Имя

Скрипнули ржавые ворота. Боков никогда не любил командировки. По большому счету из-за того, что разлуки с Марусей ему давались тяжелее, чем он сам того хотел. И к Москве Евгений, наверное, до сих пор не привык, но после смерти жены духу не хватало вернуться в Ростов. Рабочая поездка в Курортный была первой, воспринятой равнодушно. Очередной порыв ноябрьского ветра всколыхнул сухие ветви деревьев. Она удивила на первой же встрече. В ней не было тех наивности и лишнего инфантилизма, кои были присущи женщинам из его окружения. Боков в принципе к женщинам на столь высоких должностях относился со скепсисом. Она по каким-то неведомым на тот момент причинам сразу вызвала у него уважение, какого не заслужил даже Козырев за все то время, что они с Женей были знакомы. Он вслушивался в каждую фразу, следил за уверенными движениями. Она вызывала интерес. Ее хотелось понять. Разгадать. Люди такими стойкими сами по себе не становятся, и Евгений знал это не по наслышке. Тучи сгущались быстрее, чем он ожидал, но перспектива вымокнуть до нитки под проливным дождем сейчас не вызывала ровным счётом никаких эмоций. Боков видел в ней себя. В каждом тяжёлом вздохе, в каждом колком ругательстве, в крепко сжатых кулаках и в пустоте карих глаз. Именно это и мешало ему набраться смелости и всё-таки хоть немного, но сблизиться. Он знал, что будет лишним. Она сильная, она справится сама. Ей нужно пространство, и он, такой упертый, иногда излишне грубый, не стал бы для нее надежной опорой. В памяти свежи были дни, когда коллеги выводили одним лишь присутствием. Женя хотел — правда хотел — узнать больше. Поддержать хотя бы дежурной фразой, прекрасно понимая, что ценность ее равна нулю. Она была неприступной крепостью, тщательно охраняемой, той, к которой даже свои приближались с опаской, и он не испугался бы перспективы быть расстрелянным на месте, если бы это не значило никогда больше не ощутить на себе ее строгий взгляд. Рука крепче сжала искусственные цветы. С Любой все было не так. С ней было легче. Ее проблемы Бокову казались сущей мелочью. Он их решить мог парой уверенных фраз и не менее уверенных ударов. В ее глазах он надежный, опытный (несмотря на небольшую разницу в возрасте). Именно Любовь в Жене увидела то крепкое плечо, каким он хотел стать для той, которая из раза в раз холодом обжигала невыносимо больно. Он Любу гордо представлял всем своей девушкой, да только сам к ней не испытывал ничего, кроме жалости. Щелкнула зажигалка. Та встреча в баре перевернула все с ног на голову. Она тогда ему открылась необычайно уязвимой. Боков впервые почувствовал укол вины за слова, необдуманно брошенные после визита Козырева. Прощения просить не стал. Не время. Сердце кровью обливалось от осознания, сколько всего разом оказалось взвалено на хрупкие женские плечи. Она и сама не ожидала, что решится излить ему душу. Она не любила чужие разумы забивать своими проблемами. Но тогда ей было спокойно. Она на мгновение почувствовала себя понятой. Лишь сейчас Боков, ранее воспринимаемый исключительно фигурой надоедливой, показался роднее всех. А он и рад был в кои-то веки оказаться в нужном месте в нужное время. У нее не было времени в нём разглядеть родственную душу. Она погрязла в пучине собственных переживаний. Дни проносились перед глазами однообразными сгустками опустошенности и душащего чувства несправедливости. Единственным лучиком надежды была Машенька. Ее детские глазки видели слишком много боли. Маше жизненно необходима была любовь, как и женщине, что при первой же возможности бежала в больницу к своему единственному источнику крупиц счастья. Боков остановился. Он слишком четко помнил, как ее глаза уставились в пустоту вечно серого неба. Евгений вряд ли когда-нибудь это забудет. Он долго не осознавал, что ее больше нет. Организовывал похороны, сняв эту тяжелую ношу с едва родившей Саши. Он все делал механически, словно и не знал вовсе эту женщину. Очередная жертва, родственница знакомых, кто угодно, но не она. Он принял ее смерть, лишь когда земля застучала по крышке гроба. У Бокова появилась новая причина не любить командировки. Дождь застучал по сухой земле. Цветы опустились рядом с венком, а позже рядом оказалась и пачка сигарет. Он однажды вскользь вспомнил о Ершовой. Мысль об удочерении вызвала истеричную улыбку и тут же покинула непутевую голову. Нет, она не хотела бы, чтобы Боков воспитывал девочку. Он и сам понимал прекрасно, что никогда не стал бы для нее таким родителем, каким стала бы она. Он сил в себе не найдет после пережитого дарить кому-то искреннюю, чистую любовь. Пообещал ей (но в первую очередь себе) найти Маше хорошую семью. По крайней мере попытаться как-то на это повлиять. Дождь холодными каплями стекал по фотографии в потертой деревянной рамочке. Она даже на ней чересчур серьёзна. Он молчал. Не хотелось белый шум перебивать лишней болтовней. Она в его жизни пробыла непозволительно мало. Он о ней забудет, верно, с заведением нового дела в шумной Москве. Но он уже никогда не станет прежним, каким приехал в Курортный. Что-то надломилось внутри, когда жизнь его родственной души так резко оборвалась. Глаза в последний раз скользнули по табличке на деревянном кресте. Это имя он никогда уже не произнесет с той нежностью, с какой хотел бы.