и раньше, совершенно случайно, и если мы знаем, что именно нужно искать… — Постой. — Но… почему бы и нет? У нас нет выхода. — Нет, нет и еще раз нет. Даже не проси! — Хуже будет только мне. И если я согласна пройти через это, то и ты обязан сделать это для меня. — Должен быть другой путь. — Но его нет. Если только не ты их накладывал. — Будь он проклят! — Это необходимо сделать, Люциус. Все хорошо. Я прощаю тебя за это. — Нет, Гермиона. Нет. Нет… * * * Огонь охватывает меня, обжигая кожу, обдавая жаром до самых костей, острые лезвия царапают по нервам, и все горит, и невыносимо больно… Внезапно агония прекращается. Перекатываюсь на живот и поднимаю голову, глядя на него помутневшими глазами. Меня все еще сотрясают болевые спазмы. Его губы сжаты в тонкую линию, дрожащими пальцами он стискивает палочку. Боже, я уже и забыла, как это больно. Словно горишь в аду… Только вот ада нет. Никогда в него не верила, даже когда верила в Бога. И единственный существующий ад – мой персональный ад – стоит сейчас передо мной, проигрывая в битве рвущим его на части чувствам, пока он пытает любимую женщину. Любимая… Кто бы мог подумать, что дьявол может любить? — Ну? — смотрит на меня выжидающе. — Ничего, — качаю головой, слизывая пот, выступивший над верхней губой. Он выдыхает проклятия сквозь зубы, проводя рукой по волосам. Улыбаюсь, но эта улыбка приносит лишь боль. — Ты же не думал, что все будет так просто. — Не думал, — он качает головой. — Но надеялся, что хотя бы на это раз нам повезет. Глубоко вздыхаю, пытаясь скрыть, насколько мне не по себе. — Ты должен пойти дальше, Люциус. На мгновение в его глазах вспыхивает ненависть, и я знаю, что направлена она на меня. — Как ты можешь просить меня об этом? — шепчет он. Ушам своим не верю! — Тебя? — переспрашиваю, повышая голос. — А ты не думал, что мне может быть намного труднее? Господи, ты хотя бы представляешь, как это больно? Больно — это еще слабо сказано; подобную агонию не в силах описать ни одно слово в мире. Но даже оно раскаленным кнутом хлестнуло по сердцу Люциуса — я вижу это в его глазах. — Я отлично знаю, что это, — понимающе произносит он. — Иначе не выступал бы против этой затеи, не позволил бы тебе пройти через это снова. Подтягиваю одно колено к подбородку, прикусывая его. — Хорошо, тогда попробуем что-нибудь другое, — спустя мгновение отвечаю я. — Что, например? — по его нахмуренному лицу понимаю, что он не верит мне ни на йоту. — Не знаю! — огрызаюсь я. — Я сама разрешила тебе применить ко мне заклятие! Чего еще тебе надо? Гребаную инструкцию, как выжать из меня воспоминания? Он стремительно подходит ко мне. — Послушай, — почти спокойно начинает он, — я не могу это сделать. — Нет, — качаю головой. — Ты не хочешь это делать. «Могу» и «хочу» — разные вещи. * * * — Ты ничего не забыла? — Что? — Ты беременна. Неужели теперь ты готова подвергнуть риску жизнь ребенка? — Ни в коем случае! Ведь есть же способ защитить его, правда? — Есть одно зелье: оно защищает еще не рожденного ребенка, если ведьме предстоит битва. Думаю, оно нам подойдет, но на его приготовление уйдут часы. — Тогда приступай немедленно. Я не для того прошла через ад, чтобы потерять его сейчас. Хотя тебе это было бы только на руку. — Побойся Бога! — Я не стану делать это без тебя. С другой стороны, мы можем просто дождаться конца недели и молиться, чтобы Эйвери так и остался в неведении и не доложил Волдеморту. Выбирай! — Проклятье! Ты точно меня погубишь. * * * Он так крепко сжимает мое запястье, что костяшки его пальцев белеют. Наши взгляды встречаются. Никогда еще я не видела в его глазах столько вины. Даже когда он убил моих родителей. Правда, тогда он еще не знал, что значит «эмоциональная связь». — Прости, Люциус, — дрожащим голосом шепчу я. — Боже, за что ты просишь прощения? — хмурится он. — Прости, что заставляю тебя делать это. — Но в голове крутится другое: «Прости, что влюбила тебя в себя. Прости, что причиняю тебе такую боль». Наверное, он был прав, когда сказал, что любовь не стоит той боли и несчастья, которые она причиняет. Клянусь Богом, иногда я готова на все, лишь бы не чувствовать к нему ничего. — Мне тоже очень жаль, — он качает головой. И я не совсем уверена, имеет ли он в виду сейчас, или же подразумевает что-то другое. Но одно ясно как белый день: он верит в то, что говорит. Он направляет палочку на мое предплечье — туда, где по голубым жилкам течет моя жизнь… Невидимое лезвие рассекает кожу, отравляя рану мучительным ядом. Господи, помоги мне вспомнить. Ничего, кроме боли, и я с усилием напрягаю память, пытаясь вызвать образ Эйвери, но тут руку пронзает судорогой и… Он отводит палочку, отпуская мою руку, не в силах более выдерживать мои крики. Тяжело дышу, вытирая слезы. Он не смотрит на меня, и не знаю, осмелится ли. Совсем как тогда, когда он впервые меня пытал: не может смотреть мне