Музыкальный клуб

Гармония – состояние хрупкое и недолговечное. Особенно для таких, как мы. Выступление в библиотеке принесло мне не эйфорию, а тихое, шаткое равновесие. Я нашла свой голос, свой путь. Наши отношения с GUMI, казалось, тоже обрели новую, более глубокую тональность. Мы научились дышать в унисон, не теряя при этом собственного ритма. Но жизнь, как и музыка, не терпит статики. Она всегда вносит свои диссонансы, свои сбивки, свои синкопы. Тень прошлого GUMI, о которой я лишь догадывалась, решила напомнить о себе. Однажды вечером, когда мы сидели на кухне, ей позвонили. Я не слышала, кто был на том конце, но я видела, как меняется ее лицо. Привычная ироничная маска сползла, обнажив сложное, почти болезненное выражение. Она почти не говорила, в основном слушала, изредка бросая короткие, односложные ответы: «Да… Я помню… Не знаю… Я подумаю». Когда она повесила трубку, она долго сидела молча, глядя в одну точку. Тишина в кухне стала плотной, почти осязаемой. — Что-то случилось? — спросила я, нарушая негласное правило не лезть в ее дела. Она медленно перевела на меня взгляд, словно возвращаясь издалека. — Ринтаро, — сказала она. — И остальные. Из «Статического Шума». Мое сердце пропустило удар. Я вспомнила того высокого гитариста, их разговор в магазине. — Что он хотел? — Один клуб, — GUMI потерла виски, — устраивает фестиваль, посвященный старой панк-сцене. Нас пригласили выступить. Один концерт. Реюнион. Я ожидала увидеть на ее лице радость, ностальгию, что угодно. Но увидела лишь смятение. — Это же… хорошо? — неуверенно спросила я. Она горько усмехнулась. — «Хорошо» – это слишком простое слово, Тето. Мы не разговаривали толком лет десять. Мы разошлись не очень красиво. Слишком много старых счетов, слишком много разочарований. Вернуться на одну сцену… это как добровольно сунуть руку в мясорубку. Я смотрела на нее и понимала, что она столкнулась со своими собственными призраками. Не такими чудовищными, как мои, но не менее реальными. Ее прошлое, которое она так старательно чинила и латала, вдруг потребовало от нее не ремонта, а воскрешения. И это ее пугало. В последующие дни она стала другой. Замкнутой. Раздражительной. Она подолгу пропадала в своем магазине, а вечерами молча сидела с гитарой, но не играла, а просто перебирала струны, извлекая глухие, нестройные звуки. Она колебалась. Часть ее, та молодая, яростная панк-рокерша, очевидно, хотела этого. Хотела снова почувствовать драйв, энергию, единство группы. Но другая часть, взрослая, уставшая, циничная GUMI, боялась. Боялась снова обжечься, снова разочароваться, снова пережить тот распад, который, как я теперь понимала, оставил на ней глубокие шрамы. И я, глядя на ее мучения, начала чувствовать, как внутри меня просыпается старый, уродливый, ядовитый монстр. Не Мику. Другой. Но не менее опасный. Страх. Это был иррациональный, эгоистичный страх быть покинутой. Я видела, как ее прошлое, такое яркое, такое настоящее, врывается в нашу тихую, устоявшуюся жизнь. И я испугалась, что в этом прошлом для меня не найдется места. Что этот реюнион – это не просто один концерт. Это возвращение. Возвращение к ее «настоящей» жизни, к ее старым друзьям, к ее подлинной страсти. А я? Кем я была в этом уравнении? Лишь временным проектом. Пациентом, который прошел курс реабилитации и больше не нужен. Эти мысли были ядом. Я знала, что они несправедливы. Знала, что GUMI – не такой человек. Но старые паттерны, вбитые в меня годами одиночества и неуверенности, оказались сильнее логики. Я начала видеть в ее друзьях – соперников. В ее прошлом – угрозу. Я стала цепляться за нее. Я задавала глупые, ревнивые вопросы. «Ты снова сегодня увидишься с Ринтаро?», «О чем вы говорили по телефону?». Я пыталась