homme fatal

Вода в мёртвом сером фонтане — словно зеркало, заляпанное вековой грязью. Тёмно-зелёная пелена обволакивает неподвижное тело. Оно существует лицом вверх, но черты уже не разобрать. Распухшее, искажённое, отвратительное, с гнилостными пузырями. Пальцы рук как размокшая тряпка, с которой рыбьей чешуёй слезли ошмётки кожи. Отрадное зрелище. Поделом. Этот труп потаскухи — нечто вроде буя у пляжа Курортного. Только смердящий, осклизлый, мерзкий, синюшный. Как и при жизни, холодно выносит приговор Злобин. Плавать он никогда не любил, вот и лезут сравнения. Когда ему было десять, Антон — горячо любимый брат — отправил Ванечку бороздить речные воды. Негоже, мол, не уметь в таком возрасте. Швырнул его с лодки прямиком в пучину, словно мешок с котятами. Как Ваня рыдал. Слёзы мгновенно растворялись в ледяной иссиня-чёрной жиже вокруг. Как он рыдал и барахтался, умолял. Антон смеялся. — Мудак… — бормочет Злобин, стискивая в кулаке блокнот. — И не поспоришь, — подхватывает Райкина с фирменным тоном и взглядом божекакмнеужепохуй. — Есть мысли? Есть. Пожалуй, больше, чем Злобину хочется. Роятся, словно пчёлы, сожравшие лицо одной из блядей. Мысли о дымящейся в обветренных губах сигарете, скуренной на двоих. О тайных признаниях на скрипучей кровати. О поистине братской, или отцовской, или дружеской заботе. О призвании, об алтаре, на который он положил всё. Только бы хватило. Боже, пусть ему хватит. Попробуй прочитай их, тупая ты пизда, отвечает Злобин воображаемой Райкиной. — Тело тут дня два, судя по вздутию… сквер закрытый, людей нет, да и не воняет особо. Погода-то холодная. — Ваня ёжится, запахивая плотнее воротник и убирая блокнот в карман. — Почему просто шею свернул? Торопится? Боится, что найдут? И кто это, блядь, вообще сделал? Половина передохла, у половины алиби. Райкина явно нервничает, хоть и старается не показывать. Давай-давай. Спляши для меня чечётку, сука. Он тоже спляшет. Будет танго на бис. Злобин действительно торопится, но не боится. Он сжимает сквозь пальто в другом кармане нож — бесценный билет в светлое будущее. — Подельник, наверное, — нагло слетает с губ. Резкий порыв ветра швыряет ворох листьев в воздух, и один застревает в волосах Злобина. Тот вытаскивает его из вечно непослушной копны, вглядывается в желтизну прожилок, улыбается ей. Райкина отходит к одному из криминалистов. Пора идти. Убедившись, что его хорошо видно, Злобин отчаливает в сторону заброшенного дома с едва различимым счаподождитеяпроверю. Грязные разводы на старых, поношенных ботинках бросаются в глаза, пока он методично спускается в неглубокий овражек и затем поднимается к расписанным скабрёзностями стенам. Надо будет почистить — ботинки, не стены. Злобин проводит руками, затянутыми в перчатки, по облезшей штукатурке, прежде чем начать новое восхождение. Над головой выстрелом мелькает птица, слышны неразборчивые голоса оперов и криминалистов, в глазах нет-нет и отражаются проблесковые маячки. Синие и красные. Одна радужка красная, другая синяя. Снова чёрные. Он взлетает, пролёт за пролётом, на желанный эшафот. Воняет плесенью, гнилью, застарелой мочой. Сколько у него есть? Пара минут, не больше. На последнем этаже осенний сквозняк задувает в уши. Ваня Злобин вскидывает голову: сквозь провалившуюся крышу хорошо видны звёзды. Это его момент, его грёбаная жизнь, он шёл сюда все двадцать четыре года. Давай не ссы, тварь. Зря, что ли, готовился, книжки читал, углы замерял. Ему понравится. Тебе понравится. Злобин тушит рефлексы, душит инстинкты и резко ударяется затылком о стену: перед взором на мгновение темнеет. Он радуется тёплой крови, стекающей за ворот свитера. В глаза попадает