Погибель обоих сторон

Иногда Даня думал: если бы он тогда, лет в пятнадцать, просто не открыл ту дверь, где Тушенцов сидел на подоконнике с пакетом «Магнита» и жевал сухарики, — всё было бы по-другому. Он бы жил обычную жизнь. Нашёл бы себе девушку из соседнего подъезда, с губами как у моделей из Тик-Тока и чуть скрипучим голосом. Учился бы в своём ПТУ, бухал по пятницам, шутил про сиськи и вообще — не заморачивался. Не копался бы в себе, не страдал, не курил бы до тошноты на балконе в два ночи. Не смотрел бы, как тот целуется с кем-то другим — на вечеринке, где он сам был в той же комнате, только чуть левее. Не задыхался бы от ебучего «я же просто друг», которое никто не говорил, но которое было написано у него на лбу маркером, видимым только ему. Он бы просто жил. Но, блядь, он открыл ту дверь. Сначала всё было как у всех — “йоу, чё как”, “посмотри, какой я мем нашёл”, “пошли на вписку”, “а давай подкурим”. И только потом — начали появляться мелкие детали, которые жрали изнутри. Например, то, как Тушенцов смеётся. Он смеётся не громко, не показательно. Он прикусывает губу, когда ему правда смешно. Даня заметил это один раз — и всё, пиздец. Залип. Потом начал ждать. Начал делать так, чтобы Руслан смеялся. Ему нравилось быть причиной этого. Хоть на секунду. А потом — пошло хуже. Они стали чаще ночевать друг у друга. Часто «просто потому что поздно», «потому что впадлу ехать домой», «потому что у тебя плейлист лучше, чем у меня». Тогда Даня не знал, каково это — лежать на диване рядом с человеком, от которого тебя лихорадит, но при этом — не трогать. Потому что друг. Потому что “своих не ебут”. Потому что “это у тебя в башке тараканы, а он вообще ни при чём”. Когда Руслан в первый раз привёл девушку и не стал выгонять рыжего из комнаты, — он понял: вот оно. так и будет всегда. Ты сидишь в наушниках, делаешь вид, что спишь, и слушаешь, как рядом кто-то целуется. И смеётся. И говорит то, что никогда не говорил тебе. И вроде бы ты не имеешь права ни на что. Но и жить с этим невозможно. Руслан был… не то чтобы злой. Просто он был слепой. Ему вечно казалось, что у Данилы всё заебись. Что он сильный. Что он может вынести. Что он же сам такой — отстранённый, весёлый, лёгкий — значит, его можно не жалеть. Но парень ни разу не сказал, как на самом деле. Ни разу. Даже когда провалился на экзамене, когда у него умерла бабушка, даже когда чуть не подрался с отцом. Он просто шёл к шатену, валился на пол и просил: — Дай пожрать. И они смотрели кино, ели лапшу и делали вид, что всё нормально. А в голове думал: «Скажи.. Ну скажи, что ты что-то чувствуешь. Хоть что-то. Скажи, что тебе не похуй..» Но он никогда не говорил первым. Пока однажды не стало слишком поздно. Или, наоборот, слишком нужно. Как сегодня.