втянуть ее в разговоры о нас, о нашем будущем, ища подтверждения, гарантий, которых она не могла и не должна была мне давать. Сначала она терпела. Отвечала на мои вопросы с усталой иронией, пыталась отшучиваться. Но мое напряжение росло, и однажды вечером плотину прорвало. Она вернулась после очередной встречи с группой. Она была взвинченной, но в ее глазах горел огонь, которого я давно не видела. — Мы решили, — сказала она, сбрасывая куртку. — Мы сыграем. Это будет полный бардак, но это будет весело. И в этот момент я почувствовала укол чистой, незамутненной ревности. Она была счастлива. И это счастье не имело ко мне никакого отношения. — Значит, ты возвращаешься к ним, — сказала я, и мой голос был тихим и полным яда. Она замерла и посмотрела на меня. — О чем ты, Тето? Это всего один концерт. — Сегодня – один концерт, — продолжила я, и слова лились из меня сами, ведомые моим уродливым страхом. — А завтра вы решите записать альбом. А потом поедете в тур. И где в этом всем буду я? Снова останусь одна, ждать, пока ты наиграешься в свою ностальгию? Ее лицо стало жестким. — Это не ностальгия. Это часть моей жизни. Часть, которая была задолго до тебя. — Вот именно! — выкрикнула я. — Это твоя настоящая жизнь! А я – просто… ошибка. Пациентка, которую ты подобрала из жалости. Но теперь, когда у тебя снова появились твои настоящие друзья, я тебе больше не нужна, так? Можешь сдать меня обратно в лечебницу! Это было жестоко. Низко. И несправедливо. Я ударила по самому больному, зная, что это причинит ей боль. Я хотела, чтобы ей было так же больно и страшно, как мне. На мгновение на ее лице отразилась растерянность и боль. Но она тут же сменилась холодной, сдерживаемой яростью. Она подошла ко мне вплотную, и ее глаза, обычно такие теплые, стали похожи на два куска льда. — Никогда, — прошипела она, и ее голос был тихим, но от этого еще более страшным. — Никогда больше не смей так говорить. Она смотрела на меня, и я видела, как в ней борются гнев и усталость. Усталость от меня. От моей вечной драмы, от моих бесконечных проблем, от моей неспособности просто жить. И тут сломалась уже она.

***

— Ты думаешь, мне это легко? — закричала она, и ее крик был полон не столько гнева, сколько долго сдерживаемой боли. Это был первый раз, когда я видела ее такой – потерявшей контроль, сорвавшей с себя броню цинизма. — Думаешь, я не боюсь? Думаешь, мне хочется возвращаться туда, в это змеиное гнездо, полное старых обид и несбывшихся амбиций? Я десять лет строила свою жизнь так, чтобы больше никогда не чувствовать того, что чувствовала тогда! Она отошла от меня, начала ходить по комнате, как зверь в клетке. Ее обычной, ленивой грации как не бывало. Движения были резкими, рваными. — И ты! — она остановилась и ткнула в меня пальцем. — Я тащу тебя на себе все это время! Я вытащила тебя из твоего дерьма, я дала тебе дом, я защищала тебя от копов, я терпела твои кошмары, твое молчание, твою бесконечную, мать ее, драму! Я делаю это, потому что… потому что я, идиотка, в тебя поверила! А ты? Что делаешь ты? Вместо того чтобы поддержать меня, когда мне это действительно нужно, ты ведешь себя как ревнивая, эгоистичная дрянь! Каждое ее слово было как удар хлыста. И каждый удар был абсолютно, неопровержимо заслужен. Я стояла, не в силах вымолвить ни слова, и чувствовала, как рушится наш хрупкий, выстроенный с таким трудом мир. — У меня тоже есть своя жизнь, Тето! — ее голос сорвался. — Свое прошлое! Свои шрамы! Ты не центр этой вселенной! Я не могу и не буду вечно быть твоей сиделкой, твоим спасательным кругом! Я устала. Я чертовски устала. Она замолчала, тяжело дыша. В комнате повисла оглушительная тишина. Мы стояли и смотрели друг на друга, и между нами была пропасть. Пропасть, которую мы только что вырыли своими собственными словами. GUMI провела рукой по волосам, ее плечи поникли. Вся ярость, казалось, вышла из нее, оставив лишь бездонную, серую усталость. — Мне нужно побыть одной, — сказала она глухо. Она не стала собирать вещи. Просто взяла свою куртку, ключи от магазина и вышла из квартиры. Дверь за ней закрылась с тихим, окончательным щелчком. Я осталась одна. В тишине. И эта тишина была не такой, как раньше. Не той, что была в моей голове после смерти Мику. Та была пустой, но спокойной. Эта же была наполнена криком. Беззвучным криком наших обвинений, нашей боли, нашего разочарования. Она давила на уши, сжимала виски. Я медленно опустилась на пол. Холод линолеума пробирал сквозь одежду, но я его почти не чувствовала. Меня трясло. Не от холода. От ужаса. Я все разрушила. Снова. Я нашла единственного человека в мире, который поверил в меня, и я отравила его своим ядом, своей слабостью, своей эгоистичной, собственнической паникой. Я сидела на полу, в этой оглушительной тишине, и впервые за долгое время по-настоящему смотрела на себя. Без оправданий. Без самообмана. И я увидела уродливую правду. Я ничего не поняла. Я ничему не научилась. Я просто сменила одного бога на другого. Раньше была Мику. Идеальная, всемогущая, дарующая смысл. Я отдала ей свою волю, я растворилась в ней, я стала ее тенью. Я думала, что, убив ее, я освободилась. Но я не освободилась. Я просто нашла новую хозяйку. GUMI. Сильная. Умная. Честная. Она стала моей новой точкой опоры. Моим моральным компасом. Моим спасителем. Я перенесла на нее всю ту зависимость, всю ту потребность в поводыре, которую раньше испытывала к Мику. Я не строила с ней отношения. Я строила новый культ. Культ Святой GUMI, которая спасет заблудшую душу Касанэ Тето. И в тот момент, когда она показала, что она – не божество, а просто человек, со своими слабостями, со своей жизнью, со своим прошлым, – я запаниковала. Мой бог оказался не всемогущим. Мой спаситель оказался не всесильным. И я, как капризный, испуганный ребенок, устроила истерику. Я сидела на полу, и меня накрывала волна стыда, такого горячего и такого едкого, что, казалось, он сейчас прожжет во мне дыру. Я осознала всю глубину своего эгоизма. Я думала только о себе. О своем страхе. О своей боли. Я ни разу не подумала о ней. О том, каково ей. О том, чего она хочет. О том, как ей тяжело. Ночь тянулась бесконечно. Я не спала. Я просто сидела в темноте, слушая тиканье часов и стук собственного сердца. Тишина больше не была ни спасением, ни проклятием. Она была зеркалом. И в этом зеркале я видела себя без прикрас. Я поняла, что GUMI была права. Она не может быть моим спасательным кругом вечно. Я должна научиться плавать сама. Научиться стоять на своих ногах, не опираясь на нее, не прячась за ее спиной. Иначе я утону. И утащу ее за собой. Я должна была столкнуться со своим главным страхом. Не со страхом перед Мику, не со страхом перед миром. А со страхом перед самой собой. Перед своей собственной слабостью. Перед своей собственной пустотой. Я должна была принять тот факт, что никто не придет и не заполнит эту пустоту за меня. Ни бог, ни демон, ни самый лучший, самый любящий человек. Это была моя работа. Только моя. Я не знала, вернется ли GUMI. И не знала, заслуживаю ли я, чтобы она вернулась. Но я знала одно. Если она вернется, она должна будет увидеть перед собой не пациента, не подопечную, не испуганную тень. А равного. Человека, который готов не только брать, но и давать. Человека, который готов нести ответственность не только за свою вину, но и за свое собственное спасение. И я решила, что, пока я жду, я начну эту работу. Прямо сейчас. В этой холодной, пустой квартире. В этой тяжелой, но честной тишине.