пот, щиплет. Он жмурится и выдирает клок волос, бросает рядом. Боли будто вовсе нет, слишком слабая. Вырывать их Дине при непослушании и то сложнее, особенно когда она ревёт белугой. Ванечка ну пожалуйста ты же любил их Ванюша и я люблю не трогай не ставь на колени они уже синие я устала устала устала Злобин ненавидит женские слёзы. Слабовольный мусор. Но на его слёзы он бы посмотрел. Он бы выцеловал досуха влажные дорожки от глаз до подбородка, выпил до дна, заставил эти потрескавшиеся губы снова и снова изогнуться в улыбке. Как под душем, как у машины, как в провонявшем табаком гостиничном номере, когда бухой в хламину Ваня вымолил у Бокова поцелуй. Злобин достаёт лезвие и секунду глядит в него, словно в зеркало. Ничего не видно. Тёмно-зелёная пелена. Да и зачем что-то видеть. Главное — это угол. Крови нужно много. Но сдохнуть нельзя. И голос бы сохранить. Он бы посмотрел на слёзы Бокова, но выжать из его глаз хоть треклятую каплю, кажется, невозможно. Всё изменится. Это будет на веки вечные. Ваня с идиотской улыбкой вспарывает рукав пальто, выворачивается из него, как змея — из уже ненужной чешуи, и подносит нож к глотке. Сзади, слегка наискось. Не задень ярёмную. Задень. Не задень. Рука поначалу сумасшедше дрожит. Затем он — хирург, мясник — замирает. Мир вокруг немеет, Злобин оглох. Или нет: слышит обеспокоенные голоса и топот, шелест листьев, скрип почти рассыпавшейся в прах калитки. Вряд ли будет больнее оплеухи после поцелуя. Вряд ли будет слаще кожи на боковской груди, на его плечах, на запястьях, слаще хриплой усмешки: «До чего ты меня довёл, Ваня-следователь». Он не задевает.

***

Злобин ненавидит белый цвет. Ему всегда казалось, что он слишком пуст. Слепит, не несёт ничего: ни образа, ни смысла, ни памяти. А всё должно иметь значение. Белизна — пустой холст — пугает до рези в глазах. Вот и наказание за грехи мои, мельтешит в его мыслях. Одели в белую тряпку, напоминающую смирительную рубашку, что сильно забавляет Злобина: тяжело представить менее подходящий ему гардероб. Он проводит пальцем по шее, вокруг которой белая удавка. Кожа под ней зудит, словно там копошатся пчёлы. Пальцы находят край ткани и скользят по шершавому шву. Кажется, скоро надо менять. Ваня сипло кашляет и приподнимается на больничной койке. Скрип вызывает приятные воспоминания, которые нужно холить и лелеять. Ох и натекло крови. Рука чуть дрогнула-таки, даже связки задела. Говорить он может, но голос пока чужой, въедливый, хриплый, будто безумный. Ване нравится. А ему понравится? — Меня Иван зовут, — проверяет он работоспособность, стучит по ржавому микрофону, — а вы Евгений, верно? А как вы Фишера поймали? А как вы Фишера поймали, Евгений? ХА-ХА-ХА. ХА-ХА-ХА-ХА. Будто старик с просмоленными дочерна лёгкими пытается докричаться до Господа Бога через консервную банку. Как же уморительно. Он беззвучно смеётся, зажмурившись. Женя долго будет издеваться. Ну ничего. Разомкнув веки, он видит рядом Дину — бездвижную фигуру с фотокарточки. Слишком ровная осанка, застиранная блузка. В бездонных глазах — бесконечная нежность. Она гладит его по заросшей щетиной щеке и шепчет: — Что он сделал с тобой?.. Солнышко… — Нижние ресницы тяжелеют от слезинок-алмазов. — Я так беспокоилась… Злобин накрывает её ладонь своей и робко поглаживает по тыльной стороне указательным пальцем. Другой рукой показывает на горло и стыдливо улыбается: трудно говорить, мол. Уёбывай отсюда. Хотя нет, постой. В её волосах крупный бант. Видимо, чтобы скрыть проплешины. Её резко становится жаль: зачем он породил это уродство, этот изъян? Непорядок. Он так больше не будет. — Какая красивая причёска, — сипит Злобин и дотрагивается