И всё равно остаться

      Минхо появляется в жизни неожиданно, но так уверенно и плавно вливается в нее, что начинает казаться, будто бы он всегда был здесь — рядом. Маленькие глупости, связанные с ним, начинают заполнять будни. Начиная от глупых бумажек с нарисованными рожицами, которые крепились на чашку кофе по утрам, и заканчивая простым присутствием. Последнее всегда давалось тяжело.       Джисон приводит его в компанию с таким видом, будто нашел сокровище. С яркой улыбкой на губах и задорным блеском в глазах. С повышенным тоном и громким «ребят, у меня появился новый друг».       Минхо понравился с первого раза тем, что на эту реплику закатил глаза и сказал: «мы знакомы буквально полчаса, что провели в очереди в столовой». Там они узнали, что у них схожие вкусы в аниме, общая любовь к моти на двоих и взаимная ненависть к преподавателю экономики. Потом случилась шуточная драка за яблочный десерт. Потом шуточное перемирие, и теперь Сынмин вынужден мириться с новым человеком в их команде. Если Джисону кто-то очень сильно приглянулся — он вцепится в него всеми конечностями и найдет способ уговорить остаться.       Минхо странный. Сынмин тоже, если верить друзьям, так что они хорошо подходят друг другу? Он не уверен, но держит рот на замке, когда рядом с ним приземляется знакомое тело, хотя на диване, опять-таки, полно места. Будто бы старший специально издевается над ним, выискивая бреши в броне безразличия Сынмина.       Для приличия он мычит несогласие и сдвигается чуть ли не до подлокотника, обиженно посматривая на Джисона, который привел ему это чудо в перьях. Ли будто бы это нисколько не смущает, он продолжает беседу с Хёнджином, вернувшимся с чашечкой кофе.       Сынмин не любит, когда лезут в его личное пространство, не любит бесконечный тактильный контакт. Но он не такой уж и грубый, чтобы указывать на это в минуты первой встречи.       Старший не так хмур, оказывается. Он улыбается, но не так часто, как хотелось бы Сынмину, однако эти редкие моменты каждый раз давали отпечаток в сердце и бережно хранились в подкорке сознания, лелеянные чужими мыслями. Незаметно тот подкрался и проник в его голову своим глупым смехом, кроличьими передними зубами и напускным недовольством.       Сынмин долго приглядывается к новым людям, прежде чем открыться им, довериться окончательно. Разумно поступает. И именно этим можно объяснить его плохо скрываемый интерес к новому человеку в их компании. Минхо любит сарказм так же, как и своих трех котов. Он любит морщить нос во время улыбки, любит громко смеяться, но так очаровательно, что никакого диссонанса это совсем не вызывает внутри.       Хёнджин находит того пугающим, а потому получает угрозу (все надеятся, что шутливую) про прожарку медиум во фритюрнице, а после громкий и несколько зловещий смех главного злодея. Интересно и неоднозначно. Немного освежает, возможно. Сынмин привык к своим друзьям: с Джисоном и Феликсом он живет в одной общаге (с ними так же есть молчаливый Чонин, который живет в одной комнате с Феликсом). А с Хёнджином их связывает общая любовь к Почакко и милым чехлам на телефон. Ну и совсем маленькая любовь к поддразниванию Джисона — в этом они спелись весьма удачно.       В чем спеться можно с Минхо — пока не понятно. Будто бы они слишком разные друг для друга, хоть и похожи слегка своими характерами. Оба такие же с виду: грубоватые и безразличные. Но в том, как Минхо ненароком пододвигает бумажные салфетки испачкавшемуся Хёнджину, вежливо открывает бутылку для Джисона, жадно уплетающего рисовые клецки — видится в этом всём что-то искреннее, заботливое. Слегка чуждое первому впечатлению, но оттого настоящее.       Они беседуют вместе недолго. Все-таки очередь в тридцать минут дает о себе знать, когда до пары остаются считанные минуты, обед уже съеден и пора бы расходиться. У Сынмина экономика, совмещенная с социальными работниками. У Джисона философия. У Феликса и Хёнджина общая танцевальная практика перед очередным выступлением, где они наверняка займут призовое место и украсят полочку вуза очередным кубком или иной наградой.       Интересно, какие планы у Минхо? На каком курсе он учится? Чем увлекается в свободное время? Сынмин не понимает, для чего ему вся эта информация и что с ней делать. Может, пойдет на компромат? А для каких целей? Старший практически не контактирует с ним, чтобы пытаться хоть как-то подшутить над ним или съязвить.       — Ну, ребят, я пойду, иначе профессор Чон задушит меня томиком «психологии душ», — ноет Джисон секундно, прежде чем оживает. — Минхо-хён, встретимся через три-четыре часика? У меня с собой томик манги, так что можем почитать вместе.       — Хорошо, Джисон-а, — улыбается ласково парень, кивая головой в знак согласия.       — Удачи на парах. Сынмин, если закончишь пораньше — забеги за маслом, пожалуйста. Я хотел сегодня сделать брауни, — просит Феликс, на что получает идентичную реакцию.       Сынмин остается еще на несколько минут в тишине. Шумит трубочкой из полупустой коробки с банановым молоком, пока старший никак не реагирует. Тот уткнулся в свой телефон, листая ленту соцсетей. Ну да. С другими он был куда разговорчивее, чем наедине с Сынмином. Конечно, он не такой интересный и не такой уж ценитель манги и японской культуры, но… но хотя бы из вежливости можно было бы сказать что-то помимо «подвинься», верно?       — Ты закончил? — спрашивает его резко Минхо, вырвав из рассуждений.       — А? — глупо спрашивает Сынмин, только сейчас осознав, что банановое молоко кончилось, а любимые моти съедены давным давно.       — Говорю, идем на пары?       — А, да. Только мне в третий корпус, — Сынмин выбрасывает пустую бутылку и упаковку от еды в мусорку, собираясь.       — Мне тоже. У нас ведь вместе лекция.       — Ты учишься на социального работника? — не понимающе косится на него Сынмин.       Вот уж кто-кто, а Минхо совсем не похож на тех, кто бескорыстно и за бесплатно практически будет помогать бабушкам и дедушкам. Не то что бы он был плохим на вид, нет. Просто он придумал бы что-то более легкое и технологичное, нежели вручную таскать тяжелые пакеты с продуктами каждый день с восьми утра до восьми вечера.       — Подожди, так ты из медицинского факультета? — уточняет он слегка удивленно.       — Ну… да? А ты? — спрашивает в ответ Сынмин, пока не до конца улавливая нить разговора. С чего Минхо вообще тогда решил, что у них общая лекция?       — Я ветеринар по специальности будущий, — отвечает Минхо, на удивление спокойно. — Удивлён, да? Думал, я типа айтишник или психолог?       — Вообще-то думал, что ты сбежал с курса по актёрскому мастерству, — парирует Сынмин, щурясь. Про бездельника он все-таки решает умолчать, так уж и быть, в качестве бонуса за первое знакомство.       — Ого. Дерзко. И это ты — будущий доктор? — фыркает Минхо, качая головой. — Какой токсичный подход к людям.       — Токсичный был бы, если бы я сказал, что ты выглядишь как типичный инфлюенсер с телеграм-каналом «мотивация и успешный успех»…       — А ты, значит, выглядишь как человек, который спорит со всеми просто ради удовольствия?       — Может быть, — пожимает плечами Сынмин. — Особенно с теми, кто первым не здоровается.       — Ну прости, я не знал, что тебя нужно предварительно заклинать, как редкого покемона, прежде чем поздороваться.       — Или хотя бы не говорить «подвинься» вместо «привет».       Минхо на это усмехается. По-настоящему. Коротко, но чуть мягче, чем прежде. Сынмин тоже опускает глаза, впервые замечая, как губы предательски тянутся вверх.       — Ладно. Привет, Ким Сынмин.       — Не засчитывается, — бурчит тот, но уголки губ всё же подрагивают.       Они идут тихо некоторое время. Переосмысление всего этого абсурда, который они выдали за несколько минут, пробивало на улыбку. То, как держался собеседник в своей излюбленной манере совсем не вязалось с тем, как он активно обсуждал новое аниме вместе с Джисоном. И это было так престранно интересно. Сынмин практически доходит до дверей своей аудитории, как внезапно чувствует легкий толчок и прикосновение к плечу. Едва удерживает равновесие, чтобы не врезаться в какого-то третьекурсника.       — Ну вот, даже здесь ты пытаешься доминировать, — бурчит недовольно Сынмин, потирая задетое плечо, больше в показушной манере.       — Не я, — закатывает глаза Ли. — Просто коридоры слишком узкие для твоего эго.       — Не больше твоего, — закатывает идентично глаза Сынмин, когда в поле зрения появляется нужная дверь. — Ну, ладно. Не потеряйся по пути в аудиторию, — бросает он напоследок, заметив легкую улыбку на лице Минхо. Такую, от которой остается приятный осадок от прошедшего дня.       — И тебе удачи, Ким Сынмин.       Дверь закрывается, прежде чем он попадает в просторную лекционную, глазами отыскав своего одногруппника. И прекрасно ведь знает, что мысли будут витать не вокруг «внутреннего валового продукта» а скорее о том, как же заносчив этот дурацкий Ли Минхо.

***

      Вечер. За окнами уже темно: небо постепенно окрашивается в темно-синий цвет, очерчивая блеклую луну на своем полотне. Звезд еще нет. Время доходит до восьми вечера, пока телевизор тихо шумит на фоне: идет интересная дорама, где прямо сейчас главная героиня избивает какого-то хулигана, что посмел напасть на младшего персонажа. Сынмин не помнит ни названия, ни имен героев. Он просто наслаждается тихим вечером, когда никто не мешает, когда очень тихо, когда безопасно сидеть вот так — в гостиной, пока в ногах скомкан мягкий плед, а глаза слегка слипаются от усталости.       Он любит их общажную атмосферу, любит делить комнату с вечно громким Джисоном, который нередко просыпается от кошмаров и приходит к нему в сонные объятия. Любит по утрам встречать улыбку Феликса и получать порцию сладкого брауни в милом контейнере котенка. Он любит их всех. Просто иногда ему необходимо побыть одному, в своем маленьком домике, где он ощущает каждую клеточку тела осознанно, не стесняясь эмоций.       Его друзья сейчас разошлись по своим делам: Джисон зависает в студии с Чанбином, Феликс наверняка побрел к Хёнджину — у них скоро танцевальный конкурс. Чонин доделывает проектную работу в библиотеке — там ему работается лучше, и отчасти Сынмин его понимает.       Чего он не понимает, так это прихода кого-то в свою скромную маленькую обитель. В свое гнездо, которое он так любовно свил на ближайшие несколько часов. Он припас несколько вредных сладостей. В обычное время не балует себя подобным, но наступают моменты, когда это кажется чем-то необходимым.       Этим злостным нарушителем его спокойствия является Ли Минхо собственной персоной, что удивленно моргает несколько раз подряд, оглядывая комнату. Да, свет не включен. Перфекционизм и занудство Сынмина отошло на задний план из-за накатывающего настроения понежиться в тишине. Все визуальные шумы отключены. Так легче отключить голову и расслабиться за каким-то бессмысленным сериалом. Так легче ощутить себя наедине с собой.       — Джисон еще не пришел, он будет ближе к десяти, — бурчит недовольно парень, хмуря брови, а после ставит все-таки на паузу серию, когда понимает, что от него не отстанут. — Хён, что-то случилось?       — Йа, Ким Сынмин, какого черта ты решил, что можешь портить свое идеальное зрение таким образом? — перебранивается с ним внезапный гость, вздыхая. В чужих руках только сейчас можно заметить шуршащий пакет. — Я знаю, что он придет поздно, но мне лень возвращаться обратно в квартиру и делать крюк повторно, так что я посижу здесь, если ты не против?       Сынмин против. На все двести девяносто два процента, потому что это его время, его зона комфорта, его ощущение безопасности, в котором он так нуждался последние две недели тяжелой учебы. И он не может позволить какому-то Ли Минхо испортить ему вечер. Взгляд красноречив, потому что старший несколько тушуется, но продолжает упорно стоять на своем.       Да и в любом случае, он ведь пришел к Джисону, а не к Сынмину, так что, естественно, Ким не может так легко выгнать гостя, которого желал его друг. Им редко удавалось встретиться. Приближение сессии никого не щадит и выдавливает по максимуму сил и нервов, забирая время и молодость, забирая все, до чего только дотянутся загребущие руки. Наверное, старший тоже устал. Потому пришел сегодня, чтобы понежиться в объятиях Хана и отдохнуть — эти двое неразлучны в последнее время.       — Я принес сладости. И банановые чипсы, — он добавляет это так обыденно, будто бы прекрасно понимал, как падок младший на полезные вкусняшки, потому достает прозрачный пакетик с лакомством и ставит его на стол.       Захламленный стол, где стоит еще и тарелка с попкорном, лежит неоткрытая пачка чипсов, пульт, располагается чашка с недопитой фантой, от которой полупустая бутылка стоит на полу. В общем, вид не самый приятный. Сынмин понимает, но его не волнует это ближайшие два часа. Потому что он искренне устал переживать о мелочах, и хочет просто выдохнуть.       — Ладно, садись, раз ты угадал с моими любимыми сладостями, так уж и быть, — снисходительно бросает парень, махнув рукой, мол, устраивайся. — Но только молчи и не отвлекай меня. Сейчас назревает драка.       — О, это «История о тебе»? — старший присаживается, по мнению Сынмина, слишком близко, хотя диван достаточно просторный, но он не особо отвлекает, так что тот спускает на тормоза ситуацию.       — Вроде бы, — пожимает плечами младший, смутно вспоминая, что существительное «история» в названии явно присутствовало.       — Недавно только хотел посмотреть, — кивает в подтверждении своих слов Ли, бросая рюкзак в дальний угол.       Сынмин хочет высказаться за чистоту и гигиену, но старший, будто бы все понимая без слов, отходит в ванную, оставив на диване свои вещи. Слышится звук льющейся воды. Мыло, которое наверняка пенится в чужих ладонях. Недавно Чонин отыскал какую-то интересную марку с эфирными маслами, так что теперь их ванная похожа на парк с розами. Неплохо, наверное.       Сынмин двигается ближе к подлокотнику, когда Минхо возвращается и падает на прежнее место, чтобы сохранить приличную дистанцию и не отвлекаться. Плед все так же бережно укрывает худые ноги, подтянутые к груди. Наверное, выглядит комично то, как парень-переросток, скрюченный в три погибели, смотрит какую-то мелодраму и изредка похрумкивает сушеным бананом. Банановыми чипсами, если быть точнее.       Минхо ненавязчив. Это удивительно. Сынмин думал, что из-за бесконечного потока энергии старший обязательно будет комментировать каждую интересную на его взгляд сцену, вкидывать случайные комментарии и бороться за премию лучшего критика дорам. Однако, он вновь удивляет своим спокойствием, присущим котам. Те с таким же удовольствием разваливаются рядом с хозяином и мерно мурлычут. Довольные жизнью.       Краем глаза он успевает рассмотреть немного одежду старшего. Объемная толстовка, в которой тот буквально утопает, мягкие спортивные штаны нейтрального цвета, не кричащие о крутости своего обладателя. Он выглядит таким домашним, что ли? Будто бы это какой-то другой Минхо, может, его брат-близнец, который остается наедине со своими мыслями и скрывает свою язвительную натуру.       Проходит еще одна серия, и странно, но Сынмин ощущает себя все так же: спокойно, уверенно, и что самое главное — в безопасности. Ему комфортно рядом со старшим, что изредка похрумкивал попкорном после благодушного разрешения Сынмина. Минхо будто бы сбросил все свои бесчисленные маски и стал собой. Настоящим. Искренним.       Сынмину хочется поделиться своими мыслями примерно на половине сезона, высказать за неоправданные жертвы главной героини, о ее силе духа и о том как хорошо она справляется с переживаниями. О главном герое, который заступается за нее и чуть ли не попадает под то же давление, что и молодая школьница. Он хочет высказать все свои переживания. Но почему-то боится нарушить эту идиллию, установившуюся на мгновение.       Минхо, любопытно моргающий, поворачивается к Сынмину и аккуратно касается края пледа, чуть дергая на себя и привлекая внимание. Он слегка улыбается, вздернув уголок губы, точно в усмешке. Но в добродушной, не такой хищной или злобной.       — Что ты думаешь об этом идиоте? Он серьезно поверил в себя и решил дать отпор пятерым сразу?       — Ну почему сразу «идиот»? — возмущается Сынмин, не согласный с собеседником. — Он пытается защитить ее в меру своих возможностей, ведомый только своими эмоциями.       — Ну ты бы поступил так же?       Сынмин задумывается на мгновение, уловив какой-то странный блеск в карих глазах. Он не знает, ибо не сталкивался с подобными ситуациями, но все-таки решает, что подействовал бы более разумно.       — Нет, не думаю. Позвал бы своих друзей, как минимум, как максимум, отвлек бы их внимание на себя, чтобы хотя бы вывести из поле зрения бедную девушку. Еще есть трюк со включенным звуком полицейских мигалок. Да, думаю, так было бы более уместно.       — Видишь: ты бы не полез в самое пекло опрометчиво и безрассудно. Ты бы действовал рационально, а не как этот глупый герой, — хмыкает Минхо, давая почву для размышлений и дальнейшей дискуссии.       — Но у него не было…       Сынмин приводит множество доводов и аргументов, почему-то превратившись в версию того, кого предпочитал увидеть в лице Минхо. Тот спокойно слушает его, не прерывая, пока младший продолжал изредка комментировать каждую сцену на экране несколькими словами, емко, но метко. У них разгорается шуточный спор по поводу цен на фрукты. Обсуждение стереотипов об азиатах и острой еды, которая пагубно (или не очень?) влияет на пищеварительную систему.       С Минхо до странного комфортно, никакого волнения и давления, злости за испорченный вечер — ни одной отрицательной эмоции в себе парень никак не ощущает, наоборот, будто бы просмотр дорамы стал несколько слаще. И нет, не из-за газировки, которую купил хён. Он может высказать свои мысли во время просмотра, не боясь услышать «замолчи» или «перестань». Он просто такой, какой есть, потому действует так, как хочет.       Вскоре дорама подходит к концу. Она всего лишь на восемь коротких серий, и теперь были только титры. Сынмин рассказывает о том, что взял бы другую ветвь истории и свел бы главную героиню все-таки с тем, кто влез в драку с пятерыми сразу, потому что у него более сильные чувства, и вообще…       Сынмин готов возмутиться, что его не слушают, когда замечает Минхо, уютно устроившегося под боком и слегка накрытым половинкой пледа (Ким просто переживал, что Джисон сделает ему выговор за возможную простуду гостя. И все. Он не переживал об этом идиоте). У него трепещут веки от легкой дремоты. Губы слегка приоткрыты, а нос смешно дергается в моменте, морщась от щекотки.       Почему-то в груди разливается знакомое чувство разочарования. Сынмин ощущает острый укол под ребром. Неужели он настолько неинтересный собеседник, что рядом с ним тот так легко уснул и наверняка еще на середине просмотра, потому что больше не звучал, спокойно дыша рядом.       Минхо ведь не такой на самом деле. Он более открытый и веселый. С Джисоном он громко обсуждает понравившийся тайтл, иногда ругается из-за любви к главному антагонисту, а иногда шутит невпопад, точно так же смеясь с глупых шуток собеседника, поддерживая активную беседу. С Хёнджином он более активный и тактильный. Они постоянно обжимаются, щекоча друг друга или пытаясь задеть как-то локтем. Руки старшего нередко разминают забитые мышцы плеч или аккуратно массируют голову, когда тот совсем устал. Но они всегда мило болтают ни о чем. И Ли в шутку может угрожать салфетками или пыткой в виде пяти минут щекотки по ребрам. Хёнджин нередко визжит рядом с ним от эмоций, смеется громко, подхватывая волну, и льнет ближе в надежде урвать чуть больше внимания от хёна.       Даже с Чонином — самым скрытным макне их престранной, явно не музыкальной группы — Минхо наладил контакт за какие-то несколько недель. Теперь они играют вместе с Феликсом в какую-то игру, ругаются на сокомандников и кричат в ужасе, когда за ними вновь бежит босс какого-то хоррора по пятам в темном помещении. Сынмин пару раз проходил мимо них, заглядывая за спину.       Со всеми Минхо был активным, увлеченным беседой. Таким отзывчивым, отдающим себя всего, таким живым и искренним. Со всеми, кроме Сынмина. Может, он не такой уж и эмоциональный как Хёнджин, не такой смешной как Джисон, не такой ласковый внутри как Чонин, но разве можно так просто отделять его от остальных, будто бы он ничего не стоит? Неужели он действительно настолько скучный, что за просмотром драмы тот уснул, даже не беспокоясь о комментариях собеседника?       Сынмин ощущает желчь во рту. Почему-то мысли начинают крутиться вокруг этого парня, держать в рукавицах ежовых не получается их, вынуждая искать недостатки и причины в себе, ведь с другими он ведет себя совершенно по-другому. «Он ведь даже не дослушал мои мысли по поводу самой концепции любовного треугольника. Я действительно так сильно надоел ему и он просто остался, чтобы не обижать меня?» — с горькой усмешкой думает парень, выключая телевизор.       Он начинает тихо прибираться в гостиной, чтобы не разбудить ненароком задремавшего гостя. На часах девять с половиной. Скоро придет Джисон, а после Хёнджин и Чонин, так что ему нельзя оставлять такой бардак — раздавать бесплатный компромат на будущие подколы и шуточки этой троице не стоит, проверено на личном опыте. Он укрывает Минхо пледом полностью, позволяя утонуть в мягкости ткани. Оглядывает его еще раз, замечая ресницы, что дрожали слегка. На грудную клетку, что мерно опускалась и поднималась в такт с сердцебиением по ощущениям.       Сынмина немного тошнит. Он уверен, что это наверняка из-за газировки, но почему-то тяжесть на душе говорит ему об обратном. Отлично, зато у него есть час до сна, чтобы порефлексировать на эту тему и попытаться понять, что с ним не так.       — Минхо пришел, ждал тебя и уснул, капуша, — с усмешкой журит он Джисона, что выглядел воздушно счастливым и несколько встревоженным одновременно.       — А? Да, он говорил, что зайдет, но я предупреждал его о своих планах! — шепчет сердито парень, проходя в гостиную, чтобы убедиться, что все с его хёном в порядке.       Минхо уже сидел на диване и листал телефон. Плед сложен аккуратно и убран в противоположный угол дивана как что-то, чего не стоит касаться лишний раз, как что-то ненужное и бесполезное. Сынмин сглатывает ком в горле и усмехается наигранно старшему, что посмотрел на него с долей удивления.       — Сынмин? Я думал, что ты уже ушел спать, — он неловко чешет затылок, переводя взгляд на Джисона. — Ты что-то долго! — обвиняет он того, вынуждая закатить глаза.       — Я же писал тебе, что приду только в десять. У нас с Чанбином и Чаном пошел новый трек, ну тот, о котором я тебе говорил, — Джисон плюхается на диван. — И там короче бит так странно звучал в начале, пришлось полчаса пытаться понять, как исправить.       — И что? Я получил твою смску, когда был в пути, я устал, но Ким Сынмин неплохо развлек меня, — хмыкает он, взглянув на названного один раз.       Смешно. Это просто шутка, которая кажется чем-то близко похожим к издевке, но Сынмин проглатывает это спокойно, закатывая глаза и усердно делая вид, что ему плевать на чувства других. Будто бы его не волнует тот факт, что прямо сейчас Минхо бодро обсуждал с Джисоном какие-то планы на выходные и активно жестикулировал, кивая в такт словам младшего.       «Неужели я так неинтересен? С ним ты выглядишь совсем иначе» — усмехается с долей горечи парень, поджимая губы в конце. Он отворачивается и уходит в свою (их общую с Ханом) комнату. Закрывает дверь. Сворачивается калачиком на кровати, прекрасно зная, что искать и трогать в ближайший час его точно не будут. Эмоции захлестывают его с головой, но он не будет выпускать их в виде слез. Это тупо. Ничего страшного не произошло. Ну и что, что Минхо уснул рядом с ним, пока они смотрели кино. Ну и что, что он застал Сынмина в столь уязвимом состоянии? Ну и что, что он не самый интересный в их компании? Сынмин ведь и так это понимает, принимая свои недостатки.       Вот почему только это так больно? В груди будто бы тяжесть такая неподъемная, а глаза предательски щиплет, будто в них соль насыпали. Идиот. Конечно, хён просто сел рядом с ним из вежливости, а он начал вываливать свои скучные и ненужные мысли. Просто третьестепенная фигурка, которая не несет никакого смысла. Пустой. Дурак, думает в последний раз Ким, прежде чем сон окончательно забирает его в крепкие объятия, давая отдохнуть от гнета мыслей. Ему немного больно, но это пройдет. Всегда проходило.

