Grand amour cause grande douleur

«Влюбиться — это как держать свечу. Сначала она освещает мир вокруг тебя. Затем она начинает таять и причинять боль. Наконец, она гаснет, и всё становится темнее, чем когда-либо, и всё, что остаётся — это… ожог!» (Сайед Аршад).

Время… Я столько раз слышал о том, что оно лечит, но даже спустя год я не чувствую хотя бы облегчения. Меня гнет и ломает, рвет на части и убивает даже мимолетное появление тебя на экране.  Меня мутит.  Тошнит настолько, что я скручиваюсь и прикрываю рот ладонью. Из глаз начинают течь предательские слезы, дыхание сбивается, а сердце бьется как птица в клетке. Я прикусываю щеку до вкуса крови, сжимаю веки до звезд в глазах и дрожу. Дрожу не от холода, не от ненависти, а от любви и боли, которую она приносит.  Твоя улыбка на экране ломает меня. Твой искренний смех рядом с другим, раньше принадлежащий мне, истязает задыхающееся от уныния сердце.  Я чахну на глазах, не чувствуя тебя рядом, но и будучи рядом меня тошнит до дрожи.  Я люблю тебя, Денис, и эта односторонняя привязанность ломает. Дай мне отпустить тебя, дай мне уйти и забыть.  Перерасти эту боль.  Переболеть тобой…  Год назад я ушёл. Нет — сбежал. Из Спирит — в Аврору, из дома — в знакомую, но холодную обстановку, где мне никто не улыбается так, как улыбался ты с парнями. Тогда мне казалось, что всё, что нужно — это время. Что я справлюсь, сменю теги, скину боль вместе с логотипом.   Но знаешь что? Она прирастает к коже. Кровь с другим именем — всё равно течёт к тебе.  Я слежу за вами. Не нарочно, просто... Новый влог, стримы с туриков, мемы, нарезки, эдиты. Фил обнимает тебя за плечи, вы шутите одинаково. Ты стал с ним таким, каким был со мной. Буквально. Не разлей вода. Ты смеёшься. Он смотрит на тебя влюблённо, и ты этого будто не замечаешь. А может — замечаешь и позволяешь. Я ведь больше не с тобой, не рядом, и никто тебе не запретит.  И всё равно, каждый раз, когда ты улыбаешься ему — умираю я. А ты, Ден... Ты не знаешь, как я живу. Я пересматриваю влоги. Те самые, где мы ещё были вместе. В одной комнате. В одной команде. В одном мире. Там я ещё твой, а ты еще мой. Обнимаю тебя сзади, кладу голову тебе на затылок, зарываюсь носом в любимые кудряшки и вдыхаю до боли любимый аромат. Ты же улыбаешься, гладишь меня по рукам и говоришь: "Ты мне как родной." А я молчу.  Потому что мне было мало. Я хотел большего. Ты, может, тоже. Но мы оба молчали. Теперь молчим по привычке. Я — потому что боюсь услышать правду. Ты — потому что боишься её сказать. Мы могли быть счастливы. Но, как и всегда, выбрали страх. Меня тошнит. Не в переносном смысле. Не метафора. Меня буквально выворачивает изнутри. Где-то между рёбрами, между лёгкими и сердцем, копится чёрная жижа — густая, противная, липкая, как смола, как прогнившее прошлое. Она поднимается вверх, к горлу, к глазам, течёт сквозь пальцы, если я пытаюсь её остановить. Но её не остановить.  Я просыпаюсь — если вообще засыпаю — в липком холодном поту, вцепившись пальцами в простыню так, будто пытаюсь не вывалиться из реальности. Хотя, честно? Я бы хотел вывалиться. К чёрту её. Моя реальность — это тюрьма, стены которой из твоего голоса, из твоих глаз, из твоей памяти, что живёт в моей голове, как паразит, и грызёт изнутри. Ты снишься мне,  и я боюсь этих снов.  Я срываюсь с постели с криком, иногда даже не кричу — просто сижу, трясусь, уставившись в темноту, в глазах которой снова ты. Сначала ты смотришь на меня, как раньше. Тепло. По-домашнему. Так, как никто никогда не смотрел.  А потом за твоей спиной появляется он. Саша. Ты оборачиваешься — и исчезаешь. А я остаюсь один. И каждый раз просыпаюсь с этим ощущением — будто меня сожрали. Ты не умер, Денис. Но каждый раз, когда я тебя вижу — умираю я. Я живу в прошлом. Уже не знаю, где настоящее. Всё размыто, всё закопано под слоями памяти.  