***

Они сидели на балконе. Два идиота, взрослеющих через боль, как будто кто-то проклял их за то, что они умеют чувствовать. Руслан курил. Даня смотрел на него, как на последний огонь в пустом городе. И наконец, не выдержал. — Ты ведь меня не любишь.. правда? Рука дрогнула, осыпав пепел вниз, чуть не выронив саму сигарету. Шатен и бровью не повёл. Сделал вид, будто не расслышал, хрипло отвечая. — Откуда такой вопрос? Секунда, две. Минута молчания. Даня пялился в пол, не зная что ответить. Зря он вообще начал этот разговор.. Уже жалеет. Руки вспотели, а в горле ком, что усложнял такое простое действие, как дышать. Пара попыток и Кашин всё же смог ответить. Он чувствует, как грудь обжигает, будто уже предвидел действие друга; то, как тот тушит сигарету прямо о его грудь с призрительным взглядом. А в нём - одна лишь ненависть и ложь. — Я.. Ну.. Забей,– сглатывает ком в горле, взъерошивая чёлку, что спадала на глаза,– хуйню сморозил. Взгляд в пол устремляет, чувствуя каждой клеткой кожи пронзительный взгляд карий, почти черных, как бездна страха и ненависти, глаз, прожигающих в нём дыру. Делает шаг вперёд, к выходу с балкона.. В голове каша мыслей, где то и дело пробегают оскорбления к его персоне с явным отвращением. — Стой,– коротко, без интонации, будто отрезал. Даня останавливается на полпути к двери. Поворачиваться не хочет — не потому что боится, а потому что если повернется, то не выдержит смотреть на него и снова ничего не услышать. — Чё это за хрень сейчас была? – почти лениво звучит голос Руслана. Тот тушит бычок о косяк старого окна, сквозь щель которого давно продувает. Пепел ссыпается на подоконник. Звук банки, в которую падает окурок, слишком громкий в тишине. — Забей, хуйню ляпнул,– Кашин сглатывает, ладони мокрые, будто их макнули в воду. Щёки горят, словно кто-то только что опустил его лицом в стыд и неловкость. Он не знает, как правильно ответить, чтобы… даже сам не понимает. Чтобы не опозориться? Не порвать остатки странной дружбы? Не остаться в полном одиночестве? — И какой это по счёту раз? — Руслан скрещивает руки на груди, медленно откидываясь плечом на стену. Шершавый бетон царапает лопатки сквозь футболку, но он не двигается. Смотрит прямо. В голосе — сталь, ровная, как лезвие,– И каждый, ебаный, раз всё по одному сценарию. Выдыхает томно, будто себе под нос, отводит взгляд в окно. Рыжий молчит. Только ресницы дрожат — не от слёз, а от напряжения, которое никуда не уходит. Он вслушивается в каждое слово, боится перебить. Боится, что это последнее, что Рус скажет вслух. — Что-то ляпнешь — и съезжаешь; «Да нет, ничего, забудь» и так далее,– руки сжимаются в кулаки до побеления костяшек, желваки ходят ходуном. Не для удара, а для того, чтобы выпустить пар. Эмоции, что давно были спрятаны под маской похуиста,– Я же не забуду. Я, блять, всё помню. Даня медленно повернулся. Лицо напряжённое, взгляд ходит с глаз на руки шатена, опускаясь на пол. Слова звучат будто чужие, незнакомые. — Не думал, что ты.. Блядь, реагировать умеешь. Обычно же тебе похуй. Руслан щурится, теребит цепочку на шее — тонкое движение, как у человека, который не знает, куда деть руки. Что-то там в нём дрожит. Или это просто сквозняк с балкона? — Потому-что, когда мне не похуй — ты уходишь от темы. Как сейчас. — Да потому что ты смотришь на меня, будто я дерьмо, а не твой.. Хотя бы друг. Я же вижу, Руслан. Ты на меня срать хотел, а я.. – сжимает кулаки, сбавляя тон — как всегда ведусь. Каждый раз. Тушенцов смеётся хрипло, совсем не от радости, скорее опустошенно. Будто это единственный способ избавиться от лишних скрытых эмоций. — Только вот знаешь чё, Даня? – оборачивается на него, смотрит. В глазах смесь усталости и холода, что пробирает до костей,– ты мне надоел. — Я.. – начинает он, но бросает. Потому что нет смысла. Лишь смотрит в его глаза, пытаясь прочесть в них хоть что-то человеческое. — Не надо,– обрывает Руслан. – Мы с тобой, видимо, вообще разные книги. Ты там себе сам в голове башни строишь, а я.. Просто живу, как