***

      Становится немного прохладнее. Синоптики обещают слегка сниженную среднюю температуру воздуха на эти пять дней. А что это значит? Правильно, Чонин вновь открывает портал в ад — или, по-простому, свой всеобъемлющий шкаф — чтобы подобрать модные образы в сочетании с недавними трендами.       Феликс — сосед по комнате — никак не против. Помогает разбирать тяжелые полки, слегка проседающие от бесконечных стопок одежды. Достает кожаные куртки и отбрасывает в сторону по просьбе Яна, придирчиво осматривавшего свою одежду так, будто видел ее впервые и явно недоумевал, как когда-то мог носить «такое».       Стопка накапливается приличная, когда в комнату стучится вежливо Сынмин с Хёнджином. Они вернулись вместе, потому что попутно зашли в книжный магазин, чтобы прикупить томик манги для Джисона, атлас по анатомии для Сынмина и книгу кулинарных рецептов для Феликса. Маленькие радости, которыми они редко балуют друг друга. Просто чтобы поднять настроение.       Хёнджин — родственная душа Чонина. Сынмин уверен на все сто процентов, особенно по тому, как ярко загораются карие глаза от слов «модный приговор в условиях реальности». Парень с небывалым рвением (тот был далек от такого состояния, когда они только шли в общежитие) предлагает помощь и, получив согласие, моментально вклинивается в этот безумный кружок.       Сынмин присаживается на стул, не захламленный одеждой. Его просят остаться в качестве жюри. Ким далек от моды, но отказываться не хочет. Потому что, во-первых, ему нравится проводить время со своими друзьями. А во-вторых, где он еще насобирает достаточно компромата на Чонина, как не здесь? Может, среди этих залежей толстовок, кожаных курток, узких скинни-джинсов он найдет что-то блестящее и вульгарное? Навряд ли, конечно, но это было бы приятным бонусом.       Проходит еще минут пять в суматохе. Хёнджин спорит с Чонином о том, что эти великолепные кроссовки new balance в отличном качестве и нет смысла выкидывать их. Феликс придирчиво оглядывает получившуюся стопку вещей. Достает странную кофту, у которой рукава сделаны в стиле сетки, но очень красиво расшиты мелкими стразами, явно привлекая внимание людей вокруг.       — Йен-а, это что? — спрашивает с легким интересом Феликс, показывая выбранную черную вещь, на что Хёнджин пищит и называет это «супер хот», а Чонин закатывает глаза, хотя его уши явно слегка порозовели.       — Мне это, ну, подарили. Пока не понял, с чем и куда надевать, потом придумаю, — машет он рукой небрежно, на что Ли согласно кивает, но в сторону кофточку откладывает, явно намереваясь подыскать к ней что-то интересное.       Они выбирают между оверсайз-пальто и джинсовой курткой, подбирают образы. Сынмин мало что понимает, но видит, что и как сидит, как смотрится, так что пожимает плечами, заявляя, что обе вещи Чонину к лицу и нет смысла выбирать что-то одно. Можно ведь оставить оба варианта.       Постепенно комната наполняется знакомым шумом. Ян иногда ругается с Хёнджином, но в каких-то моментах все-таки соглашается, так что они в шесть рук собирают мягкий и воздушный образ, который, опять-таки, не сочетается ни с пальто, ни с джинсовкой. Спор идет настолько долго, что на пороге уже появляется Джисон, недовольный, возможно, от шума, ибо тот сидел в комнате и спокойно готовился к основам кинематографии.       — Йен-а, ты все равно выберешь свое любимое худи, — произносит он простую истину, вынуждая всех затихнуть.       Сынмин смотрит на Джисона, потом на других троих парней, и по их взгляду читается сто и один способ заткнуть надоедливую белку, так что, пока они размышляют, какой именно выбрать среди всех перечисленных, он вновь приглядывается к той самой черной кофте со стразами и неожиданно выдает:       — Мне кажется, вот эта кофта подойдет к твоему пальто. И с теми джинсами.       Чонин отмирает, переводя взгляд на отложенную вещь, хмурит брови в раздумьях, прежде чем выкрикивает так же неожиданно, как и Сынмин со своим замечанием:       — Господи, ты что, следишь за модой тайно?       — Это гениально! — подхватывает Хёнджин, прежде чем берет в руки кофту со стразами, прислоняя к телу парня. Поверх Феликс накидывает пальто, показывая, что догадки Сынмина действительно оказались верны.       — Тебе идет, — соглашается Феликс, явно позабыв, что в комнате помимо них четверых есть еще один человек.       Джисон лишь закатывает глаза и уходит, предварительно поиграв в «детские обиды» с Хёнджином, который показал ему язык. Как дети малые.       Парни воркуют рядышком еще некоторое время, прежде чем успокаиваются и выносят вердикт всем вещам. Некоторые складываются в мешок, но не на выброс, а чтобы после, в такой же дружной атмосфере вновь перебрать одежду и посочетать с другой, новой, выбрав более выигрышные образы.       Чонин любит одеваться красиво и со стилем. В общежитии для него представлены все условия — Феликс добродушно освободил свою полочку для лишних украшений, в коридоре есть специальная подставка, где около пяти пар обуви точно принадлежали главному моднику их блока.       Сынмин лишь улыбается, когда его в шутку называют тайным агентом модных издательств. После модного переполоха Хёнджин моментально говорит: «Всем спасибо, но меня ждет недовольная белка. Надеюсь, он меня не ударит подушкой. Хотя ладно, пусть только не кинет книгу по кинематографии» — и выходит из комнаты, очевидно, направляясь в комнату Сынмина и Джисона, чтобы досадить последнему напоследок. В конце концов, у Хёнджина с Феликсом еще танцевальная практика через час.       Сынмин помогает доубирать беспорядок в комнате, подавая пакеты, складывая одежду в своей привычной педантичной манере, иногда перебрасываясь ленивыми фразами с Чонином, который пообещал и им устроить ревизию шкафов, чтобы выбрать наиболее выигрышные наряды.       Сынмин боится сказать этого вслух, но надеется, что до его шкафа с мешковатыми кофтами, классическими брюками, дело не дойдет. И никаких топов со стразами он там не обнаружит. Хотя, зная Чонина, до этого точно недалеко.

***

      Они отмечают окончание сессии, когда у большинства из них зачеты и экзамены уже позади, а до практики остается неделька с лишним маленького перерыва, который они так лелеяли в мыслях, распланировав каждую свободную минуту и выбрав увлечение на свой вкус. Они отмечают маленькое повышение Чана, и триумф их трио с новой вышедшей песней. Поздравляют Феликса и Хёнджина с первым местом в фестивале. В общем, находят любой повод, лишь бы отдохнуть от всего этого хотя бы на мгновение.       Они зовут Чанбина и Чана в свою крохотную, но уютную обитель, однако те не соглашаются стеснять младших и приглашают в квартиру Чана. Уютная двушка, которая расположена не так далеко от общаги, и которая может обеспечить их постелью, если им захочется остаться на подольше.       Джисон соглашается моментально. Феликс и Хёнджин некоторое время раздумывают, но в итоге кивают. Чонин отмахивается от идеи, но, душимый загребущими руками Хана, все-таки скрепя сердце соглашается, вскинув жалостливый взгляд на Сынмина, наблюдавшего за этим безумием. Очевидно, что жертвой Джисона становиться он не хотел, так что успел согласиться до того, как тот подошел к нему с целью обнимашек (тренировки приемов удушения).       И вот они стоят здесь, рядом с высокой многоэтажкой солидного комплекса, несколько ошеломленные масштабом вечеринки, потому что на улице встречаются с Чанбином, который здоровается с каждым и показывает «класс» большим пальцем, приглашая внутрь. Чан уже вовсю орудовал, накрывая на стол. Алкоголь был. Пиво, соджу, откуда-то принесли шампанское. Сынмин не пьет и просит виноградный милкис, который ему заботливо открывает Феликс, улыбаясь уголками губ.       Доставка еды задерживается. Обещали привезти в шесть, как выразился Бан, но время доходило уже до десяти минут, как внезапный и настойчивый стук раздался в квартире, напугав нескольких ребят. Хозяин открывает дверь. Звук щелчка, поворачивающегося ключа, шуршание пакетов. И недовольный голос Минхо.       — Издеваешься, нет? Я тебе не курьер, придурок, — фырчит он по-кошачьи, вынуждая всех остальных выглянуть в коридор.       — Минхо-хён? — первым возникает Джисон, радостный появлению своего теплого знакомого. — Ты ведь говорил, что не придешь?       — Поэтому я и заказал доставку, — подмигивает доброжелательно Чан, на что получает удар по плечу от недовольного парня.       — Придурок, — произносит он, взглянув на старшего, но как-то по-доброму, зло его явно было напускное и придуманное, для отвода глаз. — Конечно, я приехал, иначе вы бы тут мучились от голода, ведь этот, — он указывает на Чана вновь. — Совсем не умеет готовить.       — Эй! — оскорбленно возникает тот. — На днях ты буквально хвалил мои кулинарные способности.       — Я не хвалил, а молча ел твою подгоревшую яичницу, — закатывает глаза Ли, вешая кожанку на вешалку, позволяя остальным следить за их шуточной перепалкой.       — Но ты не сказал ничего язвительного, так что это комплимент для меня.       — Не хотел расстраивать тебя, а то еще обидишься, — фырчит он весьма неубедительно.       Минхо кажется колким и язвительным, но рядом с друзьями моментально преображается, превращаясь в игривого кота, который соскучился и готов царапать коготками ноги в теплых штанах, цепляясь за возможность оказаться ближе. Иногда (всегда) он включает режим вредины и пакостничает. Не соглашается, хотя по взгляду видно, что он уже полностью солидарен с собеседником, лишь бы больше вывести на эмоции и затеять очередную дискуссию, где победителей не будет.       Он раскладывает пиццы и роллы на стол, раздает палочки и достает бокалы из верхних ящиков, сразу демонстрируя, что заходил сюда не один раз и не два, раз так хорошо знаком с планировкой той же кухни. Чанбин разогревает несколько остывших коробок в микроволновке. Хёнджин начинает рассказывать о каком-то придурке, который пролил свой дурацкий томатный сок («и кто только пьет эту дрянь? прости, Чан-а!») на его скетчбук, испачкав полностью. Феликс и Джисон играют в какую-то игрушку на телефоне. Чонин читает свои книги на телефоне, улыбаясь буквам.       Сынмин сидит на диване и впитывает каждую эмоцию, каждое брошенное ненароком слово, наслаждаясь компанией. Он неприметный и старается не отсвечивать, чтобы не нарушать идиллию, воцарившуюся в гостиной. Чонин нелепо хихикает над чем-то, вынуждая повернуть голову и обратить внимание на телефон. Напротив разгорается беседа о лучшем вкусе пиццы.       — Что такое? — кивает вопросительно на телефон младшего Сынмин, встречаясь с озорными лисьими глазами.       — Да тут тикток я открыл, хочешь со мной? — он хлопает по месту рядом с собой, позволяя прислониться к правому боку и уставиться любопытным взглядом в телефон.       Они умиляются с милых тюленей, которые хлопают ластами и сжимаются от команды тренера, превращаясь в сморщенный камушек. Смотрят, как они отскакивают от пола как мячики своими животами и получают вкусную еду в благодарность за послушание. Потом показывают какие-то топ пять причин купить лава-лампу, которая устарела морально лет на десять так точно. Несколько нарезок с новых дорам. А потом оно — то, что немного расстроило и рассмешило Сынмина, оставив непонятный осадок на душе.       Парень, с достаточно аккуратными чертами лица и в мягкой толстовке, примерно в такой, в какой любил ходить Минхо, со светлыми волосами и добрыми глазами смотрит в камеру, пока над его головой висит предложение «почему мы тупеем в отношениях». Странное название для видео, кликбейтное. Ян готов пролистать его моментально, потому что они не целевая аудитория для этого бреда, но Сынмин останавливает его, настаивая на просмотре чисто из любопытства. Из побуждений высмеять глупое мнение, если такое будет.       Спойлер: его не будет. Парень рассуждает о гормонах счастья, о том, как мы меняемся рядом с подходящим партнером, о том, почему нередко хочется остаться в квартире подольше рядом с любимым человеком и почему нередко люди набирают вес в отношениях. Он упоминает сон, и на этом моменте Ким включается полностью.       — Если вас клонит в сон рядом с партнером, то это нормально: мозг понимает, что сейчас вы находитесь в безопасности, потому перегружает вас, позволяя расслабиться и, ну, задремать немного, — добавляет парень с улыбкой, прежде чем видео вновь начинает играть с самого начала.       — Какой бред, — хмыкает Сынмин.       — Да ладно, доля правды здесь есть все-таки, — не соглашается Чонин, все-таки пролистывая тикток, поставив ему лайк.       Сынмин хмыкает, но уже не следит за милыми котятами с подписью «мы» на экране. Конечно, это просто отговорки, может, партнеру просто неинтересно рядом с вами, поэтому он засыпает рядом с вами, со скуки, а не какой-то там симпатии. Он сам ведь ощутил это в полной мере на прошлой неделе.       «Даже тут меня преследует эта тема» — горько усмехается парень, прикрывая веки, что начинают дрожать от напряжения и попытки не заплакать на диване, посреди гомона и рядом с друзьями, когда он должен радоваться за неиспорченную зачетку и, возможно, повышенную стипендию. Он должен отпустить эти мысли и просто смириться. Не всем ведь можно понравиться, верно? Да и бывает порой занудно с ним находиться в одной комнате. Одногруппник как-то пошутил, что в аудитории стоит открыть окно, потому что резко стало душно. И сказал он это после реплики Сынмина о том, что кедровые орешки никак не орешки, потому что орешек — это плод, а у голосеменных плодов и цветков нет.       Он не виноват, на самом деле. Он просто такой, какой есть, без приукрас, без яркой эмоциональной окраски, без бесконечного тактильного голода (хотя крепкие объятия друзей временами бывают очень кстати). Немного серая массовка, которая дополняет чью-то жизнь. Скучный фон, который есть, просто чтобы заполнить пространство.       «Опять думаю об этом» — вздыхает он тяжко, привлекая внимание Чонина, который смотрит на него несколько секунд пристально в ожидании какой-то ответной реакции и, не получив ее, лишь пожимает плечами, продолжая листать ленту, наклонив чуть в сторону Сынмина свой телефон. Мол, не отвлекайся. Видишь, какие-то тут прикольные анимации с 1 face, 4, 16, 64 и далее. Ткань единым куском, пластом, падает на шар, выглядя в начале каким-то бруском металла, но после разглаживается. Хорошо, это достаточно залипательно.       Их отдергивает Минхо, фыркающий, стоит ему увидеть на экране телефона очередную нарезку какого-то сериала, где главных героев активно пытаются свести, поставив сладковатую для начала музыку. Стол уже накрыт. Ароматная пицца разогрета, все напитки разлиты по бокалам, пока парни постепенно начинали занимать места вокруг стола. Сынмин хочет отстаться рядом с Чонином — младшеньким, что так умело отвлекал его от самобичевания и не подавал признаков подозрения в чем-то.       Чан жалуется, что давно не видел «щеночка» и просит сесть рядом с ним на свободное место, но Сынмин лишь смеется, отвечая, что они виделись на прошлой неделе в университете.       — Этого мало, мы буквально только поздоровались и разошлись, — ноет старший, качая головой.       — Не веди себя как маленький, хён, — закатывает глаза Минхо, но садится на диван, сбоку от Сынмина так, что он заключен в клетку между двумя телами, чувствуя легкую нервозность.       — Тебе легко говорить: ты с ним хорошо отдохнул на прошлой неделе за просмотром сериала, — тыкает в очевидное Чан.       Сынмин не понимает, когда стал важной персоной в их компании настолько, что подключаются Феликс и Джисон, которые начинают жаловаться, что Ким вновь начал оставаться в библиотеке допоздна, из-за чего они так же редко виделись, хотя жили буквально в одном помещении. Единственный, кто остается спокойным — Чонин. Он лишь слегка пихает его под ребро, кивая на стол.       На тарелке уже лежал кусочек его любимой пепперони, заботливо расположенной Минхо-хёном, который продолжал есть блюдо, не обращая ни на кого внимания. Такой странный. Они не так близки, чтобы ухаживать друг за другом, но почему-то этот маленький жест слишком трогательный, чтобы не сохранить его на подкорке памяти.       Хотя, возможно, тот просто слегка отравил его и ждет ответной реакции. Никогда нельзя знать наверняка. Сынмин улыбается своим абсурдным мыслям и кусает тесто, прикрывая глаза. Он всегда такой, когда голодный.       Оставшееся время они обсуждают свои насущные проблемы, делятся едой и нахваливают конкретные вкусы роллов, отмечая, что рис хороший и начинки много, в общем, возомнили себя ресторанными критиками и радовались бесплатному угощению. Чан зарабатывал больше всех, да и не скупился на младших, нередко угощая и не позволяя угощать себя в ответ. Конечно, были перепалки с Минхо. Тот все равно приносил домашнюю выпечку или еду, насильно всучивая старшему в руки прямо в университете, прерывая все лишние благодарности и отмазки.       Сынмин редко взаимодействовал с Ли. Они были скорее безразличны друг к другу, чем обратное. Они не садились на перерывах рядом, не обсуждали прошедший день или книги, которые читали на выходных. Они не смеялись над шутками друг друга. Единственное, что их связывало — странная потребность старшего в молчании рядом, взаимные язвительные замечания и шутливые словесные перепалки, которые немного, но что-то будили внутри, счастливили и вынуждали ходить с улыбкой оставшийся день.       Это ненормально. Но Сынмин никогда к «нормальным» и не относился, ровно как и Ли, который творит все, что придет в голову. Вот сейчас, например, он продолжает подкладывать в его тарелку какие-то овощи, приговаривая на вопросительный взор младшего, что они полезны и хорошо усваиваются. Нужно восстанавливать витамины и все такое. Очень интересно, конечно, но не так сильно, как чужие уши, краснеющие от чего-то. Румянец медленно переходит на заднюю часть шеи.       Минхо странный, но, возможно, просто восприимчив к духоте и жаре. Сынмин думает именно так, когда аккуратно перекладывает кусочек кимчи обратно в чужую тарелку, старательно игнорируя пристальный взгляд Феликса, который обязательно вытащит его на разговор по душам поздней ночью.       Сынмин редко подает признаки жизни, отвечает что-то по поводу сданных зачетов, соглашается с Джисоном с тем, что преподаватель по экономике действительно ненавидит бедных студентов, раз считает адекватным на простой зачет создавать банк на сотни вопросов. Ему страшно «вспоминать внутренний валовый продукт» и прочие штуки. Экономика далась ему с трудом из-за своей нудности, но это уже пройденный этап.       Минхо рядом с ним будто бы тоже становится менее активным. Спокойно жует пиццу и иногда поглядывает за Сынмином, убеждаясь, что тот действительно ест, а не делает вид. Странно. Может, меланхоличное настроение как-то передается воздушно-капельным путем? Иначе не понятно, почему рядом с Сынмином старший вновь умолкнул, слегка отстранившись.       Остальные ребята постепенно переходят в соседнюю комнату, чтобы настроить телевизор и всем вместе посмотреть какой-нибудь фильм, пока Сынмин остается наедине со своими мыслями. И с Феликсом. Он убирает тарелки в раковину, пока младший вытирает стол от остатков соевого соуса и васаби. Их связывает тишина. Монотонная, но не давящая.       Сынмин не может перестать думать о том дурацком тик-токе, который показал ему Чонин. Нет, не про тюленей и не про создание какой-то там туба-лапки. Тот парень, рассказывающий об отношениях, все еще кажется ему несколько глупым, но если Ян сказал, что в этом есть какая-то доля правды, то какую часть ролика он имел в виду? По поводу гормонов? Веса? Привычек и хобби или все-таки глупом желании спать рядом с партнером?       «Это глупо. Это касается людей, которые состоят в отношениях» — вздыхает Ким, мотая головой, чтобы вытрясти эти дурацкие мысли из черепной коробки, потому что закапывать себя еще больше в эти зыбучие пески не было необходимости. У него и без того много проблем. Скоро практика, ему нужно написать научную работу, отоспаться за все эти вымученные недели и выжить. Во всех этих планах не должно быть Ли Минхо. Никак нет.       — Слышал, что Минхо приходил в общагу посидеть с тобой, — ненавязчиво начинает Феликс, собирая контейнеры от роллов в отдельную стопку. Пластмасса приятно хрустит.       — Он приходил к Джисону, не ко мне, — отмахивается Сынмин, закатывая глаза. Ага, конечно. Они не могут просидеть в комнате и полчаса без подколок и замечаний, кто еще к кому придет в гости.       — А, понял, — улыбается согласно парень, выбрасывая пустые баночки от васаби в мусорку. — Джисон просто сказал, что хён пришел слишком рано и сидел с тобой в ожидании.       — Да, ему было лень делать круг, поэтому я великодушно разрешил ему подождать Джисона в общаге, — фыркает парень, не понимая, к чему клонит собеседник.       — Вот оно что, — он давит странную интонацию, но Сынмин думает, что это случайность. Голос подводит нередко, да и слова иногда не то ощущение создают. — В любом случае, вы хорошо повеселились вместе?       — Ага, — закатывает глаза парень, кусая нижнюю губу от обиды.       Ну почему всем нужно обязательно напомнить ему о его недостатках, даже если косвенно? Разумом Сынмин понимает, что Феликс тут не причем, да и всю историю, похоже, в их компании никто, кроме Сынмина и Минхо, не знает, так это их дело — разбираться или нет с тем, что так долго сидит в груди и греется, подпитываясь жалостью к себе. Да, Сынмин обижен. Но не на хёна, нет, на себя. На то, что он не способен поддержать беседу настолько, что человек буквально засыпает рядом с ним.       Похоже, его это действительно задело.       Они сидят в гостиной еще некоторое время. Кто-то находит карты уно и вся компания начинает играть в эти карты, наблюдая за битвой титанов — Чана и Феликса, который решил взять реванш и победить старшего. А потом все равно расстраивается, оставшись со стопкой в двадцать карт на руках. Бедный. Сынмин дарит ему ласковое утешение в виде объятий, в которые охотно зарываются.       Он редко проявляет тактильную инициативу. Чаще всего ему нравится морщиться от телесного контакта и отпихивать настойчивых друзей, в душе желая, чтобы его обняли сильнее, до хруста костей, чтобы скрыться от мира и никому не показываться эти жалкие секунды. Но он не хочет быть навязчивым. Не таким.       Чанбин на фоне начинает вопить, что тоже хочет объятий от Сынмина, пока Хёнджин весело пихает его в плечо, вынуждая завопить еще сильнее из-за боли в мышцах.       — Я ведь говорил, что сегодня был на тренировке с Минхо, — морщится он, пока Хван аккуратно поглаживает участок кожи, смешно пытаясь утихомирить боль.       — Снова тягали железо? — без особого интереса спрашивает Чонин, пока роется в своем рюкзаке. Он принес настольную игру «Бункер» и готов всерьез заняться выживанием в апокалиптическом мире.       — Да, а Минхо снова на свой бокс пошел, оставив меня одного, — жалуется Со, дуя губы в сторону Хёнджина, отшатывающегося от него со смехом.       — Хочешь со мной? — спрашивает спокойно Ли, отвлекаясь от телефона. Сынмин переводит на него взгляд, заинтересованный.       Он не знал, что Минхо увлекается чем-то подобным. Он вообще мало что о нем знает, кроме того, что он учится на ветеринара для души, подрабатывает хореографом для детей (студентов их вуза) и заботится о бездомных котятах, раздавая их в добрые руки и помогая в приюте. Человек-загадка. Да и не настолько они близки, чтобы рассказывать друг другу потаенные секреты.       — Ну уж нет, боксерство не для меня, — морщится небрежно Чанбин.       — А ты, Сынмин, чем занимался на днях? — спрашивает его Ли, да так громко, что все обращают на него внимание, явно пытающиеся уловить ответ.       «Не делай вид, что тебе интересно» — хочет сказать Сынмин едко, так, чтобы скрыть какие-либо положительные и отрицательные эмоции от собеседника, но почему-то теряется в карих омутах, что смотрят на него спокойно и с каким-то легким интересом? Ему действительно хочется узнать что-то о нем личное? Не через уста других людей? Лично от Сынмина?       Он определенно странный. Но Сынмин может подыграть ему, раз тот так хочет.       — Ах, ну, виделся со своим одногруппником, мы вместе сходили в кафе, а потом погуляли по набережной, — делится он искренне, приукрашивая реплики охами и вздохами, замечая, как прыскает с его актерских способностей Джисон.       — Тот, который назвал тебя обаяшкой? — уточняет Чонин, будучи не слишком заинтересованным в диалоге, но достаточно, чтобы задавать вопросы.       — Мгм, он милый, — улыбается слабо парень, но после вновь надевает маску серьезности, переводя взор на Ли. — Я ответил на твой вопрос, хён?       Тот молча кивает, задумавшись о чем-то своем и на время отстранившись от беседы. Может, вспоминает, когда сам в последний раз ходил на прогулку с кем-то, ведь будучи ветеринаром с миллионами экзаменов это сделать достаточно затруднительно и практически на грани фантастики и реальности, особенно в разгар сессии. Может, думает о том, что пора бы закругляться и идти домой. А может думает о том, что зря спросил: Сынмин снова занял чужое время, перетянув одеяло на себя. Все такой же скучный и нелепый. Со своими глупыми историями.       Феликс хлопает в ладоши, призывая собраться для новой настольной игры, и они засиживаются так до позднего вечера, когда на часах уже двадцать два с половиной, хочется спать, глаза слипаются от усталости и единственное, что требует тело — подушку. Мягкое одеяло. И свою родную кровать. Оставаться Сынмину в гостях не хочется, пока что. В чем он искренне признается, честно сказав, что ему непривычно бывать с ночевкой у друзей.       Минхо его поддерживает и поднимается сам.       — Я отвезу его, — сообщает он друзьям, не самому Сынмину, будто бы его здесь никогда и не существовало. — Пошли.       Они топчутся в коридоре, натягивая кроссовки. Ким чувствует себя нелепо, понимая, что заставляет старшего ждать своей медлительностью, однако скрывает это за очередной усмешкой и спокойным пожатием плеч, мол, а что ты хотел — шнурки не всегда удобно завязывать на скорую руку. Минхо молчит. Не давит, но почему-то все-таки делает это своим присутствием.       — Не стоит, Минхо-хён, я могу сам добраться. Сейчас вызову такси, — сообщает с задорной улыбкой Сынмин, когда они закрывают входную дверь, и расстегивает рюкзак, чтобы достать телефон. Чужая рука хватает его за запястье, аккуратно сжимая.       — Не стоит, мне не сложно, да и зачем тратить лишние деньги на такси? — задает логичный вопрос старший, оглядывая парня так, будто бы у него выросла вторая голова. — Или Ким Сынмин боится ехать со мной в одной машине? — улыбается он лукаво, намереваясь разглядеть правду. — Я хорошо вожу, Джисон и Чан подтвердят, иначе они бы не отпустили тебя со мной.       — Просто, хён, тебе ведь не совсем в ту сторону, да и зачем напря…       — Садись, Ким Сынмин, иначе замерзнешь и станешь невкусной сосулькой.       — Но сейчас даже не минус, чтобы вода могла превратиться в лед? — с сомнением говорит парень, пока ему галатно открывают дверь в машину на переднее место рядом с водителем. Он хочет попросить сесть сзади, но красноречивый взгляд Ли не дает возразить в полной мере. — Ладно, я понял. Я слишком сильно нравлюсь тебе, раз ты хочешь провести со мной еще время.       Это ложь. Он прекрасно понимает это, удобно устраиваясь на мягком сидении, пока старший несогласно фырчит и огибает машину, чтобы сесть на свое место. Защелкивает ремень безопасности, потому что правила никто не отменял, да и не тот случай, чтобы их нарушать. Всматривается в салон. Тут пахнет нейтрально. Нет каких-то резких запахов из-за ароматизаторов, только легкий виток мяты и всё. Остальное все достаточно уютненькое.       Минхо смотрит на него несколько мгновений, прежде чем кивает своим мыслям. Вставляет ключ, заводит машину, прежде чем плавно тронуться.       Ехать им не меньше пятнадцати минут, потому что пробки, возникшие внезапно, намерены оставить Сынмина без единой нервной клетки. Ему немного неловко, что он нагружает хена. Тому ведь еще обратно ехать по подобному маршруту. Он не совсем понимает мотивацию Минхо, но многие в их компании смирились со своенравным новообретенным котом, так что никто не возникал на этот счет. Пусть делает, что хочет.       Сынмин так не мог. Он — аналитик. Ему важно знать посыл, дабы выявить причинно-следственную связь, установить мотив, и плевать, что он не юрист и не детектив, чтобы апеллировать подобными терминами. Минхо непостоянный. Сложный. Однако достаточно интригующий персонаж в его жизни.       «Нужно будет чем-нибудь ему отплатить» — вздыхает тяжко парень, уткнувшись лбом в стекло по правую сторону, лишь бы не замечать на себе пристальный взгляд Минхо. Между ними всегда было так. Тишина и редкие взгляды, не значащие ничего сокровенного.       Тишина постепенно становится густой наощупь, видимо, поэтому старший решает включить в себе любопытного собеседника, пока машина постепенно приближалась к общежитию.       — Какие планы на выходные? — спрашивает Минхо аккуратно, продолжая держаться за руль, и изредка включает дворники. Мелкие капли начали попадать на лобовое стекло. Начинался легкий дождь.       Сынмин задумывается на мгновение. Дома пролетают медленно, но в то же время и быстро, время не течет как резиновая тянучка, так что он просто выдыхает. Совсем скоро они уже приедут.       — Планирую весь день проваляться в кровати и посмотреть сериал, может, начну работать над своей научной статьей. Феликс, Джисон и Чонин идут в какой-то техно-парк, а что такое?       — Ничего, просто поинтересовался. То есть, ты весь день будешь дома?       — Что-то вроде того, — спокойно кивает Сынмин, все еще не понимая, как можно называть их муравейник домом, но, в принципе, это ведь действительно то место, куда он хочет возвращаться.       — Хороших выходных, — улыбается слабо Ли, прежде чем останавливается, наконец-то, рядом с общежитием младшего.       — Спасибо, хён, тебе того же, — успокаивается Ким, заприметив знакомое здание. — Не потеряйся.       — Не волнуйся, я найду дорогу обратно, — хмыкает Ли, прежде чем разворачивается и выезжает на общую полосу.       Странный какой-то. Какое ему дело до свободного времени Сынмина? Наверное, просто поинтересовался из вежливости и чтобы заполнить пустоту в разговорах, думает он, переступая порог их комнаты. Хотелось спать, ужасно, и спрятаться от беспокойных мыслей.       Сынмин закрывает за собой дверь, на секунду прислоняется лбом к косяку. В комнате тихо. Только сердце стучит, выдавая признаки жизни в общежитии. «Не надо надеяться» — думает он — «Даже не вздумай».