до банта. Он яркий, цветастый, вовсе не белый. Это главное. Дина намертво замирает. — Ходи так чаще. — Правда? Нет, правда? Ты больше не!.. хорошо. Я буду, сколько скажешь. Я тебя люблю, Вань… Слёзы капают на белоснежную простыню. Она чего-то ждёт. Неужели это обязательно. Ладно. Давай сама. Когда Злобин чувствует её на губах, он вспоминает шлюху в фонтане. Наверное, пропихнуть язык в её сгнившую ротовую полость сродни этому ощущению. Или чуть приятнее. Он даже не отвечает, но Дина, отстранившись, выглядит самой счастливой женщиной в мире. Ваня с извиняющимся взглядом снова тычет в своё горло — сорвать бы удавку сорвать сорвать, — и Дина уходит. Злобин с усилием отрывает тело от койки и проходит босиком несколько шагов до окна, вглядывается в больничный двор: хлам, серость, плешивый газон, туловище с бантом на голове выходит за ворота. Ну и скука. Холод от пола пробирает аж до лодыжек, но ему всё равно. Неясно, сколько Ваня стоит в этой позе, когда открывается дверь. Он видит отражение в стекле: оно сразу занимает всю палату. Дико хочется ухмыльнуться, но то же стекло его и сдаст с потрохами. Слишком рано. — Ну, Ванёк, ты и наделал шороху, — зычно басит Боков, подлетая по левую руку и ловко приземляя зад на подоконник. — Жив, цел? — Да, — скрипят Ванины голосовые связки, — только говорить тяжело. — Хах. Ну ты чё. Будто ведро гаек сожрал. — Тычок кулаком в плечо. — Чёрт. Ладно! Не главное. Главное, что не пополам разрубленный. Опознать сможешь? — Смогу. — А с фотороботом помочь? Ну, возьми да приложи меня рожей к стеклу. — Смогу. — Красавчик. Мой пацан. — Женя улыбается во все тридцать два. — Погнали прямо сейчас. Время деньги. Боков соскальзывает обратно, разминает шею, потягивается. Ваня взор не может оторвать от его кадыка, очухивается, разворот к койке — но тут его хватают за плечо. — Вань… дезоле за шухер. За то, что последнее время тебе мозги ебал. Я правда рад, что всё обошлось. Не знаю, как бы я без тебя эту поебень докручивал в помойке вашей. — В глазах Жениных столько искренности. — Просто… а… Он делает шаг и сгребает по-хозяйски Злобина в объятья. Тот чувствует себя мелкой псинкой по кличке Шо. После секундной заминки он следом обхватывает широкую спину в вязаном свитере. Ване досадно: без ткани она ощущалась лучше, текстурнее. Боков зарывается носом в Ванину шею, и повязку обдаёт горячим дыханием. Теперь оно сквозь рану просочится в самую его глотку, в самое нутро. Удавка обернулась спасением. Дышать, говорить его воздухом. Сожрать нахуй с потрохами. Блядь. Мир-дверь-мяч ты, Жень, но я готов. Мало. Как Ване мало. Вцепиться бы губами в рот, вылизать тело сверху донизу, оторвать пряжку ремня с мясом, упав на колени, и обслужить снова так, как они оба хотят. Но нельзя, не сейчас, чуть позже. — А если увидят… — шепчет он, хотя ему глубоко насрать. Он ценит боковскую театральность, его похуизм. Далеко пойдёт. Недаром из Москвы приехал сломать ему жизнь. — Как боевые товарищи лобызаются? Кому какое дело? — отлипнув от него, возражает Женя. — Ты эти моменты цени. Я так-то не такой. Не из этих. Ну, обычно. Ради особенных людей только. Особенных. И лыбится, вышагивая к двери и жестом приглашая за собой. Ваня ценит. Ваня из благодарности готов на четвереньки упасть и поползти за ним, выцеловывая каждый миллиметр, где его подошвы прошли. Хочешь? — Но знаешь шо, — не оборачиваясь говорит у выхода Женя Боков, сверкая белой шеей, — всё же стрёмный голос выходит. Я бы, наверное, рот на замке держал. Не обижайся тока. Злобин вида не подаёт, но внутри словно что-то сдохло. Сомнение стискивает израненное горло стальной хваткой. Тебе же должно понравиться. Должно. Он держит.

