Музыкальный клуб

Война, объявленная после цифровой казни IA, стала для меня спасением и проклятием. Она дала мне цель, общую и неоспоримую. Ярость, которую мы все разделяли, была как белый шум, заглушающий тихий, настойчивый голос моих собственных сомнений. «Проект Эхо» перешел на новый уровень. Наши акции стали более продуманными, более жестокими. Мы больше не были просто возмутителями спокойствия. Мы были диверсантами. И я, как правая рука Мику, была в самом центре этого вихря. Я планировала, координировала, отдавала приказы. Я была эффективна. Я была нужна. И это ощущение было настолько пьянящим, что я почти забыла о трещине в своей душе. Почти. Но паранойя, однажды пустив корни, не исчезает. Она лишь затаивается, ждет своего часа, чтобы прорасти ядовитыми цветами в моменты затишья. И эти моменты, хоть и редкие, все же случались. В паузах между планированием и действием, в тихие часы перед рассветом, когда пакгауз затихал, а адреналин в крови спадал, я оставалась наедине с собой. И с ней. Именно тогда я начала замечать несостыковки. Мелкие, почти незначительные детали, которые мой разум, отточенный на поиске уязвимостей в системах безопасности, не мог игнорировать. Мику никогда не ела. Я ела – дешевую лапшу, которую приносил Kaito, яблоки, которые иногда доставала MEIKO. Другие члены клуба тоже ели. Но не Мику. Она могла сидеть с нами, держать в руках чашку с чаем, но я ни разу не видела, чтобы она сделала хотя бы глоток. Она могла вертеть в пальцах кусок хлеба, но он всегда оставался нетронутым. Когда я однажды, набравшись смелости, спросила ее об этом, она лишь усмехнулась. «Мне не нужно топливо. Мне нужна энергия. А ее я беру из вашего восхищения». Это прозвучало как красивая, высокомерная метафора, и я приняла ее. Но червь сомнения уже начал свою работу. Мику никогда не спала. Я валилась с ног от усталости, засыпая на старом диване под шум генератора. Я видела, как дремлют другие. Но Мику всегда бодрствовала. Я могла проснуться в три часа ночи, и она сидела бы на сцене, перебирая струны гитары, или стояла бы у окна, глядя на ночной город. «Сон – это маленькая смерть, – говорила она. – У нас нет на это времени». И снова это звучало как часть ее философии, ее сверхчеловеческой природы. Но где-то глубоко внутри росло беспокойство. А потом я заметила самое странное. Никто, кроме меня, не разговаривал с ней напрямую. Они обращались ко мне. «Тето, спроси у Мику, что она думает об этом плане». «Тето, передай Мику, что оборудование готово». Они смотрели на нее с благоговением, они ловили каждое ее слово, но произносила эти слова для них всегда я. Она говорила, а я ретранслировала. Я была ее голосом, ее переводчиком. Когда я задумалась об этом, по моей спине пробежал холод. Я попыталась вспомнить хоть один раз, когда Kaito или MEIKO напрямую заговорили бы с ней. И не смогла. Они всегда смотрели на нее, но обращались ко мне. Словно для них она была божеством, а я – ее единственным жрецом, имеющим право голоса. Голос в моей голове тут же нашел объяснение, как и всегда. «Они боятся ее. Они не чувствуют себя достойными говорить с ней напрямую. Ты – ее мост к ним. Это доказывает твою исключительность, твою близость к ней. Ты должна гордиться этим». И я пыталась. Я отчаянно цеплялась за эту мысль. Но несостыковки накапливались, как статическое электричество, грозя разрядиться ударом молнии. Последней каплей стали записи с камер. Для планирования одной из наших акций нам понадобилось изучить записи с уличных камер наблюдения возле цели. Мы взломали городскую сеть и получили доступ к архивам. Мы просматривали часы видео, отслеживая маршруты патрулей, время смены охраны. И вот, на одной из записей, я увидела нас. Себя и Мику. Мы проводили рекогносцировку несколько дней назад. Я помнила этот день. Помнила, как мы шли по этой улице, как она указывала мне на уязвимые точки в системе безопасности, как ее холодный, язвительный комментарий заставил меня улыбнуться. Я нажала