***

Общий подъем намечается в восемь утра. Жестоко для субботы, но в другое время они все будут заняты и не готовы к достижениям. Сынмин занимает ванную первым, пока остальные постепенно просыпаются. Заглядывает в холодильник, чтобы убедиться, что все на месте и никто ничего не съел. А то всякое может случиться.       На самом деле — это была идея Феликса. Не спалить кухню, не перевести за зря продукты и не попытаться сжечь единственный противень, нет. Это была его идея: приготовить какой-то интересный рецепт вроде как кейков-панкейков, хотя в процессе готовки они обсуждали бисквитный торт и медовик.       Вообще, Феликс и Сынмин тот самый дуэт, который не любит готовить, потому что не умеет, и их лучше не пускать на кухню без присмотра. В принципе, как и Джисон, который чуть не сжег кастрюлю в попытках сварить макароны. Было эпично, страшно, смешно до ужаса. Буквально.       Они сошлись на простом рецепте печенья, хотя, в итоге, это печеньем назвать было сложно. Начали замешивать тесто и по граммовкам считать ингредиенты для начинки. Джисон крутился где-то рядом, больше развлекая болтовней, нежели помогая. Чонин, наверное, листал рецепт и видео, читал комментарии людей под видео в надежде выцепить хоть что-то, что аргументированно отвернет друзей от готовки. Но нет, все счастливы и хвалили эти кукис делишес.       Когда что-то пошло не по плану, никто не уловил. Они быстро втянулись в беседу по поводу ближайшей распродажи в молле, обсудили планы на следующие выходные, решили собраться всем вместе в каком-нибудь ресторанчике, недорогом, но сытном, если выживут. И примерно на десятой минуте разговора и духовке, разогретой до двухста сорока градусов, Сынмин почувствовал что-то неладное.       — Вам не кажется, что пахнет чем-то паленым?       Джисон принюхивается с особым рвением, учитывая его любовь к химическим отдушкам, и сразу же морщит нос. Феликс подрывается с места и раскрывает духовку, где на противне растеклось бесформенное нечто, больше похожее на кусок земли в виде неправильного квадрата, нежели на печенье. Кусочки шоколада, влепленные внутрь, растаяли. Маленький дым исходил от неприглядных блинов.       — Тушите, у нас пожарная система здесь, умники, — взрывается Чонин, растормашивая парней прежде, чем сигнализация оповестит всех и начнет эвакуацию.       Окна быстро открываются. Противень попадает в раковину, включается вода, парни бегают с тряпками, Джисон прикрывает одной из них пожарную систему над головой и параллельно просто надеется, что об их кулинарном шоу не узнают и их не выгонят, не отчислят и не засмеют. Сынмин закатывает глаза, поглядывая на то, как противень шипит от неожиданной смены температуры. Феликс вздыхает, с какой-то долей скорби поглядывая на испорченное месиво.       Один Чонин откашливается и проветривает помещение.       — Ну, ладно, в любом случае, я заказал на сегодня пиццу, так что…       — Ты заказал пиццу? — удивляется Феликс, неверяще поглядывая на парня. Обычно младший ничего не заказывает на них, ибо те — старшие. И по законам логики обязаны заботиться о нем.       — Вообще, я заказал ее с утра, когда вы еще спорили, что печь. Но не хотел мешать вашему… вдохновению, — он пожимает плечами и ласково улыбается. На телефоне всплывает уведомление. — О, вот и наша пепперони, — и быстро уходит на улицу за заказом.       Сынмин поглядывает на противень со сгоревшей едой. На Джисона, что просиял от названия своей любимый пиццы, на Феликса, который махнул рукой и просто начал убирать беспорядок. Удивительно, как много событий может накладываться в определенный промежуток времени.       Пицца вкусная. Они наедаются досыта, потому что в подарок положили еще упаковку гавайской, которую особенно любят Сынмин и Чонин, так что никто не в обиде. О неудачной готовке быстро забывают. Скорее, переводят в шутку и смеются над каждым моментом, разбирая ситуацию на маленькие нарезки, как эдиты, которые делают по фильмам. Вот Сынмин, скрупулезно выставляющий температуру на духовке. Вот Феликс, замешивающий тесто миксером. А вот уже громкий крик Чонина, Джисон с полотенцем и запах гари.       Обсудить и посмеяться с ситуации уже как родное, привычное в их кругу. Сытые и довольные. Но все-таки в реальность после уюта тоже нужно возвращаться.       — Блин, у меня встреча с Чаном, я побежал, — вскакивает Джисон резко, едва доедая последний кусочек пепперони в руках, и убегает, чтобы моментально закрыться в комнате, переодеться и собрать вещи.       — А у меня тренировка с Хёнджин-и, — вздыхает Феликс, поднимаясь с мягкого пола, где они расположились в кругу, поставив все вещи на низенький стол.       — А у меня встреча с Йосаном, — поднимается Чонин.       Один Сынмин, у которого в планах не было никаких активностей и социальных взаимодействий с людьми, продолжает сидеть на полу, разглядывая этикетку на коробке с пиццей в попытках прочитать состав на английском языке. Ну а что, зря учил?       — Минни, — возвращает его в реальность плавным обращением Феликс, встав рядом. — Ты можешь, пожалуйста, ну, мне стыдно просить, но…       — Я помою противень, все в порядке, Ликси. Идите по своим делам, но с вас курочка. Две! — поднимает палец вверх парень, обозначая свои условия работы.       Феликс смеется, но соглашается, обещая принести «плату» ближе к вечеру, когда вернется после танцевальной практики. Ким остается наедине. В маленьком общежитии. С грязным противнем в раковине. Что ж, это займет некоторое время.       Уставший и измотанный уборкой, написавший еще несколько гневных сообщений Феликсу в стиле «нет, ты должен мне две курочки и моти с клубникой», Сынмин падает на диван. Растекается по нему бесформенным пластом. Веки слипаются от усталости. Мозг требует отмыть кухню до чистого блеска, но он и так: помыл полы, протер все поверхности, вымыл всю посуду. Что там еще можно было сделать — загадка.       Сообщений нет. На телефоне показывают пять часов, пока он высчитывает в уме сколько суммарно потратил времени на уборку. Быстро бросает это дело. Вздыхает по-старчески и берет в руки книгу, которую оставил на столе. Она новая, но интригующая. По крайней мере, Чонин ходил в литературный клуб и там ее нахваливали как нечто несуразное, гиперболизированное, но оттого интересное. Заставляющее думать.       Он устраивается на диване поудобнее. Приносит плед из своей комнаты, наливает теплый чай с нотами базилика — странное сочетание, но довольно освежающее. Телефон Сынмин ставит на таймер, чтобы после сделать перерыв и записать свои мысли и эмоции от прочитанного в заметки. Глупая привычка, но иногда она помогает не сойти с линии сюжета. Восполнить недостающие детали и задать много вопросов к автору, которые далее становились закрытыми.       Шелест страниц успокаивает, за окном постепенно становится темнее. Сынмин включает свет в гостиной. Ерзает, вздыхает. И теперь он окончательно погружается в маленький выдуманный мир, в который решил нырнуть самостоятельно, без поддержки и посторонних. В маленький омут, который спрячет и убережет от самокопания, от всего того, что так долго преследовало его в последние месяцы.       В какой момент рядом с ним материализуется Минхо — не ясно. Он будто бы аккуратно появился в воздухе, не оповестив ни стуком кроссовок по полу, ни скрипом входной двери, ни шумным дыханием. Он будто бы всегда был рядом. Наблюдал, хоть и молча. Наверное, оставил свои кроссовки у двери, как будто это его дом.       — Эм, привет? И долго ты на меня смотришь, как удав на жертву? — усмехается Сынмин, откладывая книгу в сторону.       — Так же долго, как ты потерял слух и не заметил, что я вошел в комнату, — парирует старший, усаживаясь на диване.       — Джисон придет через часа два-три минимум, — сообщает Сынмин, вновь беря в руки книгу.       — Я знаю, почитаешь мне? — спрашивает собеседник, непринужденно расположившись в противоположном углу дивана.       Очень странно, но Сынмин не то чтобы против отвлечься от ядовитых мыслей, что кислотой обливали сердце и обжигали внутренности своей навязчивостью. Книга в его руках становится тяжелее в несколько раз. Пальцы замирают над страницей. Он смотрит пристально на Ли, надеясь увидеть хоть один намек на шутку, но тот предельно серьезен, устраивается на диване поудобнее и параллельно накрывает длинные ноги Сынмина теплым пледом, подоткнув поудобнее.       — То есть, ты серьезно хочешь, чтобы я почитал тебе вслух? — переспрашивает парень, поправляя челку, норовившую уколоть глаза. На чужую заботу он не обращает никакого внимания. Будь на его месте Джисон — тот давным-давно стал бы человеческим бурито.       — Я именно это только что и спросил, — закатывает глаза старший, но улыбается на секунду, не позволяя утонуть в раздумьях.       — Но… зачем?       — Боже, Ким Сынмин, ты разучился читать или что? Мне просто хочется узнать продолжение этой истории.       — Дать тебе эту книгу? Я могу взять другую, — всё еще в замешательстве студент, искренне не понимая такой дотошности. — С каких пор ты увлекаешься антиутопиями?       — С тех самых, — язвит Минхо, но не делает ничего, чтобы прояснить ситуацию. — Так что, почитаешь?       Сынмин никогда до конца не поймет, о чем думает старший, но лишь кривит лицом, прежде чем начинает читать вслух седьмую главу «Скотного двора», изредка останавливаясь на моментах со свиньями, чтобы прокомментировать. Минхо ничего не говорит, но слушает. Пальцы поправляют плед, который норовит упасть на пол. Легкое мычание иногда разгружает тишину в гостиной.       Ким любит читать. Для него книги — это ключ в другой мир, где он может побывать в свободное время. Удивительно. Всего секунду назад ты находился в общажной комнате, а теперь наблюдаешь за пирамидами в Египте или бороздишь по морским просторам, наблюдая за напарниками. Его мозг отдыхает в такие моменты. Перестает накручивать каждую мысль на вилку как лапшу. Дает пространство почувствовать себя и свое тело. Свои эмоции и мысли, свои потребности, чувства.       Ким любит читать и окончательно утопает в хорошей литературе. Он может часами вслушиваться в свой, несколько охрипший после длительного молчания, голос, выразительно повествующий о законах фермы или читающий диалоги с Визгуном. Время утекает сквозь пальцы. Все вокруг растворяется, гонимое сознанием прочь, как неинтересный интерьер. Мозг игнорирует помехи.       Он доходит примерно до девятой главы, прежде чем отвлекается, потягиваясь за бутылкой с водой, что привлекала его внимание на тумбочке. Ее вежливо положил хён, когда переступил порог комнаты. Сам по несколько раз твердил, как важно поддерживать водный баланс. Сынмин не спорил, ощущая, как покалывают кончики пальцев. Как жжется шея и что-то в груди. Как прокручивается каждое слово, действие, взгляд, которыми одаривает его Минхо, когда так неприкрыто заботится, но с манером издевки в стиле «без меня ты бы умер от обезвоживания».       Частично понятно, что это лишь попытка прикрыть свою заботу каким-то дурацким поводом, но даже так Ким не против. Он никогда не был против этого человека. Даже когда в душе было порой больно от его действий или собственных мыслей, душивших по ночам перед сном. Даже когда он был простым напоминанием о том, что Сынмин — серая масса.       Минхо вновь уснул. Вот такой — безмятежный, с растрепанными волосами, развалившийся в уголке дивана. Беззащитный. Уязвимый. Сынмин вздыхает, обещая оставить себе время на самобичевание, пока стаскивает с колен мягкий плед и укрывает тело старшего, поджимая губы в немой борьбе. И зачем он просит ему почитать, если скучает уже через полчаса после прочтения, а после засыпает, полностью забив на режим? Время только семь. Джисон обещал прийти к восьми.       Очень странно, что тот всегда выбирает здоровый сон во время ожидания. Однако Сынмин уверен, что с другими он не такой. С Феликсом он бы обсуждал свои кошачьи дела, с Хёнджином — недавнюю танцевальную практику. Даже с Чонином бы просто сидел в телефоне и иногда кидал тиктоки ему на аккаунт. Он бы не уснул перед ними, точно. Он бы поддерживал беседу в своем фирменном стиле. Улыбался бы на реплики и смеялся безудержно над очередной нелепой шуткой.       Сынмин стискивает зубы и поднимается. Ему нет дела до какого-то там Минхо, пока у него идет столь увлекательный сюжет, понятно?       Книгу открывают на девятой главе. Пролистывают чуть дальше, еще немного, еще пару абзацев спустя, прежде чем ее вновь захлопывают, тихо, но с такой агрессией, что становится ее немного жаль. «Дурацкий хён. Теперь я не в порядке» — злится на себя отчасти парень, так, будто бы последние три недели был олицетворением «счастье и беззаботность». Надувшись, он берет в руки телефон, чтобы хоть как-то скрасить время ожидания и прикинуться занятым, если кто-то застанет его, разглядывающим профиль гостя. Он не виноват, что тот снимает свою маску ехидства во сне. Он не виноват, что губы мило приоткрыты, а нос слегка дергается и морщится от какого-то сна. Он не виноват, ясно?