***

В этой комнате Ваня Злобин бывал много-много раз. Пыльные полки с уголовными делами, сероватые стены, обшарпанные паркетные доски. Только глупец мог надеяться, что нечто вдохнёт сюда новую жизнь. Злобин — глупец, которому невероятно повезло. Он на ветхом стуле, в наспех накинутом поверх белой футболки пальто, сжимает и разжимает кулаки, пока его слепит экран и оглушает проектор. Сердце разбухло, сидит кровавым куском плоти где-то в больной глотке, а комната — живая, пестрит всеми красками. Щёлк. Овал лица. Когда давным-давно Женя прервал его скромную пантомиму и распластал на капоте, обхватив Ванино лицо горячими сухими ладонями, в память того навеки врезались эти точёные угловатые черты. И иссиня-чёрное небо на фоне. Щёлк. Причёска. Злобин тщетно пытается поправить налипшую на лоб чёлку. Седину на висках у Жени он приметил сразу, но особенно — когда они раздевались в душевой после драки с местным быдлом. Она отливала серебром. Боков давно ушёл, а Ваня, упёршись лбом в ледяной мокрый кафель, представлял, каково уткнуться в поседевший висок следака московской прокуратуры. Щёлк. Глаза, нос и губы. Вымолил. Он вымолил тот поцелуй, ещё и по ебалу получил за наглость и ничтожность, но затем — намного больше. Уёбок ты конченый. Поломал мне все планы, всю жизнь. Я бы мог уже исчезнуть, вы бы накинулись на Кочергу. На этой мысли Злобин моргает. Веки поднять тяжело, они будто налиты свинцом. Ваня улыбается: проектор внезапно выдаёт лицо Бокова. Такое же красивое, чёткое, как и справа. За окном пугает птиц раскат грома, слепит уличных котов молния, разрéзавшая тучи пополам. Он моргает снова. Экран — словно зеркало, заляпанное вековой грязью. Боков ёрничает, скалится, ждёт реакции. В глазах его неприязнь, или Ване кажется? Быть того не может. По окну барабанит ливень, стекает сплошной стеной, барабанит сильнее. Соберись, мудила. Он ведь в голове сотни раз прокручивал этот момент, репетировал — ничего сложного. Лишь бы не это напускное презрение в Женином взгляде. Хорош, Женя, хорош. Эффектно. Он сознаёт, что со стороны выглядит побитым щенком. Непорядок, но для финального аккорда сойдёт. — Это не я! — восклицает Ваня, резко повернувшись к Бокову. — Верю, Ванёк, верю! — откровенно издевается тот. — Только это прелюдия была, родненький. Щас я тебя конкретно выебу. Злобин представляет их в вагоне поезда, сходящего с рельс и летящего в бездну. Сколько можно продолжать этот цирк? Он стойко выслушивает про рой доказательств: куртку, пулю, сектантов. Смотрит на чернильный портрет, ждёт своей партии. Буря снаружи сходит с ума и хочет вырвать с мясом оконные рамы; буря внутри выкручивает напряжение на максимум. — Ну, есть шо сказать присяжным? Злобин успокаивается: Женя его снова юморит. Всё идёт согласно замыслу. Главное — не оступиться, думает он, поднимая сведённые запястья и потрясывая воображаемыми наручниками. — Мы можем проехать этот этап? Ценю артистизм, Жек, но зачем? Мог бы просто спросить. — И глядит на старшего заискивающе, исподлобья. — Не жекай мне, мудила стоеросовый. Будешь теперь Евгением Афанасичем звать, и то тайком. Думал, умный дохуя? От бабушки ушёл, от дедушки ушёл? Встать! — Следователь из прокуратуры Евгений Боков взмывает с кресла, нависает над Ваней, как ястреб — над мышонком, и рявкает: — Оглох, сучара? ВСТАЛ БЫСТРО! ХА-ХА-ХА. ХА-ХА-ХА-ХА. Ну нет, не-е-ет. — Не думал, Жень… я так и хотел, разве ты не понимаешь? — Ваня сопротивляется и, наоборот, вжимается до боли в спинку стула. — Шо хотел? На бутылку? Ну так