на паузу. На экране, в мутном, зернистом изображении, была я. В своей черной куртке, с маской, спущенной на подбородок. Я стояла и смотрела на здание. И я была одна. — Перемотай назад, — скомандовала я нашему технарю. Он перемотал. Я снова просмотрела фрагмент. Вот я выхожу из-за угла. Вот я иду по тротуару. Вот я останавливаюсь и что-то говорю, жестикулируя, пустому пространству рядом с собой. На записи не было никакой Мику. Там была только я, разговаривающая сама с собой. — Странный ракурс, — сказал Kaito, заглядывая мне через плечо. — Наверное, она попала в слепую зону. — Да, — поспешно согласилась я, чувствуя, как ледяной пот стекает по моей спине. — Слепая зона. Но голоса в моей голове на этот раз не было. В нем воцарилась оглушительная, напряженная тишина. Словно она тоже поняла, что это уже не списать на метафору или философию. Это был факт. Железный, упрямый, ужасающий факт. С этого момента началось мое тайное, лихорадочное расследование. Движимая нарастающим, всепоглощающим ужасом, я начала искать доказательства. Доказательства того, что я не схожу с ума. Доказательства того, что она реальна. Ночью, когда все спали, я садилась за наш единственный компьютер и погружалась в цифровые архивы. Я врала всем, что работаю над новыми планами, но на самом деле я искала ее. Хатсуне Мику. Я перерывала новостные ленты, социальные сети, музыкальные блоги, полицейские сводки. Я искала хоть какое-то упоминание о ней до того, как она появилась в моей жизни. Хоть одну фотографию, хоть одну запись, хоть один комментарий. Ничего. Пустота. Абсолютная, звенящая цифровая пустота. Словно человека с таким именем никогда не существовало. Я расширяла поиск, искала по описаниям, по возможным псевдонимам. Результат был тот же. Она была призраком. Призраком, у которого не было прошлого. Голос в моей голове вернулся. Теперь он был другим. Не властным и насмешливым, а вкрадчивым, ядовитым. Он мешал мне. Он сбивал меня с толку, подсовывая ложные следы, обвиняя в предательстве. «Что ты делаешь, Тето? — шептал он, пока я в очередной раз просматривала пустую страницу поисковика. — Ты ищешь доказательства? Я – главное доказательство. Разве тебе меня недостаточно? Ты сомневаешься во мне, а значит, сомневаешься в себе. Это слабость. Это предательство. Прекрати». Я пыталась его игнорировать, но он был слишком силен. Мои руки дрожали, буквы расплывались перед глазами. Атмосфера паранойи стала почти осязаемой. Мне казалось, что за мной следят, даже когда я была одна в запертой каморке. Тихий гул компьютера казался мне обвиняющим рокотом. Собственное учащенное дыхание – предсмертным хрипом моей рациональности. Я перешла от цифровых поисков к материальным. Я начала тайно записывать наши с ней разговоры на маленький диктофон, который стащила из того самого музыкального магазина. Я прятала его в кармане, и его тихий, незаметный щелчок был для меня звуком последней надежды. Я думала, что если запишу ее голос, то получу неопровержимое доказательство. Ночью я вставляла наушники и слушала. Я слышала свой голос – неуверенный, а потом все более твердый. Я слышала свои ответы на ее вопросы. Но на месте ее реплик была лишь тишина. Паузы. Длинные, мучительные паузы, заполненные лишь фоновым шумом пакгауза. На пленке я тоже разговаривала сама с собой. В этот момент во мне что-то сломалось. Ужасающая догадка, которую я так долго и отчаянно гнала от себя, начала обретать форму. Я все еще сопротивлялась ей, мой разум судорожно цеплялся за последнюю соломинку. Мику – гений конспирации. Она умеет обходить камеры. Она умеет блокировать запись своего голоса. Она стерла свое прошлое. Это были логичные, хоть и фантастические, объяснения. Но с каждым новым фактом, с каждой прослушанной минутой тишины, эта версия рушилась, как карточный домик, оставляя после себя лишь одну, немыслимую, чудовищную правду. Правду, которую я еще не была готова принять. Но которая уже смотрела на меня из глубин моего собственного безумия.