***

      За окном становится значительно темнее. Чан невольно ругается под нос, когда замечает время. Семь часов. Пора бы остановиться, закрыть все программы, выключить компьютеры и со спокойной душой запереть студию, чтобы подготовиться в спокойном темпе к социологии, но один несносный парень продолжал агрессивно постукивать ручкой по листу, отвлекая.       Они здесь уже как два часа. Да, за это время мало что можно придумать или сделать, но он почистил хотя бы половину демки, а значит, оставшуюся часть можно сделать завтра. С чистой душой, свободной головой. Он потягивается. Спина ноет, позвонки хрустят, моля о пощаде, которую не видать еще несколько недель. Уши болят от объемных наушников и громких басов, которые те слышали на протяжении всего времени.       Он смотрит на сосредоточенного Джисона, который не обращает никакого внимания на окружающий мир. Так всегда: погрузится в свою мелодию и не отстанет, пока не добьет ее окончательно. Обязательно в наилучшем виде. Хан терпеть не мог сырые черновики, терпеть не мог оставлять их проветриваться больше чем на день-два. Ему нужно все и сразу. Поспешное и весьма опрометчивое настроение для будущего продюсера, но тот постепенно менял свой подход к работе. С таким трудоголизмом трудно жить.       Чан по себе знает.       Сегодня они только вдвоем. Чанбин закончил свой трек вчера, так что решил потратить вечер на подготовку проекта по матанализу и не отсвечивал в социальных сетях часа четыре так точно. Счастливый, относительно.       Бан собирает свои вещи, отключает свой ноутбук, поправляет микрофон и разглядывает пейзаж за окном. В кармане вибрирует, и приходится вновь напрячь глаза. Пишет Хёнджин. 18:56 хван хёнджин хён, привет! джисон все еще у тебя?

18:57

половина сорока четырех

привет, хван!

да, работает.

не думаю, что в ближайшее время удастся оттащить его от компьютера. 🥒

18:58 хван хёнджин понял, спасибо! возможно, заберу.

18:58

половина сорока четырех

я ухожу через несколько минут, ключи оставлю джисону.

так что давай.

18:58 хван хёнджин только не говори. ему. что я приду.

18:59

половина сорока четырех

разумеется.

      Чан вздыхает, надеясь внутренне, что эти двое не устроят погром его единственной студии. Вещи собираются быстрее. Он слишком устал, чтобы переживать о чем-то насущном. Глаза ноют от длительного пользования ноутбуком, голова гудит от недостатка кислорода — хоть они открыли форточку, этого, очевидно, было слишком мало.       Джисон качает головой в такт своему биту, на его голове наушники-капли, которые использует он каждый раз, когда работает с наброском. Если же речь идет о чистке или сводке, то тогда в ход идут специальные большие наушники. Чан хмыкает. Парень ничего не говорил ему о своей новой песне, может, хочет устроить сюрприз или не совсем уверен в идее.       Обычно они любят обсуждать своих детищ. Чанбин нередко дает послушать им демки, а Чан обожает кидать им наметки для ритма, умиляясь тому, как серьезно и критически подходит Джисон к каждому звуку. У них были разные видения искусства, но в то же время они сходились во многих точках зрения, внося свою изюминку в работу. Бывали и разные случаи, но о них они привыкли вспоминать с улыбками, в конце концов, знакомы не первый месяц.       Сейчас же ему просто было интересно: что такого взбрело в чужую голову, раз он безостановочно пилит монитор компьютера, явно недовольный результатом?       — Эй, Джисон, — окликает он его, зная, что это дохлый номер. Взмах рукой привлекает чужое внимание. Названный моментально снимает наушники, удивленно моргая. — Я пошел, уже семь, не задерживайся.       Он кидает связку ключей с брелочком хеллоу китти парню, который едва успевает их вовремя схватить прежде, чем те свалятся на пол. Хан кивает и говорит «спасибо хён», обещая вернуть ключи завтра утром, в университете. Приходится отмахнуться, уверив, что все в порядке. Бан напяливает шапку-бинни больше по привычке, как маленькая деталь его рутины, и выходит из помещения.       На улице становится прохладнее. В толстовке практически уютно, но ладоням зябко все равно немного. Хёнджин ругается, не найдя увлажняющий крем для рук и обещает вытрясти в будущем за это компенсацию с Джисона, из-за которого идет так поздно в студию. Ладно, на самом деле, ему просто захотелось его проведать. У самого ноги гудят после двух часов отработки одной и той же хореографии перед фестивалем. Феликс сразу направился в общежитие, а вот Хвану еще вытаскивать трудолюбивую белку из дупла.       Джисон напевает мелодию. Коротко мычит, пытаясь понять примерный тон, а после все равно мотает головой, понимая, что это не то. Не то что он хочет услышать, не то, к чему он стремится. Стук ручкой продолжается. Он пересматривает набор инструментов на мониторе. Слегка понижает тональность, но звук выходит абсолютно не таким, ему нужно что-то другое. Более звучащее, более запоминающееся, такое, с искрой маленькой. Песня эта из головы еще и не выходит — повторяется заезженной пластинкой, так и просится в руки, не отпускает абсолютно.       Хёнджин наблюдает за чужой спиной. Стук ручки слегка разбавляет мертвую тишину. Чан предупреждал, что того совсем затянуло в круговорот творчества, и это совершенно неудивительно. Хёнджина сначала зацепила прямота парня, его взрывной характер и в том же стиле забота, а после и любовь к хобби — творчеству, которым он проникается сильно.       — Сони.       Он позволяет подобное редко, удостоверившись, что тот совсем не слышит. И каждый раз интонация разная. Сначала была дрожащей от неуверенности: а вдруг заметит, вдруг уловит краем уха и будет потом недоумевать долго-долго. Затем более беспокойной. Джисон нередко пугал его темными кругами под глазами, залипшим стеклянным взглядом в монитор, когда шел пятый час работы, а он трудился упорно на лучший результат. В конце концов, интонация и голос становились мягкими, нежными. С искорками недосказанностей, тайной дымкой, которая окутывала бережно и невесомо.       А потом все снова возвращалось по новой. Как наваждение, смахнутое чьей-то тяжелой и холодной рукой.       — Эй, — он касается ледяными пальцами горячей шеи, вынуждая вздрогнуть резко и отпрянуть, едва ли не сметая локтем все клавиатуры и мышки со стола. Джисон быстро снимает наушники. — Глухой?       — Ты нормальный вообще так пугать? — таращится на него Джисон, продолжая быстро дышать, точно от пробежки стометровой. — Я работаю.       — Вижу, не тупой, — хмыкает Хван, закатывая глаза. — Феликс с Сынмином уже давно дома, как порядочные люди. Да и разве Минхо не должен тебя там ждать? Долго еще будешь тут торчать?       — Я его предупредил, — хмыкает Джисон, проверяя, дошло ли сообщение до адресата. Дошло, фух. — И буду сидеть столько, сколько надо, — бурчит обиженно Джисон, выпятив нижнюю губу и сдвинув брови к переносице. Очаровательный. — А тебе чего?       — Да вот смотрю, не покрылся ли ты тут пылью, — фыркает Хван, открывая рюкзак. — И принес тебе сэндвичи с курицей. Я их подогрел в супермаркете, но на улице не май-месяц, сам понимаешь.       Джисон смотрит на него престранно, кусает нижнюю губу в размышлениях, прежде чем тянется к бутылке с водой и касается горлышка, делая мнимый глоток. Она пустая совершенно. Хёнджин ставит новую на край стола, читая замешательство в чужих глазах. Ну, да, это не совсем в их динамике: так ярко и открыто заботиться друг о друге.       Хван просто слаб перед ним, ладно?       — И как долго ты тут еще будешь сидеть? Не планируешь прописку оформить? — хмыкает парень, пытаясь скрыть беспокойство за смешком.       Джисон смотрит на него, больше не насупившись, понимая, читая между строк то, о чем думает Хван. Он кивает на экран монитора, где много линий, непонятных, разного цвета, и кнопки. Очень много кнопок, на которые особо и не хочется нажимать без разрешения. Мешанина чего-то на экране. Джисон скрещивает руки на груди и пристально смотрит в экран — признак того, что мелодия никак не может дойти даже до стадии демки.       — Не знаю, меня раздражает, что я не могу закончить даже минимум по этому треку, — фырчит как ежик Хан, пожимая плечами. — А ты какими судьбами? Ваша практика закончилась минут сорок назад, надо было идти домой, придурок.       А сам улыбается невзначай, но так коротко и быстро, что едва глаза успевают проанализировать эту картинку. Рад. Хван делает вид, что совсем этого не замечает. Притворяется, что рад в очередной раз помешать творческому процессу.       — Да так, благотворительностью занимаюсь. Ты у меня в списке под номером один, — он усмехается, — … в графе «безнадежные».       Джисон ахает в притворном возмущении, но не жалуется, резонно лишь отмечая простую истину:       — Ты должен был снять это на камеру и стать популярным, — закатывает глаза парень.       — Да, ступил, — смеется Хёнджин, но не перечит. — Можем сделать второй дубль? Отдай только сэндвичи, — он делает шаг вперед, прежде чем Джисон пятится назад. Это выглядит смешно: то, как он пытается убежать в кресле на колесиках.       — Нет, иди лесом, Хван. Это моё.       Хёнджин смеется от своей маленькой пакости и присаживается рядом, на свободный стул, несколько раз покрутившись вокруг своей оси. Неудобно, ноги длинные, и постоянно задевают холодный пол.       Джисон окончательно снимает наушники и настраивает колонки. Готовится поделиться своим шедевром на маленькую аудиторию. Хёнджин не знает как объяснить, но ему всегда становится тепло в душе и щекотно, когда парень самостоятельно предлагает ему оценить трек, хотя знает, что тот совсем в этом не разбирается. Ему бы связку для дэнс-брэйка подучить, а не вот это вот всё.       Наушниками Джисон не делится. Не доросли до такого уровня доверия. Хёнджин бы и не взял. Гигиена и чистота для него на первом месте, как и брезгливость ко всякой гадости в виде биологических жидкостей и серных пробок. Мерзость.       Он вздрагивает, когда начинается первые пять секунд мелодии, после идет затухание и резкий набат с вкраплениями какой-то странной на звук электрогитары. Звучит свежо и интересно. Но не понятно.       — Мм, звучит как аудиотрек к твоему выгоранию, — улыбается, замечая, как Джисон вновь закатывает глаза от такой глупой критики. — Выключай давай, потом доделаешь.       — Не могу, мне нужно его доделать сейчас, — протестует Джисон, мотая яростно головой.       — Если ты прямо сейчас не выключишь ноут, я сам трек доделаю.       Джисон смотрит на него с явным ужасом, вызывая пакостную улыбку на довольном лице Хвана.       — Да-да, с кастрюлями на бэке и лупом из рингтона «Nokia».       — Кто вообще впустил тебя сюда, — в притворном ужасе шепчет Хан, постепенно сворачивая программы и сохраняя прогресс. Предварительный результат скидывает себе на почту, чтобы покопаться в ноутбуке Феликса и, возможно, немного поправить аудиодорожку.       — Никто, я сам сюда зашел, даже дверь открыл, — хмыкает Хван, поднимаясь с места, осознав, что его план по спасению упрямой белки от творческого выгорания снова работает.       — Какой самостоятельный, — язвит в ответ Джисон.       — Пойдем, я купил танхулу с клубникой. Не тебе, конечно, но если поторопишься — я подумаю.       — Ты изверг, — констатирует факт Джисон, не представляя, как смешит этой упрямой верой в худшее и нежеланием открыть глаза пошире.       — Каким любишь, — пожимает плечами Хёнджин, следуя к дверям.       — Ты о себе слишком высокого мнения, я тебя не люблю, а…       — Обожаешь, знаю-знаю, — прерывает его наглым образом Хёнджин, замечая мягкий румянец на чужих щеках от злости. — Расслабься, мир не рухнет, если ты просто скажешь мне «спасибо».       — Вот еще, — хмыкает Джисон и берет свой рюкзак со стола, направляясь к дверям. — Напугал, значит, оскорбил мой утонченный вкус, а теперь еще что-то требуешь с меня.       — Да, можно картой или наличными, — смеется Хван, уворачиваясь от удара в плечо. — Эй! Я к тебе с добрыми, между прочим, намерениями.       — С добрыми он, — бурчит Хан, пока они выходят на улицу. Холодно. Темно. Но почему-то до безумия тепло идти рядом с Хёнджином — таким взбалмошным и непостоянным. — Пошли в общежитие уже.       — Зачем? — удивляется Хван. Ему туда совсем не надо, по крайней мере, сегодня в планах не было посиделок.       — Благодарить тебя буду, — закатывает глаза Джисон. — У меня ведерко малины в шоколаде есть.       — Frambini? — ахает Хван и моментально начинает шагать быстрее, когда получает положительный ответ. — Тогда пошли быстрее! Там дождь обещали.       — Ага, конечно, — хмыкает Джисон, даже не пытаясь скрыть улыбку.       Может, Чан был прав и ему нужно больше отдыхать? Ну или просто — больше Хёнджина рядом.