Я вспоминаю, как ты смеялся, как пытался научить меня жонглировать апельсинами в гостиничном номере на Инте, как в холле тянулся к моим рукам, чтобы я погладил тебя как котенка. Ты ржал, когда приставал ко мне в аэропорту, а я говорил, что в твоей голове лишь опилки. Ты потом в номере передразнивал меня с такой нежностью, что я хотел умереть от счастья прямо тогда.  Теперь я умираю по-другому. Я захлёбываюсь прошлым. Оно льётся мне в рот, в глаза, в уши. Оно давит на грудь, как бетонная плита. Я больше не дышу, я только глотаю слёзы. Я думал, если уйду — станет легче. Но с каждым днём всё тяжелее. ТЫ ВЕЗДЕ.  В каждом запахе, где я, как в больном бреду, слышу твои ебучие нотки духов в толпе. В каждом патче, где потрогали твоих мейн героев. В каждой реплике на драфте. Даже в простой фразе в мме "Ты необучаем" — будто ты рядом, на мгновение, и я снова перестаю дышать. Ты заполняешь собой мою пустоту, а она не насыщается. Ты — соль на ране, и я сам эту рану каждый вечер раскрываю, чтобы ещё немного тебя почувствовать. Я тебя потерял, Ден. А ты, возможно, даже не понял. Или понял — и промолчал. Как мы оба всегда и делали. Молча разъебали то, что могло быть самым красивым в нашей жизни. И блядская бессонница. Она расползается по мне, как ржавчина. Вначале — просто мысли по ночам. Потом — тяжесть на груди. А теперь — я вообще не сплю. Только ложусь, как тело сжимает невидимая петля, сердце стучит так, будто оно хочет вырваться и уйти туда, где ты. Иногда мне кажется, что если я усну — то уже не проснусь. И эта мысль пугает меня меньше, чем мысль снова просыпаться.  Я встаю ночью, хожу по квартире босиком. Закуриваю… Потом ещё одну. Потом ещё.  Пачка в день ушла на "норму"… Теперь две. Саня замечает. Конечно замечает. —Ты в порядке, Мир? — спрашивает тихо, смотря на меня поверх стаканчика кофе, когда мы стояли в окошке между играми. Я слегка отвожу взгляд. Он кивает на мои руки — трясло. На сигарету  — догорела до фильтра, а я даже не заметил. На лицо — синяки под глазами такие фиолетовые, будто меня кто-то бьёт по ночам. Может и бьёт.  Ты, Денис.  Только изнутри. —Ты тупишь, Мира. Прям жёстко. — говорит он уже после обидной серии с Пари. Без злости, без укора. С тревогой. Саша не из тех, кто без разбора орёт как ненормальный. Да, экспрессивный, но со мной он мягкий, внимательный. И он видит, как я разваливаюсь. —Ты пару раз затупил с тпшкой. Плохо отстоял лайн. Ты помнишь как ты прыгнул в миду, не нажал сноуболл, чтобы засейвить Егора, и умер с ним на пару после дримкойла? Сам же потом в шоке был. Но я не помню. Все было как в тумане еще с начала драфтов, когда я просто смотрел на экран и видел как в окошке моей витрины мелькает знакомое лицо — наклейка с тобой, золотая. И ты снова на вершине. Ты показываешь хорошие результаты. Ты рядом с Сашей Филом, он гладит тебя по плечу, а ты смеёшься в камеру. Я вспоминаю это и не слышу, как идёт обсуждение драфта на решающей карте. Я хуже играю. Реально хуже. Я торможу, ошибаюсь, не чувствую таймингов, не слежу за кулдаунами. Я будто не здесь. Я внутри себя. Внутри болота. Меня рвёт на части. Никак не физически — а так, будто ты медленно рвёшь бумагу, волокно за волокном.  Бесконечно. Неспеша. Саня снова спрашивает: —Ты когда нормально ел в последний раз, а? Я не отвечаю. Потому что не помню. У меня будто всё свело. Живот вечно ноет, иногда даже кружится голова. Один раз в душе упал. Просто стоял — и выключился. Сережа сказал, что мне нужно "отдохнуть, отоспаться". Я кивнул. Ушёл. И просто провалился в чёрную дыру. Открыл канал Спирит, где были наши влоги. Где ты, завалившийся со мной на землю при шуточной борьбе, смотришь прямо мне в лицо, держа за плечо, а я кладу руку на твою талию и дышать забываю. Смотрел весь день. Пока не вырубился. Без снов. Я умираю, Ден.  Медленно. Грязно. Тупо. Саня всё чаще молчит. Понимает, но не лезет. А я каждый день молюсь — не за исцеление.  За забвение.  Дай мне забыть тебя, Ден. Или добей.