Музыкальный клуб

Прошлое никогда не умирает. Оно даже не становится прошлым. Оно просто затаивается, как болезнь в стадии ремиссии, ждет ослабления иммунитета, чтобы нанести новый удар. Мое прошлое оказалось терпеливым. Оно ждало несколько месяцев, пока я выстраивала хрупкую, шаткую конструкцию своей новой жизни, пока я почти не поверила, что смогу оставить его позади. А потом оно вернулось. Не как призрак в моей голове, а как уродливая, карикатурная пародия в реальном мире. Первые слухи донеслись до меня из обрывков разговоров на работе, из заголовков желтой прессы, которые я старательно игнорировала. Кто-то в городе снова начал играть в «Проект Эхо». Но это была игра дилетантов. Неумелая, жалкая. Вместо дерзкого взлома радиоэфира – надпись баллончиком на стене музыкального магазина, криво выводящая наш старый лозунг: «ВАША МУЗЫКА – ЛОЖЬ». Вместо продуманной звуковой атаки на корпоративное мероприятие – портативная колонка, спрятанная в урне и хрипло орущая какой-то бездарный шум. Это было похоже на то, как если бы кто-то попытался скопировать шедевр, имея на руках лишь его размытое черно-белое описание. Они взяли нашу форму, но не поняли ее сути. Они копировали нашу ярость, но в их ярости не было нашей боли. Это был не бунт. Это был фарс. Я старалась не обращать на это внимания. Говорила себе, что это меня не касается. Что это просто городские сумасшедшие, глупые подростки, начитавшиеся старых новостей. Но каждая новая новость об этих «подвигах» была как укол ржавой иглой в старую рану. Они брали мое чудовищное творение, мою личную трагедию, и превращали ее в дешевый, вульгарный аттракцион. GUMI тоже видела эти новости. Она молчала, но я чувствовала, как сгущается напряжение в нашей квартире. Она смотрела на меня с беспокойством, словно боясь, что этот уродливый отголосок прошлого может снова разбудить во мне старых демонов. А я боялась того же. Я боялась, что однажды, увидев очередную неумелую пародию, я почувствую не отвращение, а укол профессиональной гордости. Что голос Мику, давно молчавший, шепнет мне: «Смотри, как бездарно. Мы бы сделали лучше». И однажды утром, когда я собиралась на работу, в нашу дверь позвонили. Это был не тот мягкий, неуверенный звонок, которым пользовались наши немногочисленные знакомые. Этот звонок был коротким, резким, требовательным. Официальным. Я замерла посреди комнаты, и ледяная волна паники, такая знакомая, такая ненавистная, прокатилась по моему телу. Я знала, кто это. GUMI, которая пила кофе на кухне, посмотрела на меня, потом на дверь. В ее глазах не было страха. Только холодная, усталая решимость. — Я открою, — сказала она, вставая. — Сядь. И молчи. Она открыла дверь. На пороге стояли двое. Один – мужчина средних лет в помятом костюме, мой инспектор по надзору, мистер Огава. Его лицо было, как всегда, непроницаемым, но в глазах читалась усталость. Второй был моложе, в более строгом костюме, с цепким, неприятным взглядом следователя. — Мисс Касанэ? — произнес Огава своим бесцветным голосом. — Можем мы войти? — Нет, — отрезала GUMI, преграждая им путь. — У вас есть ордер? — Это просто дружеский визит, — вмешался второй, и его голос был таким же цепким, как и его взгляд. — Мы хотели бы задать вашей… подопечной пару вопросов. — Все вопросы – через ее адвоката, — GUMI не сдвинулась с места. Запах. От них исходил тот самый казенный запах, который я так хорошо помнила. Запах дешевого одеколона, старой бумаги и власти. Он заполнил наш маленький коридор, отравляя воздух, проникая в легкие, воскрешая в памяти белые стены комнаты для допросов. Я сидела на диване, вцепившись в подлокотники, и чувствовала, как стены нашей уютной, хаотичной квартиры начинают сжиматься, превращаясь в стены моей старой камеры. — Мы не будем