***

      — Минни, что ты здесь делаешь? — знакомый голос раздается за спиной, вынуждая выключить телефон и посмотреть вверх.       Феликс смотрит на него с легким налетом удивления, оглядывая названного и незваного гостя в их маленькой обители. Минхо все так же продолжал спать, игнорируя какие-либо звуки рядом. Только слегка поворочался на месте, вынудив поправить плед. Друг не сдерживает умилительный писк, наблюдая за равнодушием на чужом лице: Ким редко когда показывает свое внимание в явном виде, предпочитая скрывать ее за маской безразличия.       — Так мило видеть, как заботишься о нем, — шепчет доверительно он, наклонившись ближе к парню, что в шутку начал морщиться и отодвигать, дабы минимизировать контакт. — Ты для него прямо как засыпательная подушка. Ну ты понял, да? — двигает бровями тот, вызывая смесь эмоций.       Сынмин закусывает нижнюю губу. Смешно, что он реагирует на шутку, такую простую и безобидную, правдивую, так остро, что даже не может скрыть собственного разочарования в карих глазах. Да, он не самый смешной. Не самый интересный. Он последний, кого позовут вместе посмотреть сеанс интересного кино, последний, кого пригласят на шумную вечеринку, потому что он может испортить ее своим недовольством и вечно хмурым лицом или язвительными шуточками. Да, он не идеальный, но он просто хочет быть любимым? Почему для того, чтобы с ним обращались так же, как с остальными, нужно строить из себя невесть кого. Улыбаться и притворяться?       Сынмин улыбается ломано. Он смотрит на Минхо, который раз за разом доказывал его «особенность», дурацкую особенность, которая душила за горло каждый раз, стоило им остаться наедине, каждый раз, когда он хотел вновь коснуться чужой руки, но сталкивался с насмешливым взглядом или недовольством. Он просто хочет так же иметь возможность обнимать без причины, как Джисон. Смеяться над шутками, как Хёнджин. Так же общаться, как это делал отстраненный Чонин. Он просто хотел собрать частичку каждого, чтобы стать идеальным человеком для общения с ним. Неужели так сложно?       Но нет ведь. Сынмин — единственный, рядом с кем Минхо чувствует себя неуютно и плохо. Скованность в разговоре, молчание, вечно повисшее над ними, как туча перед настоящей грозой, и остается надеяться, что молния ударит именно в тебя, лишь бы больше не ловить себя на моментах грусти и тоски, когда вы так близко, но вместе с тем так далеко. Как бы ты не старался сократить дистанцию — без толку. Будто бы старший игрался с ним, мягко улыбаясь временами, а после снимал маску вежливости и раз за разом засыпал подле него, полностью забывшись во снах и о своем собеседнике.       Да, он знает. Он знает это уже так долго, что глупо расстраиваться из-за подобной мелочи, но почему-то это становится последней каплей в переполнившейся чашке. Жжение в глазах. Веки судорожно порхают, лишь бы скрыть покраснение и непрошенные слезы. Капля катится по щеке, прежде чем подле ахают едва различимо, а чужие руки крепко-крепко обнимают, прижимая ближе. Ближе к теплому Феликсу, что утыкался носом в макушку и гладил по спине, не понимая такой реакции.       — Хэ-эй, Минни, — ласково шепчет он в каштановые волосы, едва заметно целуя в знак успокоения. — Нам нужно поговорить, да? Что-то происходит, ты сам не свой последние недели, —вверяет ему на ухо парень, поднимаясь с дивана и молчаливо утягивая за мягкую ладонь в свою сторону, намекая оставить наедине спящего гостя в комнате.       Желтый приглушенный свет добавляет уюта. Руки прячутся в карманах объемной толстовки, скрывая легкую дрожь и бесконечный холод на кончиках пальцев. Окна зашторены — через узенькую щель можно увидеть легкий отблеск уличных фонарей. Любимая кружка с изображением корги. С поверхности идет горячий пар, а аромат расцветающего зеленого чая наполняет помещение, вызывая сонливость и легкий оттенок умиротворения. Сынмин не уверен, действие ли это их чаепития, либо он просто эмоционально вымотался за текущий месяц, растеряв любое хладнокровие. Если бы он мог, то удалил бы все свои чувства. Запретил бы себе даже заикаться об этом мысленно, но мозг все равно не слушается и фантазирует о разном, не отпуская грезы.       — Я не хочу давить на тебя. Просто знай, что я рядом, хорошо? Мы беспокоимся о тебе, — ласково улыбается парень, присаживаясь напротив со стаканом кофе, где написано «лучший биолог», и плевать, что это кружка Сынмина. Он совсем не против, если это Феликс.       — Это тяжело, — вздыхает Сынмин, поглядывая на сложенные вместе пальцы. — Извини, я не готов пока обсудить это.       — Это связано с Минхо-хёном? — задает он вопрос, вглядываясь пристально в лицо. — Если да, то можешь с ним поговорить. Ты ведь знаешь, как он любит нас.       Смешно. Сынмин смеется горько внутри себя, прекрасно осознавая, что Феликс просто неправильно видит ситуацию со стороны. Он любит их — Джисона, Чонина, Феликса, Хёнджина. Не Сынмина. Кого угодно, но не его.       — Все в порядке, — ободряюще улыбается он, не может не. — Я просто устал из-за учебы, а Минхо, видимо, утомился, поэтому уснул в ожидании Джисона.       — Это да, в последнее время он много работает и мало отдыхает, я рад, что рядом с тобой ему удается набраться сил.       Сынмин застывает на месте. Анализирует каждое произнесенное слово по отдельности и вместе, переставляет их в разном порядке, получая абсолютно другие предложения, но со схожим смыслом — слагаемые ведь не меняются. Моргает несколько раз. Потом еще. Он не знал, что Ли в последнее время вымотан. Тот ведь так активно общается со всеми (кроме Сынмина, конечно же) в общежитии, посещает их еженедельные посиделки, да и приходит временами, чтобы приготовить что-то вкусненькое и угостить младших, которые без него «с голоду скоро упадут в обморок».       Это так странно. Он заметил несколько бледный вид старшего, но списал все на простой недосып, единоразовую акцию, которая случается с каждым из них. Он переживает за него. Искренне, потому смотрит на Феликса, надеясь, что тот поймет без слов и расскажет подробнее о ситуации.       В ушах звенит пустота. Может, ему что-то и рассказывают из последних новостей, но мозг поглощен воспоминаниями, поиском хоть малейшего намека: взгляд, касание, улыбка, ощущение, которые значили бы что-то больше, чем просто «спасибо за компанию».       Феликс рассказывает свои субъективные ощущения. Ему кажется, будто бы Ли относится ко всем одинаково, с той же улыбкой, с тем же смехом и с теми же объятиями, которые, как дорогая валюта — достаются не всем. Но на самом деле это не так. Сынмин знает обратную сторону медали, правда, не пытается переубедить в обратном. Если Минхо оставил о себе такое впечатление, то пусть.       Не понятно, чувствовал ли он комфорт рядом с Сынмином. Может, ему было просто скучно. Может, просто появился удобный случай. Что угодно, но не то, что активно пытается доказать ему собеседник напротив. Ощущение, будто на него пытаются натянуть чужую одежду — и она явно не по размеру. Феликс говорит о них, не о нем.       Неловко, что обратные надежды не оправдались. Но он не хочет расстраивать уверенного в своих словах Феликса, да и на спор сил практически не осталось, так что он просто кивает. Молчаливо, чтобы не подливать бензина в огонь.       — Хорошо.       — Вот спроси у самого Минхо, он тебе скажет, что…       — Что я должен сказать, Ёнбок-а? — раздается позади голос, несколько хриплый от недавнего сна, но в то же время знакомый, отдающий мурашками по коже.       — Ничего, у нас с Сынмином свои секретики, — дуется парень, явно обиженный на то, что его тираду (хоть и предназначенную для одного-единственного слушателя) так бестактно прервали.       — Секретики? И мне совсем ничего не расскажете? — поднимает бровь вверх Ли, посматривая на Сынмина так, будто бы только ему решать судьбу их общего разговора. Глупо, конечно. Он показательно фыркает и отворачивается, не намереваясь продолжать весь этот фарс.       Минхо подсаживается рядом. Их коленки едва ли не соприкасаются, но маленькая дистанция все-таки есть, и это вызывает тепло на душе, потому что он не готов, он не хочет никакого тактильного контакта с кем-либо в ближайшие два часа, пока мысли не устаканятся, а мозг не заработает, как раньше. Иначе это грозит эмоциональной нестабильностью.       — Нет, конечно. Иначе это уже будет не секрет, — протестует Феликс, делая глоток своего кофе.       Сынмин слабо улыбается в свою кружку с зеленым чаем. То, как порой его понимает друг, было безумно приятно и несправедливо. Чем он заслужил кого-то вроде Феликса? Такого яркого и солнечного, активно уводящего беседу в другое русло, чтобы не напоминать о плохом.       — Выспался? — старается произнести без укора, но язвительность в нем все равно просыпается.       — Да, спасибо, — спокойно кивает Ли, ничуть не смутившись. — Плед я сложил и оставил на диване.       Сынмин не реагирует на это замечание. Ему просто становится интересно, за что конкретно благодарит его старший? За теплый плед, которым он пожертвовал, лишь бы тот не окоченел от холода? За увлекательную игру в ведущего поля и чудес, потому что над интонацией надо бы поработать во время чтения вслух? За что?       — Тебе стало лучше? — бесцеремонно влезает Феликс, поглядывая то на одного, то на другого. Минхо всегда становился шелковым и покладистым спросонья.       — Мне и до этого было неплохо, — хмыкает старший, за что получает ответное закатывание глаз и взгляды двух людей рядом: настойчивый от Ли и несколько любопытный от Ким. — Все хорошо, нет поводов для беспокойства.       — Скажи это Джисону, который придумал сто и один способ уложить тебя спать в своей кровати.       — Его никто и не просил.       — Может, мне так ему и передать?       — Не смей.       Сынмин прыскает от веселья, что постепенно захватывало его, обнимая успокаивающе и несколько заискивающе, мол, ты чего? Старший слегка пихает его локтем, что не убавляет позитивного настроя. Без толку. Сынмину теперь любопытно, что еще интересно может сказать сонный разум хёна.       — И вообще, вы слишком шумные, я пойду домой, — бросает внезапно Минхо, поправляя свою толстовку. Феликс не сводит с него глаз.       — Джисон придет через двадцать минут. Хёнджин все-таки смог вытащить его из студии.       — Я устал, хочу выспаться, так что, думаю, он поймет, — пожимает плечами парень, поднимаясь со стула и слегка задевая все-таки бедро Сынмина.       — Да-да, конечно, — соглашается достаточно неохотно Феликс, подмигивая старшему. — Ври кому хочешь, но я-то все вижу.       — Нет проблем закинуть тебе в рот салфеток для молчания.       Сынмин искренне не понимает, о чем идет речь. Почему Ли уходит так рано из общежития, хотя раньше чтил совместные посиделки с Джисоном, тоже не совсем понятно.       Джисон и Минхо как лучшие друзья. Соулмейты, понимающие друг друга без слов, угадывающие желания друг друга и замечающие любое изменение в поведении так, будто прожили бок-о-бок несколько лет. Они как попугаи-неразлучники. Всегда найдутся в многолюдной толпе, всегда притянутся магнитом ближе и сядут вместе на тесном диванчике, посматривая новые тиктоки с котятами, не обращая ни на кого внимания.       Сынмин немного завидует. Ему хотелось бы найти такого же человека, который будет принимать его любым, со своими тараканами бесчисленными в голове и вопросами «а вдруг я не такой уж и важный». Феликс смотрит на него задумчиво. Тренируется в чтении мыслей, может. А может просто пытается разгадать загадку плохого настроения, не замечая никаких иных подсказок извне.       Он просто не создан для такого рода отношений. Слишком циничный, саркастичный, колючий, но не как бабушкин свитер, согревающий зимой, а как еж или дикобраз, показывающий иголочки с целью защититься от нежеланного внимания. Самостоятельный излишне. Переживающий по мелочам. С таким человеком, как он, наверное, трудно ужиться, потому что действия предугадать невозможно, а по лицу прочитать эмоции — задача со звездочкой та еще.       Благо, ребята не оставляют его наедине и охотно пытаются узнать чуть больше, не прикрываясь глупыми «он сложный» или «странный». Ким благодарен им за это. За то, что они дают ему чувство нормальности.       — Сынмин, ты ведь знаешь, что мы всегда рядом, — обращает на себя внимания Ликс, продолжая пить из чужой кружки. — Не бойся открыться нам, мы всегда поддержим тебя.       — Хорошо, — отвечает преспокойно Сынмин, даря в ответ вежливую улыбку.       Хотя на деле в голове крутится совершенно иное. Пока он совершенно не готов открыться полностью даже самому себе, что уж говорить о близких друзьях.       — И, кстати, я все-таки взял две курочки, как ты просил, — сообщает внезапно Феликс, хлопая в ладоши, — и даже зашел в магазин за твоим любимым моти!       Сынмин с благодарностью улыбается. Может, хоть это немного отвлечет его от настойчивых мыслей?

***

      На самом деле в жизни всякое случается. Феликс ищет шоколад, чтобы растопить его на водяной бане, громко интересуясь на весь блок, кто все-таки не побоялся и отгрыз кусочек плитки от молочного. Никто не отзывается. Конечно! Чонин вновь просматривает фотографии с недавнего показа в Милане. Джисон играет в свои игры на телефоне. Один Сынмин занят чем-то полезным: читает книгу по биохимии, устроив на своей голове подушку, не ясно, как этот предмет помогает ему в учебе, но раз ему удобно…       Всё идет хорошо, он рыщет в морозилке и находит спрятанную заначку в виде горькой плитки, хихикая от своей гениальности. Постепенно выкладывает нужные продукты, нажимает на плиту — она у них индукционная — и ждет, пока вода слегка нагреется в кастрюле. Проходит пара мгновений и хоп — внезапный щелчок — прежде чем свет полностью пропадает, как и электричество во всем блоке.       — Класс, теперь я точно не сдам этот тест! — ругается где-то из гостиной Сынмин, наверняка чуть не уснув от монотонного чтения.       — Вот именно! Я почти прошел этот уровень, а у меня на телефоне заряд в семь процентов, — ноет Джисон из их с Сынмином комнаты, прежде чем опомниться. — У кого-нибудь есть фонарик? Ребя-я-ят?       Феликс вздыхает и начинает вслепую рыться в кухонных шкафчиках. Когда-то они поместили туда набор батареек пальчиковых и фонарик — как раз на такие экстренные случаи. Пальцы натыкаются на банку с чем-то. На елочную игрушку. На что-то слишком скользкое и не похожее на фонарик, и наконец да — он, рыцарь света среди тьмы.       Он выставляет яркость на среднюю мощность, вздыхая. Нужно убрать продукты обратно в холодильник, а желательно в морозильник, и больше его не открывать, чтобы холод оставался внутри. В общежитиях отключение электричества — дело обычное. Редкое, правда, и обычно предупреждают, но судя по шумным возгласам сверху — не у них одних проблема.       Спустя пару минут в приглушенном свете фонарика Феликс аккуратно пробирается к комнате Джисона. Как добрый друг, решает в первую очередь спасти Джисона от вечной боязни темноты и неизвестности.       Дверь слегка приоткрыта. Луч света выхватывает из темноты фигуру, свернувшуюся в комочек на кровати, укрытую одеялом до самых ног. Джисон держит в руках выключенный телефон и обиженно сопит.       Почувствовав чужое присутствие и каплю света, он мгновенно вскакивает.       — Это несправедливо, Ликси! Я впервые начал убивать этого босса до середины хп! — ноет парень, неуклюже поднимаясь с кровати, едва ли не запутываясь в одеяле. — А теперь я даже боюсь включить экран лишний раз, вдруг телефон сдохнет, — Джисон хватается крепко-крепко за свободную руку, следуя за своим спасителем.       — Пошли, герой телефонный, — вздыхает парень, направляясь в гостиную, где уже был виден свет. — О, Минни, чем ты занят?       — Читаю. Мне плевать, что у этих придурков на станциях, но коллок сам себя не выучит.       — И долго ты будешь ломать глаза, прежде чем тебе это надоест? — со скептицизмом спрашивает Джисон, все так же сжимая руку. Он прекрасно знает, как бережно относится к своему зрению Ким, и как сильно он ненавидит недостаточное освещение.       — А что ты мне хочешь предложить?       — Расслабиться, вон какой нервный, — закатывает глаза Хан, вовремя увернувшись от подушки. — И вообще, зачем ты кладешь ее себе на голову? Чтобы не дать черепной коробке лопнуть от переизбытка информации?       — Чтобы бросать ее в надоедливых друзей, — фыркает Сынмин.       — О, вы здесь, ребята? — к ним подходит Чонин, потягиваясь. — Судя по всему, это надолго, так что будем делать?       — Готовиться к биохимии.       — Давайте устроим мини-пикник?       — О, может, в угадайку?       Три разных голоса произнесли свои варианты одновременно, вынудив лицо Яна сморщиться от недовольства — в блоке, очевидно, стало еще шумнее, чем было десять минут назад. Среди всего этого нужно найти оптимальный вариант и выступить в виде связующего звена. Ян уже привык к подобной роли в своем амплуа. В конце концов, так велик шанс, что Джисон и Сынмин не подерутся (не то что бы они когда-то дрались, но мало ли).       — Боже, зануда, да оставь ты бедный учебник в покое, он скоро развалится от твоих попыток превзойти Менделеева, — бурчит Джисон, замечая недовольную мину.       — Менделеев больше по неорганической химии, а у меня биологическая. Но ладно, так уж и быть, посижу с вами некоторое время.       — Хорошо, тогда давайте устроим пикник, — решает побыть голосом разума и демократии Чонин. — Как раз там остался вчерашний брауни, и я видел какие-то сладости.       — Я принесу плед, — кивает Феликс, оставляя Джисона и Сынмина наедине.       — Эй-эй, подождите, этот Сынмин сейчас выключит свет и оставит меня на съедение монстрам! — паникует Джисон, отпуская нехотя руку Феликса, прежде чем названный цокает недовольно и включает фонарик на телефоне поярче. — Ладно, может, сегодня он не такой уж и злой.       — Давай стол расчищать, трусишка, — ругается на него парень, но уже более тихим голосом.       Феликс и Чонин разделяются. В шкафу на кухне находится мягкий пушистый плед голубого цвета с белыми звездочками на общем фоне, что красиво блестел от ворса. Чонин берет из холодильника еду. Поделенный на кусочки брауни, газировку, моти. Все равно чай им уже не попить — чайник электрический и точно не включится в ближайшее время.       Они смеются над причитаниями Джисона, иногда сталкиваясь локтями, пока бредут обратно. Феликс держит в свободной руке стопку тарелок, крепко-крепко, а Чонин помимо всего прочего взял пластиковые стаканчики. Ну чтобы совсем вписалось в атмосферу. Атмосфера бедной студенческой вечеринки, созданной на последние десять тысяч вон.       — Ладно, двух фонариков нам в любом случае не хватит, — резонно замечает Чонин, пока остальные раскладывали все аккуратно на полу, расстилая большой плед. — Я, так уж и быть, принесу свои эксклюзивные свечи.       — У тебя есть свечи? — удивленно спрашивает Джисон, потому что в комнату Феликса и Чонина попадает достаточно редко, да и не обращает внимания особого на интерьер. Да и Ян наверняка хорошо умеет прятать свои дорогие вещицы.       — Да, они из лимитированной коллекции, так что нюхать аккуратно.       Парни остаются наедине, расстилая плед и расставляя тарелочки по местам. Пластиковые стаканчики случайно мнутся в руках, хрустят. Джисон щекочет Феликса, вынуждая процесс замедлиться, пока Сынмин тихо ворчит и сам тычет тому под ребра, вынуждая поумерить пыл. Успеет еще поиграть в свои игры.       Чонин возвращается, передавая аккуратные стеклянные баночки со свечками парням. Спичек у него не оказалось, так что он снова сходил на кухню. А свечки пахнут по-разному, но очень вкусно: аромат базилика и болгарского перца, приятное сочетание зеленого чая и лайма, яблоко и груша.       Феликс хлопает в ладоши, привлекая внимание.       — Итак, ребята, давайте просто отдохнем и расслабимся, уверен, у каждого есть свои мысли на этот счет, но пока мы вместе, все в порядке, — улыбается он ласково, вынуждая Сынмина отключить телефон и положить его экраном вниз, чтобы еще немного осветить помещение.       — Теперь стало гораздо уютнее, — соглашается Чонин, отламывая пластмассовой вилкой кусочек торта.       — И пахнет прекрасно, — Джисон вдыхает аромат свечи с базиликом сильнее, прежде чем вновь отшатывается, что-то осознав. — Вспомнил! — он хлопает несильно по плечу Сынмина, вынуждая потереть то с показным оскорблением. — Мы на ярмарке тоже сделали с Хёнджином свечку. Сейчас покажу фото.       Феликс хихикает с этого, но продолжает есть брауни, иногда толкаясь локтями с Чонином, который совсем не против. Плед маленький, и приходится ужиматься, чтобы не остаться на голом полу. Было бы логичнее разместиться на большом столе, но атмосфера пикника бы полностью улетучилась.       Джисон находит фотографию через несколько минут, заряженный каким-то странным энтузиазмом. Сынмин морщится, когда тот слегка пинает его голень, устраиваясь сбоку на пледе, чтобы было видно всем, но решает промолчать.       На фото стеклянная баночка на ладони, чуть меньше, чем у Чонина, по размеру. Воск розового цвета, фитиль слегка поплывший, но держится стойко, уверенно. В общем, хэнд-мэйд, не иначе. С криво наклеенной этикеткой, ребята не могут прочитать, что там написано.       — Она вся кривая, зато пахнет клубникой.       — Подожди, ты ходил на ярмарку с Хёнджином? — переспрашивает Чонин, надеясь, что ему это послышалось, иначе помимо отключения электричества на них полетит метеорит.       — Ну да, помните, я ныл на днях, что проиграл спор? — закатывает глаза Джисон, явно в недовольный ситуацией. — Так что пришлось идти с этим выскочкой на ярмарку. Дурацкий Хван забрал ее себе, «в качестве приза», — он немного кривляется, явно переигрывая в погоне за подделыванием чужого голоса, чем всех смешит.       — И ты серьезно сохранил это фото? — хихикает Феликс.       — Она получилась… милой, ладно? — бурчит Джисон, отворачивая экран. — Да и вообще это память, понятно? — он поворачивается чуть боком, листая галерею. — Кстати, смотрите, что еще у меня есть! — и вдруг замирает, хмыкая. — Та-дам!       — Я это снимал, пока они не замечали. Как тайный папарацци, — улыбается Феликс, качая головой.       Сынмин решает взглянуть в экран. Там была фотография. Минхо, в одном углу дивана, спит, укутанный знакомым пледом, невесомый и будто бы нереальный для их общежития, пока сбоку от него сидел сам Ким, держа в руках раскрытую главу скотного двора, нисколько не беспокоясь о грядущем. Фото сделано без вспышки. Видно недовольно сомкнутые губы старшего, задумчивый взгляд младшего. В общем, фото, которое было бы неплохо стереть не только с телефона, но и из собственной головы.       Сынмин хмурится и отводит взгляд, мысленно проговаривая: «да, и теперь все увидят, какой я скучный, раз рядом со мной он спокойно засыпает. Какой я зануда». И это немного колет где-то в груди.       Чонин наблюдает за Сынмином, хоть и не подает виду. Вглядывается в мимику, в жесты, в закрытую позу, прежде чем спокойно произносит:       — Знаете, мне кажется, он не просто спит, — озвучивает он свою догадку, вынуждая Сынмина резко обернуться и вопросительно моргнуть. — Кажется, он весь день ждал этого момента, здесь, рядом с Сынмином.       Ким застывает. Недоумение явно читается на его лице, в том, как он поджимает губы в тонкую полосу, как прочищает горло и закатывает глаза, делая усиленно вид, что его это совершенно не касается. Вот нисколечко.       — По-моему, вы мило выглядите, — делится Джисон, кивая на реплику Яна.       — Не так уж и мило выглядит он. Вон, волосы растрепаны да и щека примята, — закатывает глаза парень.       — Да-да, мы ведь не спорим, Минни, — примирительно тянет Феликс, поднимая руки. — Ладно, давайте сыграем в игру Джисона, раз все наелись?       Все говорят, что это мило, что он — важный. А Сынмин до сих пор ощущает и видит только то, как рядом с ним засыпают, когда все остальное наскучило. Может, это и правда просто уют? Некий комфорт? Но почему от него так щемит?