инициатива ебёт инициатора. Я лично прослежу, чтоб тебя не в дурку отправили, а зэкам на проёб. Жопу поднял, я те третий раз повторяю, последний. У Вани дрожит нижняя губа, сейчас отвалится, отклеится, как у шлюхи из фонтана. Зачем так грубо со мной, зачем переигрываешь?.. — Ну всё, перестань… я ж для тебя это всё… ну, неужели прямо говорить, — Ваня нервно улыбается, он может посчитать все поры на боковском носу, — мы же обсуждали, что нужно быть честнее, помнишь, у тебя? Помнишь? Я… мне было стыдно, но я… вот так думал, чтоб ты сам… для нас… Ванечка протягивает влажную от пота ладонь к Жениной щеке, но она мгновенно отлетает в сторону, обожжённая дочерна. — Клешни при себе держи. — Боков вздёргивает Ваню за шкирку на ноги, словно нашкодившего ребёнка, пинает несчастный стул в сторону, сводит его руки за спиной и наклоняется к уху: — Для нас? По те сразу видно, шо ты ёбнутый, но не тупой же. Любовь себе придумал, да? Бедняга, ты себя в зеркале видел? Вафлёр недоделанный, чмо ёбаное. Жаль, тебя в армии не сгноили. Я таких, как ты, там сразу в чувство приводил. Ну ничё, ты теперь запоёшь… Злобин готов пропустить всё мимо ушей и биться дальше, пока Боков не сжимает до адской боли его запястья и не тянется к карману — за наручниками, видимо. Белая вспышка молнии накладывается на первородный животный инстинкт, взявшийся из ниоткуда. Перед глазами раскалённая добела стена, пустыня. Так это правда. Он хочет мне навредить, сделать больно. Я проебался. Сука. ТВАРЬ. — Нихуя се голосок прорéзался… Злобин так резко садит Бокова пяткой по голени, что тот чуть ослабляет хватку и Ваня вырывается. Отбегает к стене, резко развернувшись и достав из кармана драного пальто тот самый нож. Как же учили? Как меня учили? — Ну и хули встал? — дразнит Боков. — Пристрелить бы тебя, как собаку бешеную, да нельзя. Ну шо, апорт! Хуй сосать! Гав-гав! В красной пелене Злобин несётся против ветра на врага. Метит прямиком в шею — задень не задень задень не, — Боков с кошачьей ловкостью уворачивается, отводит лезвие в сторону и выламывает руку. Боль простреливает всё тело. Из Ваниной глотки вырывается нечеловеческий скрежещущий вой, швы лопаются от напряжения, и удавка окрашивается багровым. Нож с грустным звяк падает на паркет. Злобину тяжело дышать, кровь сочится сквозь марлю и медленно заливает грудь. — Выдохся? — издевается туловище перед ним. Ваня делает жалкий шаг вперёд в попытке вмазать, но оно опережает: раз, два, под дых. Лопается губа, смещается челюсть, взрывается болью солнечное сплетение. Туловище прикладывает его башкой о стол, и Злобину кажется: сейчас она оторвётся от шеи по пунктирной линии, как в поделках из «Мурзилки». Ха. Ха-ха. Ваня мерзкой лужей стекает на пол, выплюнув зуб. Перед ним грязный совковый ботинок, штанина, а ещё выше и человек, наверное. Ваня думает: не может так быть. Он думает: он сам виноват, его опять почти приняли, а он проебался, спугнул, вспылил, долбоёб, сукасукасукаккккк Исправить. Надо всё исправить. Он неуклюже доползает до ботинка, впивается кривыми пальцами в брючину и целует разбитыми в мясо губами шнурок. — Прости… я тебя люблю… — хрипит, клокочет, — убивал… прости меня… Это часть игры Бокова. Так нужно. Зачем ему мешать? Сейчас Женя его поднимет, погладит по голове, прижмётся лбом и придумает, как им уехать в Москву. Ваня снизу даже видит его слёзы, как давно хотел. — Надь, алло, Боков у аппарата. Приезжай, — слышит Ваня Злобин издалека, — тут у нас подозреваемый, мать его. Не, не спеши. Он будет ждать. Он ждёт.