отнимать много времени, — настаивал следователь, пытаясь заглянуть GUMI через плечо. — В городе произошла серия инцидентов. Вандализм. Хулиганство. С использованием символики… знакомой вам организации. Я чувствовала, как кровь отхлынула от моего лица. Я знала. Я знала, что они придут. Что меня снова привяжут к этому. Что этот шрам останется со мной навсегда. — И вы думаете, она к этому причастна? — в голосе GUMI появился лед. — Женщина, которая каждый день ходит отмечаться в ваш участок? Которая работает по десять часов в прачечной, чтобы оплатить свои долги? У вас совсем плохо с кадрами, детектив, или вы просто решили зайти на утренний кофе? Ее сарказм был как пощечина. Следователь поморщился. — Мы просто отрабатываем все версии, мэм. Мисс Касанэ – единственный известный нам человек с опытом в подобных… акциях. Мы хотели бы знать, не связывался ли с ней кто-нибудь. Не слышала ли она что-нибудь. Я чувствовала их взгляды на себе. Обвиняющие. Подозрительные. Для них я навсегда останусь той, кем была. Террористкой. Сумасшедшей. Они никогда не увидят во мне просто женщину, которая стирает чужое белье. И в этот момент мой хрупкий, выстроенный с таким трудом мир рухнул. Вся моя новая рутина, все мои маленькие победы над собой – все это оказалось карточным домиком, который сдуло первым же сквозняком из прошлого. Я снова была там. В той точке абсолютного ужаса и беспомощности. Я снова была загнанным зверем. «Вот видишь? — прошелестело далекое, злорадное эхо в моей голове. — Они никогда тебя не оставят в покое. Для них ты всегда будешь монстром. Так почему бы не быть им?» Я вцепилась в подлокотники так, что ногти побелели. Я боролась. Я боролась с этим голосом, с этой паникой, с желанием закричать, броситься, разрушить все, как раньше.

***

GUMI, кажется, почувствовала мою внутреннюю бурю. Она бросила на меня быстрый, острый взгляд, а затем снова повернулась к мужчинам в дверях. Ее голос стал еще холоднее, еще резче. — Она ничего не слышала. И ни с кем не связывалась. Ее мир последние несколько месяцев – это эта квартира и прачечная на углу. Если у вас есть хоть какие-то доказательства обратного – предъявляйте. Если нет – освободите помещение. Вы отравляете воздух. Следователь хотел было возразить, но инспектор Огава положил ему руку на плечо. — Достаточно, — сказал он устало. — Мы поняли. Мисс Касанэ, если вам станет что-либо известно, вы знаете, как с нами связаться. Это в ваших же интересах. Он кивнул мне, и в его взгляде я на долю секунды увидела нечто, похожее на сочувствие. А может, мне просто показалось. Они развернулись и ушли. GUMI захлопнула за ними дверь, и звук замка, щелкнувшего на два оборота, прозвучал как выстрел, возвестивший об окончании боя. Я осталась сидеть на диване, дрожа всем телом. Паника не отпускала. Я чувствовала себя грязной, оскверненной их визитом, их подозрениями. Стыд обжигал меня изнутри. Стыд за то, что я притащила эту грязь в дом GUMI. В ее мир. Я вторглась в ее жизнь, как когда-то мы вторгались в радиоэфир, и принесла с собой лишь шум и проблемы. GUMI молча пошла на кухню. Я слышала, как она наливает воду в чайник, как чиркает зажигалка – она закурила. Она давала мне время. Время прийти в себя. Но тишина была невыносимой. Она была наполнена всем тем, что мы так старательно избегали обсуждать. Наконец она вернулась. В руках у нее были две чашки с дымящимся чаем. Одну она протянула мне. Мои пальцы дрожали так, что я едва удержала ее. — Спасибо, — прошептала я. — Не за что, — ответила она, садясь в кресло напротив. Она смотрела на меня долго, и ее взгляд был серьезным, без тени привычной иронии. — Нам нужно поговорить, Тето. Я знала. Я знала, что этот разговор неизбежен. Но я боялась его, как огня. — О чем? — спросила я, хотя ответ был очевиден. — О них. О людях, — сказала GUMI. — Я никогда не спрашивала тебя об этом. Не о планах, не об идеологии, не о твоей Мику. А о них. О тех, кто пошел за тобой. Ее вопрос был как точный укол в самый центр нервного узла. Я всегда думала о «Проекте Эхо» как о своем личном крестовом походе. О его участниках – как о безликих солдатах, функциях. Я никогда не позволяла себе думать о них как о живых людях, чьи жизни я искалечила. — Что ты хочешь знать? — мой голос был едва слышен. — Kaito, — начала она. — Тот парень, который плакал у вышки. Что с ним стало? Кроме того, что он сел в тюрьму. Кем он был? И я, запинаясь, начала рассказывать. О наивном идеалисте, который искал великую цель. О том, как его глаза горели, когда он слушал мои (ее) речи. О его слепой, собачьей преданности. О том, как он без колебаний пошел поджигать дата-центр. И о том, как эта вера рухнула, оставив после себя лишь выжженную пустыню в его душе. — А IA? — спросила GUMI, когда я замолчала. — Та девушка, которую стерли. Я рассказала об IA. О ее хрупкости, о ее тихой, затаенной боли. О том, как мы превратили ее личную трагедию в наше боевое знамя, не задумываясь о том, чего это ей стоило. О том, как она стала символом, перестав быть человеком. Я говорила, и каждое слово было как пытка. Я заставляла себя вспоминать их лица, их голоса, их надежды. Я вытаскивала их из безликой массы «последователей» и снова превращала в людей. Людей, которых я обманула. Которых я использовала. Которых я сломала. Это было гораздо страшнее, чем признаваться в организации взрывов. Признавать материальный ущерб было просто. Но признавать ущерб, нанесенный человеческим душам, было почти невыносимо. GUMI слушала молча, не перебивая. Она просто давала мне говорить, вытаскивать этот яд из себя. Когда я наконец замолчала, опустошенная, она долго сидела, глядя в свою остывшую чашку. — Ты несешь за них ответственность, Тето, — сказала она наконец. Ее голос был тихим, но в нем не было осуждения. Только констатация факта. — Не юридическую. Моральную. Ты не можешь изменить то, что сделала. Но ты можешь нести эту ответственность. Помнить о них. Не как о своих солдатах, а как о людях, которым ты причинила боль. Ее слова были жестокими и милосердными одновременно. Она не пыталась меня утешить или оправдать. Она предлагала мне единственный достойный путь – путь принятия и памяти. — Я… я боюсь, — призналась я, и это было первое по-настояшему честное слово, которое я сказала ей с того дня, как разбила ее кружку. — Я боюсь, что если я начну думать о них, эта вина меня просто раздавит. — Может, и раздавит, — согласилась она. — А может, сделает тебя сильнее. Вина – это тяжелая штука. Но иногда она – единственный компас, который у нас остается. Она встала и подошла к окну. — Я выгнала тех копов не потому, что верю в твою невиновность, — сказала она, глядя на улицу. — Я знаю, на что ты способна. Я выгнала их, потому что это была уже не их территория. Это наша. Твое прошлое, моя квартира. Теперь это все – одно целое. И разбираться с этим дерьмом мы будем вместе. В тот момент, слушая ее слова, глядя на ее худую, напряженную спину, я осознала нечто важное. GUMI – не просто моя соседка. Не просто мой спаситель. Она – мой единственный настоящий защитник. Человек, который встал между мной и всем миром. Не потому, что я этого заслуживала. А потому, что она так решила. И это осознание породило во мне новое, сложное чувство. Не просто благодарность. А что-то гораздо более глубокое и пугающее. Что-то, похожее на любовь. И на ответственность. Теперь я должна была быть сильной не только ради себя. Но и ради нее. Чтобы однажды ее вера в меня не обернулась для нее такой же катастрофой, какой моя вера в Мику обернулась для всех остальных.