***

      В последнее время Минхо нередко остается у них, обсуждая громко новые тайтлы с Джисоном на кухне или уворачиваясь от мягких и слегка назойливых объятий от Феликса, что был рядом и готовил свой брауни. Сынмин не вникает в причины, просто кивает, когда видит его вновь в гостиной или где-то еще, а после закрывается в своей комнате. Не готовый контактировать с кем-либо, кроме себя. Не готовый вновь застывать от редкого смеха, от громких шутливых ругательств, от слов, которые никогда не были связаны с ним.       Постепенное принятие ситуации не помогает. Зуд все еще усиливался под кожей, когда до чуткого слуха вновь доносились перешептывания о том, что какой-то Лелуш в сто раз лучше, чем некий Годжо. Джисон комично кричит на старшего, укоряя в субъективности.       В общежитии пахнет чем-то вкусным, когда парень переступает порог их маленького блока, оставляя кеды на специальной подставке и гадая, кто сейчас творит на кухне. Вариантов не так много: Феликс, Минхо или Хёнджин. Последний сейчас на занятии по корейской литературе, а первый на танцевальной практике, ибо близилось очередное невероятное событие, где нужно всем дружно выступать для защиты чести вуза.       Сынмин уставший после пятичасовой практики. У него ноги ноют от того, сколько шагов он проходил по отделению, пока судорожно бегал между палатами снимал системы, получая неоднозначные взгляды от пациентов. И так тошно: впервые прикоснуться к настоящей работе. А ему добавляют новые переживания рассказами о жизни, причитаниями о том, что они — практиканты — ничего не умеют.       Он редко делится своими переживаниями. Привык скрывать все в себе и лишь выписывать особые случаи в свой маленький дневничок, скрытый от чужих глаз, хотя за год прожитый вместе наверняка все знают об этой его маленькой особенности. Сейчас ему ужасно хотелось с кем-то обсудить. Услышать чужую точку зрения, понять, что он в порядке.       Он проходит мимо кухни и мимолетно заглядывает в проем, замечая Минхо, который крутил бедрами под какую-то незамысловатую мелодию в наушниках. Улыбка невольно расцветает на лице. Старший выглядел таким живым и непривычно домашним. Без постоянных подколок, на своей волне и со своими причудами, такой, что хотелось рассказать все и даже больше, обнять крепко-крепко и позволить переживаниям облечься в материальную форму.       Но он не может, верно? Они не так близки, чтобы допускать подобные мягкие моменты. Он не так весел, как Джисон, или эмпатичен, как Феликс, не такой драматичный, как Хёнджин, или скрытый, как Чонин. Он не они. Поэтому нет смысла даже мечтать.       Его замечает Минхо, вынимая один наушник и кивая с явным вопросом на лице, вынуждая покрыться румянцем на щеках, потому что это странно — ощущать глупый жар в груди от растекающегося смущения из-за того, что его застали подсматривающим.       — Все хорошо, Ким Сынмин? — спрашивает озадаченно старший, убавляя огонь на плите.       — Да, хён, не стоит беспокоиться.       — Тогда чего ты стоишь? Быстрее переодевайся, я приготовил кимчи-чиге.       — Серьезно? — удивляется парень, остановившись вновь. — У нас какой-то праздник?       — Ну, — парень чешет затылок в раздумьях. — Просто продукты подходили только для этого блюда, так что что есть.       — Спасибо, хён, ты лучший. Я как раз такой голодный, — жалуется Ким, прежде чем вновь уходит в свою комнату, чтобы переодеться в домашнее.       Он возвращается за какие-то жалкие десять минут, успев параллельно расставить купленные баночки с кремами для Джисона по местам и разложить хирургичку, чтобы после отстирать — она вся в вате и это неимоверно раздражало. В карманах, как обычно, миллион пакетиков, сделанных на скорую руку, для стерильной ваты, а еще маски, перчатки, какого-то дьявола игла в колпаке (вроде бы кто-то из пациентов — мужчина, явно обожающий физику, да и жена у него преподает в его вузе медицинскую химию — начал читать ему лекции про давление и про то, что нужно проткнуть пузырек с инфузионным раствором, однако это не пригодилось). Снова уборка. Снова разборка. Время едва доходило до двух, но он был вымотан полностью.       Так, отставить депрессию. У него вкусный обед и, возможно, дневной сон, которого так сильно не хватало во время учебы.       — Ты станешь идеальным мужем, если продолжишь в том же духе, — хмыкает Сынмин, усаживаясь напротив парня, где уже ждала его тарелочка с едой. Пахло восхитительно.       — Мгм, только если ты будешь моим мужем.       Сынмин застывает на месте, кашляет из-за неожиданности, уставившись изумленным взором на собеседника, что невозмутимо продолжал поглощать обед.       — Ч-что?!       — Ты первый начал. Не раскидывайся такими фразами, если не готов к последстви—       — Я просто был голодным, вот и всё! — перебивает его Сынмин, возмущенно пыхтя себе под нос и с каким-то странным остервенением кладет ложку в рот. Минхо смеется над такой реакцией. — Что?       — Ничего, просто ты забавный сегодня, — хмыкает парень, продолжая спокойно трапезничать. — Как прошла практика?       — Ужасно. Мужчина сказал, что мы ни на что не способны, потому что капля крови упала на его простынь, а так ничего необычного, — пожимает плечами парень, искренне пытаясь скрыть настоящие эмоции, но то ли Минхо стал лучше в чтении его мыслей, то ли Сынмин стал плохо скрывать их.       — Бестолочь, не бери близко к сердцу. Просто он не понимает, что вы и так на пределе, а мир не вертится вокруг его постели, — фырчит старший.       — Требовал поменять ему простыню, представляешь. Сорокалетний мужчина, без каких-либо проблем с моторными функциями. Я ему что, санитарка или сиделка? Мне снимать капельницы еще в трех палатах. Ну я и ушел.       — Просто ушел? — удивляется Ли. Обычно Сынмина не остановить перед потоком справедливых унижений.       — Ну, посмотрел на него, как на идиота, и ушел. Решил не тратить нервные клетки на одного единственного. Или я расту, или умираю — сам пока не понял.       — Конечно, растешь. Уже знаешь как обращаться с особо яркими экземплярами, — мягко поддерживает его Ли. — В итоге он?..       — Сходил, поменял простыню, сделал выговор моей медсестре, ну, которая приглядывает за мной, бедный-несчастный, — закатывает глаза парень. — Ммм, очень вкусно, хён, у тебя талант, — мычит он, не желая продолжать разговор о неприятном человеке.       — Спасибо. Тебе еще положить? — спрашивает Ли, вставая за раковину, чтобы помыть посуду. — Расслабься, я в состоянии управиться с тарелкой. Ты уже отработал смену на передовой.       — Как скажешь, — бурчит не восторженно студент. — Надеюсь, тут не было яда?       — Обижаешь? Я так-то тоже клал из общей кастрюли, — повозмущаться окончательно старший не успевает, ведь его прерывают.       — Я знаю, спасибо, хён. Мне этого не хватало.       Он не знает, как выразить свою благодарность иными словами, но Ли прекрасно понимает его, научившись читать между строк и выделять главное маркерами пастельного цвета для своего наблюдения.       — А почему ты вдруг решил приготовить что-то? Разве у тебя сегодня не три пары?       — Три, — подтверждает Ли, не обратив внимания, что младший так хорошо изучил его расписание. — Ваше общежитие было ближе всего, поэтому я решил набраться сил, прежде чем пойти к себе в квартиру.       — А, понятно. Джисон должен подойти через час, если что.       — И? — непонимающе смотрит на него парень.       — Ну, вдруг тебе интересно, — мнется парень, параллельно убирая со стола и вытирая чистые тарелки.       — Мне неинтересно, где этот балбес заснет сегодня, — фырчит он наигранно. — В любом случае, Чан-хён обещал приглядеть за ним. У них скоро выпуск нового трека или типо того.       — Ох, я слышал что-то от Джисона, — соглашается парень.       — Ну, вечер в одиночестве — тоже неплохо. Спокойно хотя бы, — вздыхает Ли. — А у тебя какие планы?       — Залечь на дно и выспаться, — зевает устало парень. — Часы показывают, что я в больнице успел находить восемь тысяч шагов, так что я даже не буду жаловаться на боль в ногах.       — Теперь хотя бы понятно, для чего физкультура в меде.       — И не говори. Тебе еще с чем-то нужна помощь?       — Нет, ты уже помог, Сынмин. Можешь идти отдыхать.       Сынмин кивает, притихнув. Несколько секунд задерживается взглядом на лице старшего в поисках чего-то, что подтолкнуло бы добавить какую-то реплику, но передумывает. Поворачивается, направляется к выходу и уже у дверей замирает.       — Ты, правда, зря столько возишься       — Не жалуйся, поел ведь, — бросает Минхо, не поднимая головы от раковины. Сынмин лишь фыркнул.       — Ну да. Ладно, я пошел. Не засни там стоя.       — Сам не забудь свет выключить, герой здравоохранения.       Сынмин исчезает за дверью. На кухне снова становится тихо. Минхо постепенно заканчивает мыть посуды, сушит руки о полотенце и, не глядя никуда, будто бы в воздух, коротко говорит:       — Не за что.

***

      Наконец-то утро. Сегодня Сынмин просыпается менее разбитым, чем предыдущие три недели. Он ощущает прилив сил, некоторую леность из-за нежелания топать в вуз так рано, но все равно встает с кровати, поглядывая на телефон, предупреждающий о том, что до выхода остается два часа и он как раз успеет занять ванную быстрее Джисона (и поделом ему, будет знать, как съедать последний йогурт с черничным вкусом).       Солнце ласково врывается в его комнату. На кровати рядом лежит сонный Хан, продолжающий причмокивать во сне и дуть свои губы, прижимая к груди подушку. Голова покоится на простыне, и Сынмин искренне не понимает, как это положение может быть удобным для тела, но не осуждает.       Скрип двери. Он аккуратно выходит из комнаты, накинув мягкую толстовку, чтобы немного ощутить тепло и знакомую атмосферу. Через три минуты проснется Джисон и наверняка начнет судорожно собираться, чтобы не опоздать на пару к профессору Чон, которого до сих пор боялся и не любил.       И вот тогда Сынмин — в своем амплуа главного злодея этой комедии — закроется на защелку, отомстив за свой пустой желудок в восемь вечера. Да, он поступает, возможно, неправильно. Однако урчащий живот с этим явно не согласен.       Кран не капает. На днях приходил Минхо и починил его по многочисленному нытью Джисона и легкому «пожалуйста» от Чонина, которого пока на горизонте не видно. Вода приятно умывает кожу. Сынмин прикрывает веки и вздыхает, ощущая желанную прохладу и шум, прерывающий назойливые и неулыбчивые мысли.       Сегодня он сдает зачет, от которого зависит — выйдет он на повышенную стипендию, или нет. Он готов на все сто не только потому, что выучил все вопросы из перечня, может руками показать, что и как делать, но и потому, что на практике уже набил руку некоторыми манипуляциями. Минхо вот вовсю уже работал ассистентом ветеринара. Совсем скоро будет дипломированным специалистом. Сынмину до этого, конечно, пока далеко.       По истечении пяти минут Сынмин слышит желанный крик и громкий стук в дверь ванной, ощущая, как внутреннее пакостничество преобладает и приносит странное удовлетворение. Наконец-то йогурт отомщен. Он ждет еще несколько секунд гневной и жалобной тирады, прежде чем выключает воду и выходит из ванны, сталкиваясь нос к носу с сердитым Джисоном.       — Серьезно, я предлагаю ввести ограничение на ванные комнаты по утрам! — ругается он, прежде чем заходит внутрь и запирается изнутри.       Сынмин лишь пожимает плечами, не сдерживая глупой довольной улыбки, и проходит на кухню, где уже сидел Феликс, готовящий блины. Настроение стряпать у того возникает нечасто, и такие дни становятся праздниками. Потому что, повторимся, Джисон съел вчера черничный йогурт.       — Я слышал недовольного Сон-и, что-то случилось? — аккуратно интересуется Феликс, накладывая несколько блинов в тарелку к младшему, пододвигая ту ближе.       — Всего лишь акт справедливости, — безапелляционно заявляет Сынмин, хмыкая. — Ему полезно.       — Джисон что-то уже успел натворить? — Феликс с любопытством мычит, переворачивая на другую сторону блин.       — Хуже, — прожевывает кусочек. — Он посягнул на мой йогурт. Черничный, Ликс!       — Это повод для войны.       — Она уже объявлена, — он поднимает руку с вилкой, как трофей, когда в коридоре проносится недовольный Хан. — И я победил.       Они оба смеются, слабо, тихо, но так по-ужасному уютно, что все внутри постепенно успокаивается, сворачивается в маленький клубочек, который никак не может потревожить в будущем. Несмотря ни на какие проблемы, они всегда стараются держаться вместе. Поддерживать друг друга. И это бесценно — иметь таких классных соседей, таких прекрасных друзей.       И пусть Сынмин никогда не признается в этом.       — Серьезно, что ты делал там гребанных десять минут, Сынмин! — возвращается недовольный Джисон, усаживаясь напротив. — Там делов на пять минут!       — Не ругайся, Сон-и, — ласково журит его Феликс, ставя тарелку с блинчиками перед носом негодующего. — Кушай спокойнее, тебе выходить через двадцать минут.       — Ну мам, — жалуется Джисон по инерции. Наверняка он успел все сопоставить в голове. — Сынмин меня мучает.       — Ешь давай молча, пока не подавился, — закатывает глаза Сынмин, даже не пытаясь спрятать глупую улыбку. Джисон угрожающе тычет в него вилкой, не дотягиваясь, после чего успокаивается и набрасывается на свой вкусный завтрак. — В любом случае, где Чонин?       — Ему ко второй, так что он пока отсыпается, — спокойно пожимает плечами Феликс. — Хёнджин должен прийти через часа четыре.       — Зачем?       — Не за чем, а за кем, — бубнит с набитым ртом Джисон, прежде чем проглатывает кусочек. — За мной, мы пойдем в кино.       — Свидание? — брови Феликса глупо двигаются вверх-вниз, намекая на что-то более интимное. Судя по порозовевшим щекам Джисона и его более активным попыткам набить свой рот, лишь бы не сказать что-то лишнее, Ли попал в точку.       — С ним? Они ведь вечно с Джисоном, как кошка с собакой, — резонно подмечает Ким, удивленно уставившись на друга. Видимо, он пропустил несколько эпизодов из жизни, выпав из реальности благодаря практике и вечным своим заморочкам.       — Так и есть. Просто он проиграл спор и обязан платить за мои хотелки. И вообще, вы видели: там вышел новый фильм марвел. А билеты стоят предостаточно. Так что я не мог не воспользоваться своим шансом, — гордо, как победитель, выносит вердикт Джисон, продолжая уплетать блины.       «Он точно влюбился» — качает головой Сынмин, посмотрев на понимающее выражение Феликса. Тот наверняка думал о том же самом.

***

      Близится ночь. В общежитии абсолютно все спят, видят десятый по счету сон и ни о чем не тревожатся, спокойно набираясь сил перед новым днем, перед новым шагом на становление лучшим человеком. Везде тихо, темно. Ощущение, будто бы вокруг нет ничего постороннего, только тьма, ласково раскрывающая руки и просящая в свои объятия.       Сынмин сидит на кухне. У него в руках телефон, в ушах — наушники с любимыми песнями, в голове — мысли. Назойливые, повторяющиеся по кругу как заевшая пластинка. Усталость, маской застывшая на лице, слезы, оставляющие липкие следы, пока руки дрожат от переизбытка эмоций, заваривая чай в свою уютную кружку. Ромашковый. Он сладковатый на вкус и обязательно успокоит его оголенные нервы, укроет теплым пледом и ласково обнимет, пообещав, что все будет хорошо.       У него в руках таблица с рейтингом. Глупые «85,7» мозолят глаза, он недавно проснулся от дневного сна, выжатый после экзамена по практике, довольный своей жизнью и тем, как прошла практика в больнице, осознанием, что этот кошмар бесплатной, тяжелой эмоционально и физически работы наконец-то подошел к концу. Он прошел это испытание. Сдал строгой преподавательнице зачет с оценкой (да, чего только не сделаешь, лишь бы не назвать это экзаменом) на практически максимальный балл — девяносто восемь. И что он видит теперь?       Белый экран горит в светлой кухне, но даже так выжигает сетчатку глаза. Раздражает неимоверно от желания запустить телефон в стену, но ведь тогда придется покупать новый, а незапланированные покупки — не совсем его конёк. С этим больше к Хёнджину и Джисону: вон, у них все полки заставлены какими-то фигурками, уютными вещами для дома. Итак, рейтинг. Он почему-то оказался чуть ли не в самом конце списка по группе, хотя единственный сдал на такой балл.       Разборки со старостой вымотали лишь сильнее, потому что дерьмо случается. Иногда не с ним, иногда внезапно и неприятно, но это не значит, что все вокруг делятся на хороших или плохих людей. Просто ему, возможно, не повезло? И не стоит дальше пытаться бороться над этой несправедливостью?       Он наливает теплый чай с ромашкой, заваривает пакетик и ждет, глупо уставившись в таблицу с окончательным рейтингом, уже успев немного проплакать из-за потраченных нервов, времени для подготовки к экзамену, сил и чувств, которые он оставил там, в сосудистом отделении, где-то между бесконечными утренними уколами и пациентом, что отчаянно просил мазь для ноги, но так и не смог получить ее. Ему нередко говорили, что он страдает низким эмоциональным диапазоном. Размером с зубочистку. Но теперь он чувствует так много всего в груди, что складывается ощущение, что ему тяжело дышать, что он не сможет ужиться с этим ворохом чувств, который свалился на него так внезапно и не вовремя.       Он сильный и обязательно справится. Возможно, это просто последняя капля. Но его почему-то не оставляет, слезы просто текут по щекам, взгляд замыливается и единственное, что немного держит на плаву — плейлист и фанфики о врачах, где все хорошо. Сынмин не глупый, знает, что это просто этап. Возможно, много копил в себе эмоции. Возможно, просто устал и наконец-то осознал, как много всего произошло за этот месяц.       Это не умаляет того факта, что ему все равно тяжело и грустно: голова кружится от пролитых слез, будто бы под состоянием алкогольного опьянения, какого-то странного помутнения сознания, когда хочется лечь спать и просто забыть прошедший день. Он волнуется за свое давление. Но уходить со своего безопасного островка не спешит, надеясь, что чай хоть немного приведет его в чувства, осадит и даст возможность успокоиться.       На нем объемная мешковатая толстовка. Она мягкая и обнимает тело, дает возможность укутаться, как в теплый плед, натянув капюшон на голову, чтобы скрыться от темноты и света, продолжающего бороться в немой войне за внимание парня. Он заземляет себя. Прикосновениями к кружке — горячая, но не обжигает руку. Запах — ромашковый аромат распространяется по всей кухне, оставляя сладковатый шлейф, родной, будто бы он сидит на кухне дома, а за стенкой родители смотрят вместе мелодраму, давая пространство осознать, поделиться своими эмоциями.       Он боится, что разбудит кого-то своими шуршаниями. Чайник закипал достаточно громко, бурля на всю комнату, но закрытая дверь сдерживала этот звук ради спящих студентов в соседних комнатах. За окном темнота. Фонарные столбы горят слабо, будто бы ради приличия, стараясь немного осветлить кромешную темноту. Листья деревьев, влажные после легкого дождя, блестят при свете Луны. Они такие крошечные и большие одновременно. Сынмин думает, что хотел бы в следующей жизни стать деревом. Где-то на необитаемом острове. Оно сильное и мощное, с длинными ветвями и мягкими листьями, цветущее если не весь год, то большую часть жизни, наблюдающее за тем, как вокруг все сменяет друг друга. Чтобы просто дотронуться, коснуться этого круговорота жизни.       Слезы постепенно стихают, но продолжают капать с подбородка на мягкую толстовку. Телефон все еще горит белым цветом с этой дурацкой таблицей, с этими переживаниями и чувствами, которые никак нельзя было потушить — их слишком долго игнорировали, чтобы теперь делать вид, что все в порядке. Не сейчас, когда все твои старания за семестр в раз обесцениваются дурацким «хор» и не заслуженной (в прямом смысле) повышенной стипендией. Какие-то гроши, но это его гроши. Ради них он учился так хорошо, сдал экзамены на отлично и ежедневно тратил по 6-9 часов на подготовку к ним. Ради них он общался с не самыми приятными людьми-пациентами, переживал за каждого и внимал их рассказам (ладно, по большей части, он делал это из доброты душевной, но финансовое поощрение никто не отменял, учитывая тот факт, что он выполнял работу как настоящая медсестра, просто не ставил системы, а разбирал их и убирал).       На телефон приходит новое уведомление, когда он делает третий глоток ромашкого чая. Он не думает, что это староста решила его обрадовать новостями о пересчете рейтинга (мечты мечтами, но Сынмин все-таки реалист). Открывать диалог и смотреть чаты не хочется. Хочется закрыться от окружающего мира. Выйти на улицу и прокричать о маленькой несправедливости, что сделала его сегодняшний день чуточку хуже, чуточку ужаснее, чем хотелось бы.       Вибрация проходится по рукам вновь. Сынмин откладывает свою большую чашку в сторону и просматривает уведомление. Это Минхо. Минхо, которого он не хочет слышать поздно ночью в качестве подтверждения о том, что он всего лишь слабый человек, чувствующий и дышащий. Минхо, который является прямым доказательством того, что Сынмин чрезмерно драматичен в своей жизни, потому что до безумия ему нравится и совладать с этим фактом никак не получается. Потому что Минхо наедине с ним не такой, как со всеми. Он более простой и сонный, засыпающий под монотонный бубнеж младшего.       «Почему так поздно в сети, Ким Сынмин?» — всплывает облачко текста на экране вновь, вынуждая зажмурить крепко-крепко глаза в надежде, что оно пропадет. Испарится, исчезнет, оставив наедине с собственными мыслями. Сынмин знает, что чудеса случаются редко — не первый год живет — но можно хотя бы на этот раз?       «Ким Сынмин, ты игнорируешь меня?» — приходит следом. Как официально, усмехается горько парень, шмыгая негромко носом и вытирая слезы в уголках глаз рукавом толстовки. Да, ему до ужаса обидно за свою оценку, за потраченные ресурсы, но это не повод игнорировать своих друзей (он сомневается, что может назвать себя таковым).

23:43

Сынмин

Привет, хён. Просто не спится. А ты почему мне пишешь?

      Коротко и лаконично пишет он, слегка успокаиваясь, когда видит знакомое «печатает» под именем собеседника. Ответ приходит чуть позже, такой желанный и такой необходимый. 23:43 Не принес кофе Снова сидишь допоздна со своей анатомией?       Сынмин усмехается. Ну конечно, ему бы сейчас только нервную систему рассматривать в картинках на ночь глядя, когда первый курс официально завершен и он имеет право на заслуженный отдых. Или не имеет. По крайней мере, с этой практикой еще не все понятно.

23:44

Сынмин

Нет, думаю о всяком, вот и не могу уснуть.

23:45 Не принес кофе Можешь поделиться со мной, станет легче, я думаю.       Сынмин смотрит на экран недоверчиво, сжимает второй рукой кружку с горячим чаем поудобнее, надеясь обжечься и отрезвиться, но ничего подобного не происходит. Он не понимает, почему тому так интересно его состояние. Не понимает, почему тот так легко перетягивает внимание на себя и заземляет. Слезы больше не текут по лицу. Липкие разводы на щеках слегка раздражают, но Ким знает, что это временно. Ему постепенно становится лучше. И он не настолько опьянен своими переживаниями, чтобы выкладывать на духу все малознакомому человеку (они знакомы буквально полгода, не слишком ли это близкое сближение?).       Но поделиться в любом случае хочется. Он бы обсудил эту проблему с Феликсом, но тот все еще спит в соседней комнате вместе с Чонином и навряд ли будет рад диалогу по душам, даже с обычно скрытным Сынмином, в двенадцать ночи.       Хотя на утро ему обязательно станет стыдно за то, что он нагрузил Минхо своими проблемами, открылся и выдал лишнее, излишне драматизировал и да и переживал не о чем. Подумаешь, оценка. Это ведь всего лишь цифра, верно?

Верно ведь?

23:46

Сынмин

Прости, я не очень хорошо себя чувствую сейчас и не уверен, что хочу с этим делиться на данный момент.

Но!

Спасибо за поддержку, хён, хотя знаешь, это было необязательно, я и так знаю, как сильно нравлюсь тебе.

23:47 Не принес кофе Не надумывай, Ким Сынмин. В любом случае, я рядом.       И это почему-то странно, но колет где-то в груди. Сынмин понимает, что они не так близки, чтобы делиться своими секретами и рассуждать вслух о сложном детстве, о своих разбитых розовых очках, о своих потаенных страхах и маленьких надеждах. Они молчат рядом друг с другом наедине. Не открываются, как книга, не игнорируют, как взрослые проблемы других людей. Они просто такие, какие есть. Но даже так, Сынмину немного легче от немой поддержки.

23:47

Сынмин

Ты мне кофе не принес в тот раз.

А теперь заделался моим ночным психологом?

Звучит подозрительно.

23:48 Не принес кофе А ты меня раскусил. На самом деле. Я просто хотел собрать на тебя компромат, эх.

23:49.

Сынмин

Можешь внести, что я люблю ромашковый чай, когда чувствую себя нехорошо.

Надеюсь, поможет.