в глаза после всего. — Посмотри на меня, — шепчу я. Он втягивает носом воздух, глядя в сторону. — Не стоит усугублять ситуацию. — Когда-то тебе это нравилось, — не могу удержаться. Меня трясет так, что кажется, я вот-вот умру. — Помнится, ты даже злорадствовал, рассказывая мне, как однажды заставишь меня молить о смерти. И ты добился своего, не так ли? Вновь и вновь… — Прекрати сейчас же! — у него сдают нервы. Ни за что. — Ты так гордился, так гордился собой и тем, что заставил меня ненавидеть тебя больше всего на свете, — безжалостно продолжаю я. — Помнишь? Помнишь, как перерезал мне вены тогда, в подземельях? Задираю рукава платья, выставляя напоказ скрещенные шрамы. — Смотри, — шепчу я. — Смотри, что ты когда-то сделал со мной. Кажется, тогда тебя это не слишком волновало. Вот теперь он переводит на меня взгляд — вернее, не на меня, а на шрамы… шрамы, которые он и оставил. И судя по его лицу, эти шрамы сейчас оставляют новые — в его душе. — Ну ты и стерва, — яростно шипит он. — Нарочно заставляешь меня страдать, да? Не напоминай, как мне это нравилось. Я не вынесу… — А вот я должна была выносить, раз за разом! — горячо возражаю я. — Что такое еще один раз по сравнению с тем, что ты со мной делал? Ты можешь спокойно жить, зная, сколько ужасов совершил, так почему не можешь смириться с тем, что учинил со мной? Уверена, ты делал вещи и похуже… — Ради бога, — с отчаянием в голосе он обрывает мою тираду. — Я могу смириться со всем, что сотворил, но знаешь ли ты, как мне больно от мысли о том, сколько страданий я тебе причинил? Я не хочу делать тебе больно. Я люблю тебя. Три слова… я до смерти желала услышать их. Свершилось. Я забываю, как дышать, но мне все равно. Меня уже уносит в темноту, я не могу вздохнуть, и тут перед глазами мелькает лицо Эйвери… ни намека на скуку, ни тени привычной повседневной маски — он улыбается, и весь его вид выражает дьявольскую радость. Твое молчание — золото, Гермиона. Прихожу в сознание, пошатываясь на месте. В мгновение ока Люциус оказывается рядом, поддерживая меня. — Что такое? — спрашивает он. — Что ты видела? Задыхаюсь, жадно глотая воздух. — Я что-то слышала… что-то короткое… — встряхиваю головой, будто избавляясь от попавшей в уши воды. — Давай еще раз. — Скажи, что ты видела… — хмурится он. — Нет! — горячо возражаю я. — Мы почти у цели, я уверена. У меня такое уже было, помнишь? Когда вы с Драко пытали меня. Я вспомню все, если ты надавишь чуть больше. — Я не буду… — сквозь зубы цедит он. От злости бью его кулаком в грудь. — Как ты не понимаешь, еще чуть-чуть и я прорвусь! Не смей останавливаться на полпути! Сделай это! — еще один удар, на этот раз — сильнее прежнего. — Черт тебя подери, давай! Черты его лица становятся жестче, он направляет на меня палочку. — Круцио! Меня едва не сшибает с ног обжигающей волной боли, я буквально чувствую, как невидимые нити разума вновь сплетаются в том месте, где еще недавно зияла черная дыра, и внезапно все встает на свои места. Кроме того, беременность обычно является причиной частой смены настроения. Сейчас я хочу знать, чей это ребенок? Насколько я знаю, кандидатов не так уж и много. Так кому же оказана эта… честь? Не потрудишься ли назвать мне его имя? …Твое молчание — дороже золота, Гермиона. …Также меня часто посещала мысль, что Темный Лорд ошибся. Что у Люциуса Малфоя — гордого, безжалостного аристократа Люциуса Малфоя — могло быть общего с нескладной, неуклюжей, глупой грязнокровкой? Чего он мог хотеть от нее? …Не проси о помощи, Гермиона. Никто — ни я, ни Бог, ни даже Люциус — теперь не спасет тебя. …Обливиэйт! Туманная дымка рассеивается, я постепенно прихожу в сознание и чувствую теплые объятия Люциуса, слышу, как сильно бьется его сердце. — Люциус? — шепчу я. Он напрягается и чуть отстраняется, с беспокойством разглядывая меня. — Ты в порядке? — интересуется он. Киваю, стараясь выглядеть как можно спокойнее, хотя на самом деле я очень далека от этого: кровь несется по венам с космической скоростью, и кружится голова. Все кончено. Боже, помоги… — Я вспомнила, — начинаю я. — Он знает. Прости меня. Он прижал меня к стене, заставил держать глаза открытыми; он уже догадывался, что я беременна, и с помощью легилименции выяснил, чей это ребенок… Он до боли стискивает мое плечо — у меня перехватывает дыхание, — а потом отворачивается, лишь бы я не видела в его глазах отражения эмоций, что завладевают его душой: страх, ненависть, ярость… — Прости, я пыталась… — Знаю, — он резко обрывает меня, закрывает глаза и делает пару глубоких вдохов. — Что ж, вот и все, — тихо и твердо продолжает он, не глядя на меня. — Тогда, уходим. Вместе. Сегодня. Смотрю на него, не веря своим ушам. — Сегодня? — выдыхаю я. Он переводит на меня взгляд. — Сегодня после захода солнца. — А пока? — мой голос дрожит. — А пока нам остается только ждать, — мрачно улыбается он.