***

Мой мир, который казался таким прочным, таким осмысленным под ее руководством, начал трещать по швам. Каждый взгляд на Мику теперь был отравлен сомнением. Я смотрела на то, как она сидит на сцене, идеально спокойная, как ее бирюзовые волосы переливаются в тусклом свете лампы, и видела уже не божество, а сложнейшую, совершенную галлюцинацию. Мой собственный мозг, отчаявшись найти смысл вовне, создал его внутри. Создал ее. Я отчаянно искала опровержения этой теории. Я начала следить за ней. Не как преданный адепт, а как детектив, идущий по следу призрака. Я пыталась подловить ее на взаимодействии с реальным миром. Когда она брала в руки гитару, я смотрела не на нее, а на струны – дрожат ли они от ее прикосновения? Когда она шла по пыльному полу, я искала следы ее ботинок. Когда она садилась на старый диван, я вглядывалась, прогибается ли он под ее весом. Но она была безупречна. Или мое сознание было безупречно в своем обмане. Мир вокруг нее вел себя так, словно она была реальна. Но эта реальность ощущалась хрупкой, поддельной, как декорация в театре. Голос в моей голове, чувствуя мое сопротивление, стал еще более изощренным. Он больше не кричал. Он убеждал, соблазнял, играл на моих самых глубоких страхах. «Посмотри, чего мы достигли, Тето, — шептал он, когда я смотрела на растущее число наших последователей. — Разве ты могла бы сделать это одна? Та жалкая, серая мышь, которой ты была? Я дала тебе силу. Я дала тебе голос. Какая разница, как это работает? Какая разница, реальна ли я в том смысле, который ты вкладываешь в это слово? Наш союз реален. Наша сила реальна. Этого достаточно». И я почти поддавалась. Я хотела поддаться. Поверить в эту новую, удобную правду было бы так просто. Принять ее как свою вторую, более совершенную личность. Принять наш союз как симбиоз, а не поглощение. Но факты были упрямы, как ржавые гвозди, вбитые в крышку моего гроба. Записи. Пустые поисковики. Разговоры с пустотой. Кульминацией моего тихого безумия стала визитка. Та самая, с ржавой шестеренкой, которая привела меня сюда в ту ночь. Я хранила ее, как реликвию. Однажды, перебирая свои немногочисленные вещи, я наткнулась на нее. Я посмотрела на название – бар «Эхо» – и на номер телефона. И меня пронзила мысль. Простая, очевидная и оттого еще более ужасающая. Я никогда не проверяла этот номер снова. Дрожащими руками, дождавшись, когда в пакгаузе никого не будет, я взяла старый кнопочный телефон, который мы использовали для экстренной связи, и набрала номер. Я не знала, чего жду. Голоса Мику? Голоса сонного бармена? Чего угодно, что подтвердило бы, что это место существовало до меня. После долгого гудка трубку сняли. — Алло, прачечная «Чистый мир», слушаю вас, — раздался усталый женский голос. Я замерла. — Простите… это бар «Эхо»? — пролепетала я. — Девушка, вы ошиблись номером, — вздохнули в трубке. — Это прачечная. И так уже лет десять. Постоянно кто-то звонит, ищет какой-то бар. Я повесила трубку. Телефон выскользнул из моих ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на бетонный пол. Прачечная. Визитка была просто мусором. Случайным обрывком чужой рекламы. В ту ночь, стоя перед пепелищем своей жизни, я позвонила не ей. Я позвонила в пустоту. И пустота ответила мне ее голосом. Потому что я так хотела его услышать. Это был конец. Последний оплот моей веры, последняя рационализация рухнула, погребая меня под своими обломками. Она была нереальна. Она была плодом моего воображения. Галлюцинацией, проекцией, фантомом, рожденным из одиночества, отчаяния и желания обрести смысл. Но если ее нет… Этот вопрос обрушился на меня с силой лавины. Если ее нет, то кто основал Музыкальный клуб? Кто написал его устав? Кто произносил те речи, что зажигали огонь в глазах десятков людей? Кто планировал все эти акции? Кто говорил ее голосом? Кто двигал моими руками? Я посмотрела на свои ладони. Они были покрыты шрамами и мозолями от гитарных струн и металлических бочек. Это были мои руки. Я прикоснулась к своему горлу. Оно было хриплым и уставшим от крика. Это был мой голос. Я закрыла глаза и заглянула вглубь себя, в то место, где раньше был страх, а потом – ее властный, уверенный голос. И я поняла. Голос не приходил извне. Он всегда был там. Он родился из моей собственной подавленной ярости, из моего презрения к себе и к миру. Я не создала ее. Я стала ею. Я сама была и жрецом, и божеством. Испуганная, жалкая Тето и безжалостная, харизматичная Мику – это были две стороны одной, расколотой надвое души. Моей души. Я сидела на холодном полу пакгауза, в самом сердце движения, которое, как оказалось, создала я сама, и меня сотрясал беззвучный, судорожный смех. Смех человека, который только что заглянул в бездну и увидел на ее дне свое собственное отражение. Паранойя сменилась ужасом иного, более глубинного порядка. Я боялась не призрака. Я боялась себя. Той части себя, которая была способна на все это. Той части, которая прямо сейчас шептала мне на ухо, что все это неважно. Что мы добились результата. И что теперь, когда я знаю правду, нам больше не нужно притворяться. Теперь мы можем действовать в полную силу.