23:49 Не принес кофе Ну так неинтересно. Я должен был сам допытать тебя, не говоря о своих планах. Ты портишь все веселье, Ким Сынмин.       Сынмин по-глупому хихикает, все еще шмыгая заложенным носом, но с абсолютно пустой головой, освобожденной от глупых тревог и беспокойств, запоминающей каждое маленькое сообщение от старшего. Удивительно, как легко становится, когда ты общаешься с человеком, который тебе немного (много) дорог. Интересно, Ли в реальной жизни так же бы ему ответил? Поддержал бы глупыми шутками. Укорил бы в безответственности и налил бы чай самостоятельно, приговаривая, что добавил только одну каплю яда (а Сынмин бы обязательно ответил что-то в стиле «я люблю, когда их четыре»).

23:52

Сынмин

Значит, веселье закончилось?

23:53 Не принес кофе Пока да, но это не значит, что ночь тоже.

23:53

Сынмин

Ты что, решил допросить меня ночью?

23:54 Не принес кофе Может быть. А может быть и нет. Просто развлекаюсь.       Сынмин фыркает, едва ли не кашляя от глотка чая, что пошел не в то горло (и плевать, что как студент-медик он знает, что горло одно-единственное). В последнее время он замечает много странностей от Минхо. Тот будто бы постепенно оттаивает к нему и пытается быть на одной волне? Но с такими же пререканиями и легкими шутками. С такой же иронией и сарказмом.       Но сейчас он, будто бы уловив атмосферу, старался быть чуть… мягче? Ким ценит это до глубины души, потому что он — уязвимый, одиноко ожидающий утра с чашкой ромашкового чая в руке и в теплом худи — просто хочет побыть в безопасном пространстве, без сожалеющего «что случилось? ты в порядке?». Он хочет ощутить себя обычным, так, словно ничего не произошло. Нормальным.       И Минхо дает ему это сполна.

23:56

Сынмин

Надеюсь, весело. Я, правда, сегодня не самый интересный канал.

23:57 Не принес кофе Мне норм. Главное — стабильный сигнал.

23:57

Сынмин

Тогда мы переходим на девятичасовую рекламу. Пора спать.

23:58 Не принес кофе Ладно. Только без перманентного отключения.

23:59

Сынмин

Без драм, хён, тебе не идет.

      И чуть погодя добавляет, с легкой улыбкой.

23:59

Сынмин

Доброй ночи.

0:00 Не принес кофе Кто драматизирует? Я вообще человек рассудительный. Спи давай, пока не передумал. Доброй.       Сынмин выключает телефон, не сдерживая улыбку. Почему-то все переживания моментально улетучиваются из головы, оставляя приятную пустоту и легкую слабость из-за пережитых эмоций, из-за липкого слоя на лице, который сейчас агрессивно будут смывать теплой водой перед сном. Сообщение крутится в уме. Минхо будто бы понимал, что стоит и не стоит говорить в данный момент. Соблюдал правила этой маленькой игры, дав возможность отдохнуть. Отвлечься от всех насущных проблем.       Он моет пустую чашку. Выпитый ромашковый отвар (Джисон очень редко называет это чаем) постепенно дает о себе знать. Приятная тяжесть в конечностях, сонно слипающиеся веки от накатывающей дымки дремоты. Время двенадцать ночи. Благо, завтра не нужно вставать очень рано.       Кровать мягкая. Он старается не шуметь и не скрипеть полом, пока на носочках крадется по своей комнате, боясь разбудить своего соседа, мирно посапывающего на своей кровати. Одеяло прохладное. Бережно укутывает все тело, позволяя зарыться носом и вздрогнуть от пробежавшихся мурашек по коже. Хотелось слиться воедино с ночной темнотой. Раствориться в этой тишине.       Он засыпает с легкой, несколько уставшей улыбкой на лице, представляя, как на следующий день все изменится. Главное ведь верить, верно?

***

      Минхо становится так много, что его присутствие больше не вызывает мурашек по коже, неожиданности, он просто есть, тихий и отстраненный, шумный и громкий, когда ругается с Феликсом за заряженный джойстик (иначе сидеть впритык к телевизору и ждать пока зарядится). Он приносит с собой легкий аромат мятного шампуня и кофейных зерен. Мягкую слабость от шутливых перебранок. Спокойствие и осознание, что ты не один.       Минхо так много, что постепенно внимание перестает акцентироваться на этой мелочи, которая была достаточно большой деталькой в жизни Сынмина.       И Сынмин осознает это слишком поздно. Возвращаясь поздно вечером, после окончательного вынесения рейтинга (ничего не изменилось, супер), после сданного зачета, после собранных бумаг у главной медсестры, после прощаний с любимыми пациентами. Один дедушка дал ему киндер-шоколад из четырех штучек. Так что он разделил поровну между другими одногруппниками.       В теле напряжение, как струна. Он до ужаса устал, несмотря на осознание, что он делал благое — помогал больным, поддерживал их не только физически, но и морально, наблюдая за одинокими слезами на лице старых, но очень смелых людей, позволяя выговориться в шуме мониторов и чужих шагов. Спину тянуло от того, как тяжело ему заснуть ночью. Ворочится каждые несколько часов. Мысли заполнены, они выливались из маленького сосуда, вызывая нередко философские сны, циклично сменяющие друг друга, один за одним, меняя структуру вопроса.       Теперь это все позади. Он устал, что-то тяжелое в груди росло все эти три недели, цвело и пускало корни, было таким горьковатым, но оттого не менее нужным.       В блоке подозрительно тихо. Обычно слышатся знакомые голоса, громкие обсуждения новой игры, перебранка между Феликсом и Джисоном за персонажа, причитания Чонина о том, какие же они все-таки шумные близнецы, и плевать, что по гороскопу они оба девы.       Он аккуратно проходит в свою комнату, параллельно заглядывая одним глазом на кухню, где никого не было. Темное помещение не пахло привычными овощами или чем-то сладким. Оно будто бы было заброшено.       Мурашки бегут по коже. Он смахивает это противное ощущение с рук легким поглаживанием плеча, окончательно понимая, что что-то изменилось. В комнате нет Джисона. Он говорил, что есть важные дела в студии, так что вернется аккурат к комендантскому часу. Что-то тревожит его, не дает покоя, несмотря на бесконечную усталость. Касается липкими пальцами затылка. Немного не по себе.       Он выходит вновь из своей комнаты, направляется на кухоньку, чтобы запить стресс, отыскать что-то, на чем остановится поток бесконечного нехорошего предчувствия, что-то стабильное. Чайник пищит. Он закипает примерно три минуты и сорок семь секунд. Сынмин мысленно засекает таймер. Смотрит на то, как мигают лампочки на приборе. Как слегка колышется уровень воды, достигая одним краем то полтора литра, то какую-то половину. Как постепенно комнату наполняют механические звуки, чарующие своим привычным отражением от стен.       Феликс прогоняет маленький островок безопасности своим вежливым кашлем. Смотрит озадаченно на своего соседа и не понимает, что происходит, пока склоняет голову в немом вопросе. Выкладывай, что там у тебя случилось. Сынмин мотает головой, мол, все в порядке.       Хотя оба знают, что это не так.       — Минхо-хён не придет, у него какие-то сложности.       Вот оно. Недостающий кусочек пазла, который дает возможность увидеть картинку полноценно, встает, как влитой, как нужная частичка в жизни Сынмина. В полной темноте, в маленькой комнатке озаряется свет. Он указывает на очертания мебели и забытых страниц. Он понимает, что это глупая метафора.       Неужели он настолько сильно привык к присутствию Минхо, что теперь на сердце неспокойно, когда он отсутствует? Может ли это быть какая-то болезнь? Зависимость? От которой на душе тошно и пусто так сильно, что хочется отмотать время назад и не входить в общежитие так рано, остаться в друзьях у Чанбина и послушать немного про его жизнь. Что угодно, лишь бы не ощущать маленький холодок, бесчувственными руками сжимающий его горло. Хочется прокашляться. Это так глупо, он понимает.       Глупо настолько сильно зависеть от человека, которому все равно.       Сынмин возвращает себя в реальность и обещает не делать глупостей. Ему, как и он сам, никто и ничего не обязан, все остальные доводы и размышления — фикция, обманка мозга, чтобы не сойти с ума в течение учебного года, не более. И на самом деле, он тоскует не по Минхо, а по Чонину, например, которого здесь тоже нет.       Да ладно, кого он обманывает.       — А, ну, — он прочищает горло, стараясь звучать максимально уверенно и безразлично, хотя внутренне прекрасно знает, что это глупости. — Где он сейчас?       — Не знаю, — пожимает плечами Феликс. — Просто написал мне, что не придет.       Ох, выдыхает он. И почему-то от этого день становится чуточку хуже.

***

      Сынмин вздрагивает, но понимает, что это лишь мурашки, самые глупые, от открытого окна. Картина за окном прекрасна: ночь, глубокая, луна, освещающая дорогу и фонарные столбы. Ему очень хочется убежать, открыть потайную дверь в безопасное место и остаться там на некоторое время, вдали от своих мыслей и переживаний.       Сынмин садится с пледом на плечах, берёт кружку, в которой давно остыл чай. На боку кружки — отпечаток пальца Минхо. Не специально оставленный, просто — след. Тепло от касания, которое случилось не сейчас, но почему-то осталось. Это как «неожиданная картина» — вещь, которой не придаёшь значения, пока не осознаешь, что именно в этом было всё. Всё то, что так сильно чувствовал Ким.       Его окутывает это состояние, глупой ностальгии, когда воспоминания вращаются точно калейдоскоп, и ты не успеваешь ухватиться ни за одну мысль, ибо те растворяются, являя миру новое творение — бессонницу. Мрачную, окутывающую его темным одеялом, таким тяжелым, что становится трудно дышать, жить, ощущать кончиками пальцев тепло. Он хочет разрезать ее ножницами, хочет разбить на осколки. Но лишь вынужден молча смотреть в приоткрытое окно, ощущая, как плед мягко укрывает плечи, чтобы скрыть эти дурные мысли. Спать теперь совсем не хочется. А жаль — это было одно из немногих чудодейственных средств, которые помогали избегать весь этот хаос, сотканный из мыслей, сомнений, страхов.       Он сидит в полумраке, облокотившись на кровать. В комнате — тот самый приглушённый свет, который не освещает ничего, кроме руки, опущенной вдоль тела. Эта рука будто бы ищет что-то — воздух, касание, объяснение. Не потому что ему одиноко. Просто потому что кто-то раньше был рядом, и тень от его присутствия всё ещё витает в этих стенах. Свет не может этого осветить, а он не может это забыть.       Он практически ощущает носом знакомый аромат печенья, хочет ощутить его на вкус, как сладость, которую ему подкидывают воспоминания, сильнее надавливая на больную мозоль. И тот факт, что Минхо написал Феликсу его должен обрадовать. Меньше связей с Джисоном. Но вдруг Джисон тоже получил сообщение? Нет! Он не имеет ничего против Джисона — они неразлучны так долго и дружат предостаточно, чтобы увидеть тараканы и потайные скелеты каждого, вовремя умалчивая. Просто он пытается докопаться до сути.       Может, у Минхо аллергия на взаимодействия с Сынмином? Или у Сынмина аллергия на действия Минхо с другими людьми? Он смеется. Смех очень горький и вместе с тем облегчающий немного. Ему смешно с того, как он глуп в своих противоречиях, глуп с того, что не может сделать правильный выбор. Смешно с того, что он трус и слабак. Не способен взять все в свои руки и банально набрать сообщение хёну. Уточнить, как дела. И справился ли он со своими сложностями.       Он сидит в углу комнаты, обняв кружку с чаем, словно она может сдержать тот внутренний вес, что навалился. Комната кажется больше, чем обычно. Пустая, несмотря на книги, мебель, тёплый свет. Он смотрит в чашку — не из-за жажды, а потому что не знает, куда ещё смотреть, чтобы не свернуться внутрь. Иногда, чтобы не сорваться, нужно просто смотреть на что-то маленькое. Иногда — это чашка. Иногда это собственное отражение, что будто бы умоляет его стеклянными глазами сделать хоть что-нибудь.       Он ненавидит это ощущение. Липкое, оно разрастается с каждым взаимодействием, стоит только на мгновение подумать о том, что, возможно, правильно все понимает? Что он может быть интересен Минхо, как собеседник, а не как объект для развлечения, не просто как декорация, чтобы отдохнуть глазами и ушами. В тишине. Такой безмолвной, что хотелось иногда сильно-сильно закричать, лишь бы разрушить этот идеальный образ. Лишь бы оттолкнуть от себя подальше. Не мучиться больше. Он берет в руки маленькую бумажку и начинает выводить какие-то каракули на листке. Методично. Просто окрашивает белый цвет в темно-синий так же, как это делал когда-то Минхо, оставив маленькую частичку себя, и так глубоко, что щипцами ее не вытащишь. Ему хочется стереть это ластиком. Но чернила ведь не поддаются, верно? Ногти оставляют полумесяцы на мягкой коже. Внутренняя сторона ладоней болит, саднит, обжигает маленькой отрезвляющей болью. Может, пора что-то менять?       Сынмин стоит на пороге — не комнаты, а принятия. Он ощущает вкус соли на губах — не от еды, а от слёз, которых даже не было. Просто кожа помнит. Он медленно вдыхает, будто бы решает: сделать шаг или нет. Он знает, что за этим порогом — что-то другое. Минхо, возможно, или просто собственное спокойствие от узнанного ответа. И этого почти достаточно, чтобы позволить себе хотеть. Даже если страшно. Даже если он рискует потерять все то, что накопил за прошедшие полгода, сохранив в памяти.       Он не может усидеть на месте, кусает губы и периодически смотрит на бумажку, что практически окрасилась в темно-синий цвет. Такой темный-темный, что немного страшно — а вдруг это все сможет поглотить его за один раз и не оставить ни кусочка? Телефон быстро включается. Пальцы быстро находят нужный контакт и пишут сообщение. Оно горит черно-белым, и отправляется слишком быстро, чтобы обдумать по миллиону раз, но лезть в раковину совсем не хочется. Не тогда, когда он наконец-то собрался с силами, взять все в свои руки: и глупый страх, и глупую привязанность, которую хотелось бы показать хотя бы раз. Минхо пишет ему, что все не очень хорошо, но адрес отправляет, подписывая по-глупому, чтобы тот ничего с собой не брал, ибо дома полно еды. Это смешно. Выглядит так, будто бы Сынмин ходит к нему в гости каждый божий день, приносит еду и готовит ужин вместе со старшим. Парень быстро выбегает из своей комнаты, пока никто не увидел, пока никто не остановил его глупую уверенность своим беспокойным взглядом, пока Джисон не вернулся и не стал лезть с расспросами о самочувствии, пока Чонин не посмотрит на него молчаливо. Он надевает кроссовки и даже не смотрит на время. Он просто чувствует, что надо бежать.       Ключа у него, конечно же, нет. Только адрес. Только сообщение, короткое, с глупым приписанным «не бери еду». Он идёт туда, где никогда раньше не был. И каждый шаг — как будто на чужую территорию, кишащую неуверенностью, страхом, интересом, оседающим в легких. Телефон показывает маршрут, по которому быстрее добраться, но в голове пусто. Никакой уверенности, никакого «помнят ноги». Только дыхание — тяжёлое, сбивчивое. Он не бежит, он движется, с усилием, как будто каждое действие стоит ему так много, больше, чем самое дорогое в этом мире. Но он идёт. Ведь теперь невозможно не идти — Сынмин решил перестать прятаться и врать самому себе.       Кроссовки громко шлепают по лужам. Он смотрит на телефон временами, чтобы не сбиться с маршрута, боится вызвать такси, ведь там невозможно будет бежать — от страха, от ненависти к себе, от низкой самооценки, что долгое время паразитировали в нем и постепенно разрослись до такого масштаба, что было страшно. Минхо был как садовник. А Сынмин — глупый куст, дикий, отрешенный и совсем не похожий на остальных. «Странный» как сказали бы многие, но, зная Минхо, он просто бы ответил «интересный» или «необычный» с мягкой улыбкой на губах. Тело охватывает озноб. На нем мягкая толстовка и домашние штаны. Глупое сравнение, он не должен нестись сломя голову, но впервые что-то вроде свободы охватывает каждую клеточку тела. Вместе с ознобом, что мягко прошибал мурашками каждые три минуты. Он боится подняться на лифте. Ноги горят, хотят еще пробежать несколько метров, лишь бы ощутить себя живыми, немного болезненными с непривычки, но такими живыми, что кто угодно бы позавидовал.       Он стоит в полутьме подъезда, где лампа над входной дверью мерцает, отбрасывая мягкий, но холодный свет. Его щеки горят — не от холода, а от волнения и непривычной смелости, что пробирается через страх и сомнения. Тени от ступенек ложатся на стены, и Сынмин задерживает дыхание, прежде чем сделать последний шаг. Он понимает, что назад пути нет, сколько бы не оборачивался, сколько бы не проматывал перед глазами, как пленку, сегодняшний вечер. Рука едва касается ручки, теплой, с ярким отблеском, точно подсвечивающаяся в игре подсказка. Возьмись.       Навряд ли он смог бы узнать себя со стороны: такой нескладный, пытающийся отдышаться, тянущийся к маленькому свету, к двери, в которую стучит три раза, боясь использовать звонок — слишком тихий для его кричащих мыслей. Слишком громкий для пустоты в его черепной коробке. Он не может сдержать глупого кашля, когда Минхо наконец-то открывает дверь и смотрит на него. С налетом волнения, так, будто бы сам бежал эти два километра и переживал. Знал, что тот придет рано или поздно, принеся свежесть дождя и глупую нелепую улыбку. — Заходи скорее. Ты весь промок, Сынмин-а. Тебя окатил грузовик, пока ты шел по дороге? — произносит старший и аккуратно тянет за мокрый рукав толстовки внутрь, закрывая дверь и позволяя обвыкнуться.       В комнате слышится лёгкий шорох — словно время тут замедлилось, и каждое движение стало важным. Его руки нервно трутся друг о друга, пытаясь согреться, хотя это не холод. Он ловит ровное дыхание Минхо, тихое, будто мир вокруг замер, и в этот момент ему кажется, что всё это — маленький остров, где можно наконец быть собой без страха. — Мне нужно тебе кое-что сказать, — шепчет Сынмин, боясь, что вот-вот растеряет запал, расстаяв от очередного глупого замечания Минхо о грузовике.       Было бы лучше, если бы случилось именно так, но на деле все гораздо сложнее. Сынмин идиот. Влюбленный идиот, который вот-вот собирается признаться в своих чувствах, в том, как их много и как долго они живут в нем, прорастая день за днем, и уже дают мягкие лиловые цветки — Сынмин уверен, что они были бы именно такого цвета — готовясь стать спелыми ягодами или фруктами. Капли падают с него гулко на пол. Минхо смотрит на него с тем же налетом беспокойства в глазах, с тем же вопросом немым в глазах. Он смотрит и не смеет шелохнуться, боится испортить момент. Сломать Сынмина.       Звук капель эхом отдается в тишине комнаты, словно отмечая каждую секунду, что тянется между ними. Минхо не отводит взгляд, он держит его, так крепко вглядывается, как будто там спрятана вся правда, которую не решаются произнести вслух. В этом взгляде — обещание и страх, тихая поддержка и нерешительность одновременно.       Ким не может вымолвить ни слова, он всегда считал себя смелым и сильным, способным справиться с любым проявлением волнения, но сейчас лишь вздыхает глубоко, удерживая воздух внутри, чтобы тот хоть немного придал ему сил на это глупое признание, чтобы позволил произнести эти глупые слова, не укладывающиеся в голове. Он не хочет говорить громкое «люблю». Это не про них будто бы, не такое громоздкое, не такое ответственное. Между ними легкая нить, между ними — глубокая привязанность, что выращивались маленькими шажками со стороны старшего и интересом взаимным младшего. Он не хочет уходить ни с чем. Он не хочет уходить, впервые, осознав, что готов остаться с кем-то не что бы ощутить себя нужным, а чтобы следовать тому, чему ему хочется. Ему хочется быть рядом с Минхо. Ему он нужен.       Дрожь окутывает тело. Он сглатывает тяжелый ком и смотрит в карие блестящие глаза. Будто бы Минхо понял все с первого раза, стоило парню переступить порог. Будто бы он уже догадывался о том, что росло и крепло в голове младшего.       — Я хочу остаться. Рядом. Рядом с тобой, — он не знает, почему так глупо тараторит, почему тишина такая громкая и оглушающая, почему милые кошачьи глаза его хёна по-глупому и очень мило расширяются от удивления.       Но знает одно — крепкие объятия, в которых его укутывают, как в самое дорогое в мире одеяло, говорят лучше других слов.       Сынмин не сдерживается и почему-то плачет, утыкаясь в стык между шеей и плечом старшего парня, жмурится от нахлынувших чувств и ощущает, как начинает дрожать его глупое тело. Это слезы. Они соленые. Катятся по щекам и промакивают домашнюю футболку Минхо, но того мало это волнует. Руки лишь сильнее обнимают его, прижимают ближе. Не позволяют остаться наедине физически с той ношей, которую он носил несколько месяцев на себе. Позволяя отпустить момент и вылить все свои переживания, сомнения, страхи, в чужое плечо, зная, что его никто не отвергнет. Минхо примет его любым, даже с глупыми брекетами на зубах, растрепавшимися волосами и солеными дорожками от слез на щеках. И эта мысль впервые успокаивает Сынмина, давая безопасное пространство, в котором он так долго нуждался.       Он медленно опускает плечи, словно сдается этому теплу и безопасности. Минхо не спешит отстраняться, давая молчанию стать их языком, в нём — тысяча слов, не требующих объяснений. — Я тоже хочу быть рядом с тобой, Сынмин-а.       Нарушает первым тишину Минхо, ласково стирая пальцем слезы на липких щеках, не показывая ни грамма отвращения или брезгливости, делая это со слабой улыбкой на лице, будто бы ощущая себя немного лучше, просто находясь с Сынмином рядом. Между ними нет пафоса, никаких поцелуев, никаких уверований во взаимности. Между ними спокойной «рядом» и «с тобой», гармонично переплетающиеся между собой.       И это ощущается так правильно, так необходимо, так, как когда-то давным-давно представлял себе глупый мозг, стоило Сынмину на мгновение сдаться грезам и воображать совместные моменты. Это ощущается так, что становится тепло, неожиданно тихо и спокойно.       — И завтра. И послезавтра, — дополняет Ли, аккуратно щипая за кончик носа младшего, чтобы тот немного расслабился.       Сынмин хмурит брови, но все равно глупо улыбается, понимая, что переживал зря. Что все его страхи — плод его низкой самооценки, вечной боязни посмотреть правде в глаза и поверить в себя. Минхо рядом. Он не оставил его, не прогнал, не укорил в чрезмерной эмоциональности. Он рядом, обнимает слабо, но ощутимо так, как нужно. Так, как хотелось всегда.       Сынмин вдруг ощущает, как будто внутри него наконец стало тихо. Не пусто, не тоскливо — а именно тихо, как бывает только в тех местах, где тебе по-настоящему безопасно.       Очень хочется признаться, как он боялся, как переживал все это время, как запирал раз за разом глупые надежды под тяжелый замок, лишь бы не делать себе больнее, как кусал губы от умиления, стоило старшему вновь уснуть рядом, и как грубо возвращала его в мнимую «реальность» собственная самооценка, напоминая, что он недостаточно интересен, недостаточно мил. Недостаточно хорош, чтобы быть рядом с ним. Сынмин шмыгает носом. Наверняка его лицо опухшее, но даже так Ли смотрит на него со спокойствием и довольным умиротворением.       — Пойдем, я поставил чайник кипятиться. У меня есть твой ромашковый чай.       Сынмин кивает и снимает обувь медленно, будто бы проверяя: не исчезнет ли всё это, если он оторвётся от этого объятия. Вопреки всему Минхо не исчезает, остается рядом, быстро и медленно растворяя беспокойство в воздухе так, чтобы оно не трогало парня еще некоторое время.       На кухне у Минхо тепло и уютно. Мягкий приглушенный желтый свет освещает комнату, на столе стоят тарелочки в виде милых котиков, какая-то книга, которую активно читают, раз закладки близятся к концу чтения. Хозяин квартиры достает еще одну кружку и заваривает ромашковый чай для внезапного гостя, пока ищет по своим шкафам в поисках чего-то. Сынмин понимает, чего, когда прямо перед носом ставят моти. Он был с клубничной начинкой. Сынмин нередко брал его после длинного дня в университете, когда хотелось побаловать себя один раз. И он не знал, что Минхо хранит об этом такое маленькое напоминание в своей голове. Хотя, может, он просто тоже любит клубничное моти? Ким не уверен в своей догадке, когда тот достает себе моти с яблочным вкусом, а в шкафу виднеются еще три коробочки с подобным вкусом. Странно, но почему-то в груди растекается тепло. Не мог ведь Минхо предвидеть, что Сынмин совсем скоро заглянет к нему в гости, верно?       — Я хотел навестить вас утром и угостить заодно, — сообщает с легкой улыбкой Минхо, когда ставит чашку с ромашковым чаем прямо перед носом младшего, а у самого черный крепкий, отдающий запахом малины.       Сынмин смотрит на пар, поднимающийся из кружки, и впервые не хочет разбирать его на смыслы. Просто хочет сидеть здесь и быть. Минхо присаживается рядом, не торопит, не спрашивает. Только касается его пальцев легко, невесомо — так, будто знает: это самое правильное, что можно сделать.       Сынмин смотрит на Минхо и почему-то хочет так много ему рассказать, поделиться своими переживаниями, днем. Он не может выразить, как много чувствует на данный момент, начиная от признательности за откровение и честность и заканчивая горечью сегодняшнего дня, немного перекрытой от признания. Но ему все еще больно внутри. Он знает, что может не прятаться от пытливого взора. Знает, что может довериться.       — В итоге мне насчитали «85,7» баллов за практику, — медленно начинает Сынмин.       Минхо ласково улыбается ему, касается ненавязчиво плеча, давая понять, что он рядом, что его эмоции и чувства имеют место быть. Та самая поддержка, которую хотелось получить весь оставшийся вечер. И он имеет теперь на нее полное право.       — Это очень плохо?— не может не поддержать диалог Ли, разглядывая чужое лицо в поисках чего-то. Выражение Сынмина говорит само за себя. — Знаешь, в тебе столько гениальности, что они просто не смогли ее посчитать, компьютер завис. Хочешь, мы пойдем в учебный отдел и будем требовать пересмотрения решения? Феликс поделился, что у тебя не посчитали последние три дневника.       Ким замирает и смотрит на старшего. Неужели тот интересовался его самочувствием на днях? Переживал за него?       — Конечно. Мне ведь интересно, глупый, — усмехается беззлобно старший, вынуждая покрыться пятнами смущения.       Сынмин не ожидал, что произнесет вслух. Но эта улыбка лечит. — Не стоит, — качает головой парень, понимая, что за день проработал принятие (и он вовсе не терпила, ясно?) и совсем захлебнулся в оглушительных чувствах.       Минхо смотрит на него с таким задумчивым видом, с таким ярким отблеском в карих глазах, и этого всего так много и так по-настоящему, что Сынмин вдруг понимает: он не один. Ли сдерживает язвительные комментарии в чужую сторону и берет паузу. Только лишь включает конфорку и подогревает чайник повторно, намереваясь подлить добавки бедному Сынмину. И в этом жесте читается забота и нежность.       — Не прощай их, если это сейчас больно. Не каждый поступок заслуживает оправдания, — просит спокойным и мерным голосом старший, вновь поставив чайник кипятиться.       Удивительно, но электрический стоит в сторонке, не мешая нависшей атмосфере своим треском и журчанием. Только шум нагревающегося металла на плите. Легкий звук огонька на плите. Сынмин не понимает, что имеет в виду Минхо, не понимает, почему он вообще должен прощать настолько ужасное отношение к студентам, бессердечное, бесчеловечное, когда ты три недели подряд работаешь за бесплатно медбратом и единственное, что получаешь — халатность учебного отдела, сниженный заметно рейтинг, хотя сам зачет он сдал строгой преподавательнице на 98 баллов, натерпевшись и настрадавшись вдоволь во время подготовки. Да он может даже сейчас процитировать ход предстериллизационной подготовки. Готов расписать по пунктам проведение первичной обработки пациента, поступившего в стационар. Но, верно, кому какое есть дело до его знаний, когда несчастные дневники, больше похожие на описание рутины — действия однотипные и достаточно неинтересные — волнуют людей гораздо больше. Конечно.       Минхо кладёт перед ним тарелку, и Сынмин замечает: скатерть с еле заметным пятном — будто яблочный сок однажды упал на неё и оставил след. «Не отстирывается», — сказал бы, наверное, Минхо, и пожал плечами. И это пятно — будто крошечный шрам их быта. Случайный, но привычный. Как и всё здесь. Как и Сынмин. Он смотрит на тарелку и вдруг чувствует, как внутри понемногу отпускает. Потому что даже пятна — можно принять. Даже себя — можно.       — Это не твоя вина, Сынмин. Они просто сделали вид, что ты для них — статистика. Но я знаю, что ты больше, — поддерживает его старший с легкой улыбкой сожаления на губах, прежде чем достает из холодильника фрукты и методично начинает нарезать их, укладывая на чистую тарелку. — Хотя мы все еще можем поругаться с ними завтра, я буду рядом. Не как свидетель, а как соучастник, — пожимает просто плечами Ли, улыбаясь внезапному смеху.       — Звучишь очень опасно, хён, — слабо улыбается парень. — Не стоит. Я не настроен объяснять свою позицию бедной женщине, — качает головой Сынмин, ощущая самую малость себя лучше. Гораздо лучше, когда рядом понимают и принимают твои слабости и проблемы.       Он немного расстроен, ведь готовился к сессии так рьяно: сдал дурацкую историю на 90 баллов, затем биологию на 91,7, и он был уверен, что повышенная стипендия будет ждать его, вот-вот обнимет крепко-крепко, но… но реальность такова, что не всегда всё идет по плану. И Сынмин впервые этому рад, раз сидит здесь, на уютной кухоньке старшего, попивая любимый чай и кусая сладкие персики, замечая на себе ласковый взгляд карих глаз. Ощущая прилив нежности в груди. Все будет так, как будет. Главное лишь наше отношение к этому.       — Спасибо, — бубнит себе под нос Сынмин, хотя знает, что его в любом случае услышат и примут к сведению.        Минхо недовольно закатывает глаза и дает маленький щелбан своему гостю, вынуждая его прикрикнуть и обиженно посмотреть, потирая ноющий лоб.       — Это тебе за то, что скрывал от меня это, — произносит шутливо грозно старший, забирая пустую чашку.       Он снова заваривает ромашковый чай. Наверняка просто не хочет, чтобы Сынмин уходил. Теперь Ким не боялся читать маленькие подсказки, оставленные между действиями старшего. Теперь он понимал, что все это время о нем заботились, по-своему, но мягко и очень аккуратно, нежно.       — Ты и не спрашивал, хён-а, — ворчит младший.       — Спрашивал. Еще тогда, ночью, — парирует Минхо, наблюдая за тем, как Сынмин уплетает фрукты.       Наверняка Сынмин сейчас выглядит глупо, застывший, с надкушенным персиком в руках, но с осознанием в глазах. Неподвижный, точно олень, увидевший свет приближающихся фар. Точно, в тот раз, когда ему было очень плохо, сидя на кухне в общежитии, Минхо действительно поинтересовался, почему он не спит так поздно. Но Сынмин ведь думал, что это интерес из вежливости. Он ведь не может быть настолько интересным, верно ведь?       Неверно. Минхо доказывает это каждый раз своим вниманием, своей феноменальной памятью на любимые вещи младшего, своей улыбкой и привычным язвительным тоном, которым прикрывают эти маленькие детали.       В тишине кухни их взгляды пересеклись, и в этом молчании было больше, чем слова могли сказать. Минхо сидел рядом, и от него исходило такое тепло, что даже холодный вечер казался мягче. Сынмин впервые почувствовал, что этот момент — их новый невидимый язык.       — Честно говоря, я не думал, что ты так сильно любишь меня, — тянет он противным елейным голосом, вынуждая закатить глаза старшего от подобной наглости. — И когда ты приходил, я думал, что исключительно к Джисону. Вы с ним хорошо ладите, — он старается говорить это без упрека.       Просто констатация факта. Но звучит не очень гладко. Может, потому что глупая влюбленность травила его постоянно, вынуждала искать скрытый подтекст в чужих взаимоотношениях, не понимая, что ему туда совать свой нос никак нельзя и не требуется.       — Это правда, Сынмин, люди разные, и мы нашли с ним общий подход. Но он никогда не смог бы заменить тебя — вечно недовольного, вечно препирающегося по мелочам, вечно скептично настроенного, но оттого такого реалистичного, — хмыкает старший, наконец-то усаживаясь обратно за стол, как заварился ромашковый чай, передавая кружку собеседнику. — Ты никогда не говорил прямо, что приходил именно ко мне, — пытается оправдать себя Ким, но выглядит это опять-таки иначе, более обидчиво, С нотками обвинения, которые он так сильно хотел погасить в себе.       Минхо слушает его спокойно. Без негатива. Видимо, уже успел настроить себя на отношения с Сынмином и принял во внимание его любовь к мелочам, любовь к смелым поступкам и прямолинейность. — Я не мог подумать, что это было из-за меня. — Благодаря тебе, — мягко поправляет его Минхо, улыбаясь. — Я никогда не думал, что смогу найти кого-то такого же уникального и необычного, как ты, Сынмин-а. Мне хорошо рядом с тобой. Этим мне тыкают уже не первый месяц наши друзья, — хмыкает Ли, качая головой, очевидно вспомнив нечто смешное. — Мне было необходимо увидеть тебя после тяжелого дня, в очередной раз обменяться нашими любимыми колкостями, застав тебя в безразмерной толстовке с натянутыми до ладоней рукавами.       И в этой доверительной реплике столько любви и неприкрытой ничем нежности, что сердце щемит от того, как сильно и много, оказывается, чувствовал по отношению к нему старший. То, что он так длительно скрывал. То, с чем он так легко делится, не боясь оказаться ошибочно понятым. Сынмин всегда замечал за собой эту маленькую деталь: Минхо редко когда говорит про свои истинные чувства. Он любит шутливо угрожать накормить салфетками, обещать написать докладную, но никогда в сущности не делал ничего плохого. Как бы сильно его не выводило окружение. — Я думал, что скучный, что ты со мной из вежливости, но не из-за того, что тебе действительно нужно было находиться рядом со мной, понимаешь? — проглатывает очередные обвинительные нотки парень.       Теперь от него можно ощутить лишь растерянность и неуверенность. Глаза начинает щипать в очередной раз за вечер. И это совсем нехорошо, потому что он и так опухший. И так много проплакал за сегодняшний день. Наверняка исчерпал весь лимит на месяц. Но это так глупо, что он лишь шмыгает носом, замечая, как Ли аккуратно подходит ближе и помогает подняться со стула, чтобы пересесть на более удобный диван.       Все те страхи, что копились в нем месяцами, вся та боль, какой он был пронизан всё их общение, сковавшие его неуверенностью цепи — всё это исчезало от мягкого доверительного диалога. От слов, что исцеляли душу.       — Хёну так жаль, Сынмин-а. Я не должен был заставлять чувствовать тебя так одиноко. Прости, что я не был таким же храбрым, как ты, чтобы во всем признаться, — извиняется перед ним старший, аккуратно наблюдая за тем, как лишь сильнее начинает расстраиваться Сынмин. Рука аккуратно стирает слезы в уголке глаз.       Замыленным взглядом, все еще дрожащими губами от переизбытка чувств, Ким смотрит на парня. Единственное, что хочется — оказаться в объятиях. Крепких-крепких. Таких, какие он ощущал совсем недавно, оказавшись на пороге этой квартиры. Сынмин боится попросить, боится сорвать голос. Боится показаться чрезмерно любвеобильным, не настоящим и глупым. Боится, но переступает через свои глупые страхи, когда старший, точно прочитав по глазам, ласково раскрывает руки для объятий.       Сынмин утопает в этом — в мягкой хлопковой футболке старшего. Пахнет домом. Мягким шлейфом стирального порошка, зубной мятной пасты и самую малость какой-то выпечкой. Пахнет как настоящее успокоительное. Чужое сердцебиение утешает: оно немного ускоряется, может, в момент переживаний, но пытается спрятаться в грудной клетке, за ребрами, чтобы не было слишком громко для растерянного и несколько потерянного парня.       Сынмин так любит Минхо. За его честность, за его готовность взять удар на себя, принять всю ответственность, которую добровольно выбрал в качестве жертвы для себя. За его нежность, проскальзывающую временами в диалоге между строк. Руки крепче обнимают его, заземляя, уничтожая любые намеки на плохое настроение.       — Я засыпал рядом, потому что мне комфортно с тобой. Мне не нужно поддерживать разговор, не нужно заставлять себя придумывать темы для разговора. Мне не нужно тратить энергию на то, чтобы концентрировать свое внимание. Я люблю Феликса, Хёнджина, Чонина. С ними по-своему хорошо и приятно. Но, Сынмин, ты единственный, с кем я могу просто побыть. Рядом. Без громких слов, без фонового шума. Просто так, когда захочется, так, как мне хочется. Иногда не скрывая явного раздражения, иногда подыгрывая твоему бесконечному противоборству, — ласково доносит до него старший, аккуратно освобождая одну руку. Та приглаживает непослушные влажные волосы после пробежки под дождем.       Сынмин почему-то чувствует себя таким счастливым. До странного. Все переживания постепенно испаряются, разбиваются вдребезги, покидая тяжелую голову. Спокойно и уютно. За окном все еще барабанят капли дождя. На кухне-тире-гостинной горит мягкий желтый свет. Он все еще ощущает чужое тепло и лишь сильнее тычется лбом в подставленное плечо, боясь поднять взор. Так не хочется разрушать хрупкий момент.       — Честно, Феликс понял все с самого начала. На то он такой и проницательный, — фыркает скорее небрежно, чем недовольно Минхо, продолжая массировать голову Сынмину. Между ними столько недосказанностей, столько тайн, столько вопросов, но они справятся. — Всегда без умолку рассказывал про твои дела в университете. Звал в гости, а потом оказывалось, что в общежитии лишь ты и мягкая тишина. Сынмин-а, простишь своего глупого хёна? — спрашивает он нежно так, что щемит сердце.       Ким никогда не держал на него зла. Наоборот, он пытался найти оправдание в каждом поступке, брал вину исключительно на себя, как и ответственность за не тот «контакт», не тот «взгляд», который порой он хотел увидеть, не тот «смех», который он хотел услышать от своих шуток, а не в далекой комнате, где старший сидел с Феликсом, Джисоном или Хёнджином, обсуждая очередной фильм или мангу. От осознания, что он такой не один, что Минхо тоже переживает за них, волнуется, становится иррационально легче. Спокойнее. Словно он действительно может на секунду перестать казаться сильным и побыть крошечным в этих мягких объятиях, укрывающих от всех злых козней этого мира.       — Никогда, — бубнит в плечо обиженным щенком парень, не поднимая взора. Но по тому, как останавливается рука в его волосах, хочется промычать что-то протестующее. Минхо явно собирается что-то сказать, но Сынмин его опережает. — Потому что я никогда не обижался на тебя, хён. Ты мне нравишься, долгое время. Я просто… боялся, что ошибаюсь в своих маленьких домыслах. Я тоже мог спросить напрямую. Прости, в тот момент, я, видимо, был слишком слаб, — признается он, ощущая облегчение старшего.       Плечи расслабились. Рука продолжила вновь массировать его голову, слегка оттягивая волосы на корню, но принося больше удовольствия, чем боли. И это так тепло, что самую малость странно — ощущать такие эмоциональные качели за какие-то жалкие три часа. Совсем недавно он сидел в своей комнате и пытался прочитать книгу. Пытался взять свои эмоции под контроль, как раньше, но теперь ни о чем не жалел. Лишь наслаждался моментом. Своей маленькой победой над собой и своими страхами.       Минхо ничего больше не говорит. Даёт время на переосмысление, не давит и не говорит решать что-то поскорее. Между ними мягкая тишина. И они оба чувствуют, что заполнять пространство глупыми фразами и непринужденной беседой совсем не надо.       Удивительно, как жизнь внезапно подкидывает тебе человека, с которым комфортно не только пререкаться на каждом шагу из-за каждой мелочи, но и молчать в уютном пузыре покоя, плакать, промокая мягкую ткань футболки. Быть собой. И Сынмин будет, потому что с Ли по-другому никак не возможно, он это чувствует.       Они сидят так еще некоторое время. Делятся переживаниями, страхами, тем, как много они чувствовали, но больше всего — в живой тишине. В молчании, которого не нужно бояться. Не в их случае.       Эту самую тишину резко прерывает звонок телефона. Минхо недовольно кряхтит и тянет руку на комод, где лежало устройство. Сынмин бурчит что-то недовольно, надавливая лбом посильнее в плечо, намекая, что пора бы выключить звук и уделить ему еще немного внимания. Такой нуждающийся, что немного стыдно. Но не сейчас, когда он уязвимый, со своими чувствами в раскрытых ладонях.       — Это Феликс, — мягко шепчет ему на ухо Ли, прежде чем принимает вызов в прямом и переносном значении, прикладывая к уху телефон. Сынмин не знает наверняка, но слышит краем внимания чужой голос и изредка выходящие из динамиков слоги, едва ли складывающиеся в слова. — Да, со мной. Все в порядке, накормлен и довольный, — рапортует старший, ненавязчиво поглаживая по спине младшего, пуская мурашки по коже. — На громкую связь? Только не кричи, пожалуйста. Да-да, я понял, ультиматумы ставишь тут ты, ага, — по голосу старшего нетрудно догадаться, что он закатывает глаза от мимолетного укола раздражения.       — Сынмин, ты слышишь меня? Потому что если да, то тебя ждет очень. Очень серьезный разговор о том, как плохо на тебя влияет Минхо и как важно предупреждать своих друзей перед уходом куда-то в десять, блин, часов вечера. Где твой телефон? — начинает причитать Феликс, вынуждая поднять голову и оторваться от мокрого пятна на темной футболке старшего.       Мозг ищет оправдания, но выходит лишь короткое «прости, Ликс». На большее у него не хватает сил.       — Ладно, надеюсь, вы все уладили. Тут еще и Джисон пришел с Хёнджином час назад, они заняли приставку и теперь не дают мне расслабиться! Так что ладно, пойду разбираться с ними, — бросает напоследок он, отключаясь.       Минхо смотрит на слегка опухшего после всех переживаний и слез младшего, аккуратно поправляет челку, что норовила уколоть глаза, и убирает телефон в сторону. На часах половина двенадцати ночи.       — Итак, что мы теперь будем делать? Не слишком ли поздно для возвращения в общежитие?       — Феликс прикроет меня, да и комендантша наша очень добрая, она меня знает, — зевает Сынмин, потирая веки сонным жестом.       — Я бы предложил тебе остаться у меня, но, думаю, тебе нужно отдохнуть от этого всего, — неопределенно машет рукой в воздухе Ли, явно не сумев подобрать правильные слова для обстановки.       — Ты уже предложил, но я откажусь, спасибо, что выслушал и рассказал обо всём. Мне это было очень важно, — трепетно смотрит на него Сынмин.       — Я рад, что все разрешилось, Сынмин-а. Потому что ты мне тоже очень сильно нравишься.       — Я знал это и раньше, хён, — вяло припирается парень, но на объятия отвечает. — Ты не слишком хорош в конспирации, знаешь ли.       — Я рад, — смеется расслабленно собеседник, прикрывая глаза. — Я вызову тебе такси, хорошо?       — Хорошо, только, — он делает паузу. — Можно я возьму яблочный моти с собой? Мне нужно задобрить одного соседа.       И общий смех, раздавшийся в комнате, был лишь их маленьким подтверждением, обещанием, что все будет хорошо.