есть. — «Как есть»,– медленно повторяет Кашин,– Это как? Игнорить, когда рядом человек, который... Он замолкает. Взгляд падает. Руки опускаются — как у человека, который сдался. — Забей,– повторяет он уже тише. Но теперь не от страха, а от бессилия. Он разворачивается, делает два быстрых шага — и хлопает дверью. Не со злости. Просто чтобы заглушить себя. Дверь захлопнулась с такой злостью, что стекло в балконной раме дрогнуло. Воздух в комнате стал плотным, как перед грозой — стоял, давил, шевелился, будто в нём что-то осталось несказанным. Руслан не двинулся с места. Он всё ещё опирался плечом о стену, у окна, и взгляд его, хоть и был направлен на пустоту перед собой, будто застрял где-то между прошлым и настоящим. Минуту назад он видел в этих глазах страх. Не трусливый, а тот, что появляется, когда человеку больно, но он боится ещё сильнее — быть отвергнутым. И теперь этот взгляд ушёл вместе с Даней, оставив пустоту, что разъедала грудную клетку изнутри. Он закусил губу, машинально сжав зубами внутренний край щеки, будто пытался вернуть себе контроль. Бесполезно. Там, где раньше была ярость — осталась глухая, мерзкая боль. Та, что делает тебя беспомощным. Сквозняк шевельнул штору, и шатен оттолкнулся от стены, будто его что-то толкнуло изнутри. Резко. Не думая. Кашин шуршал кроссовками у входной двери, спиной к нему. Как будто убегал. Как будто снова пытался исчезнуть. Но Руслан не собирался смотреть ему вслед в этот раз. Не собирался молчать. Не собирался позволять себе быть той ледяной глыбой, которой его привыкли считать. — Стой, — голос вылетел сам, глухой, чуть хриплый. Не угрожающий — обрывающий всё. Парень остановился. Медленно, сдержанно. Не потому что хотел, а потому что тело не послушалось. Он остался спиной, вытянувшись, будто от этого зависело, рухнет ли он прямо здесь, в прихожей. — Серьёзно? — Руслан подошёл ближе. Шаг, второй. Его пальцы скользнули вперёд, сжали локоть парня так, будто готовы были сломать ему руку, лишь бы не ушёл,— Просто уйдёшь? Даня повернул голову лишь наполовину. Глаза не встретились. Они прятались, цеплялись за пол, за стену, за кроссовки. За всё, кроме лица Руслана. — Я не… Я не хочу ссориться, — выдохнул он, почти шёпотом, почти ребёнком. — Не могу. Ты всё равно меня не слышишь. Руслан шагнул вперёд. Он не давил. Он просто оказался рядом. Настолько близко, что Даня резко втянул воздух. Ладони инстинктивно сжались у груди, как будто пытались прикрыться от чего-то гораздо сильнее удара. — А ты, блядь, хоть раз попробовал договорить? — прошипел Руслан, и в голосе его была не злость — усталость. Горькая, вязкая, прилипшая к гортани. — Нет. Ты бросаешь всё на полпути.. Потому что страшно, да? Потому что вдруг я скажу не то? Молчание. Только их дыхание — тяжёлое, сбивчивое, будто оба только что бежали. — Я тебе не враг, Даня, — тише. — И не прохожий. Я был рядом, даже когда сам хотел исчезнуть. А ты всё это время только и делал, что шарахался, будто я монстр. Он прижал ладонь к стене за плечом Кашина, другой сжал ткань худи у горла, притянув к себе ближе. На сантиметры. На удушающий, неловкий, чужой, пугающий сантиметр. — Врёшь. Ты даже не замечал того, что я чувствую, никогда. Даня дёрнулся, губы его подрагивали. В горле всё сдавило.. Хотелось орать, биться, убежать. Но стоял. Не мог. Он смотрел в его глаза — впервые за весь день — и там было всё, что раньше только воображал. — Я заебался, — прошептал он, совсем сломлено. — Я не знаю, как... теперь общаться с тобой. Руслан замер. А потом... медленно выдохнул, и в этом выдохе было всё: злость, непонимание, обида, сожаление. Он оторвался от стены и отступил на полшага. Глаза потускнели, стали чуть мягче, но не менее серьёзными. — Ладно, хорошо,– сжимает стену. Медленно, будто через силу, прижимаясь к плечу его,– ты хочешь знать, что я чувствую, right? Даня не шевелился, боясь спугнуть и нарушить такой редкий момент. Смотрел на его макушку, кивая головой,— хочу. «Скажи, что не похуй. Скажи, что это всё было не зря. Ну пожалуйста...» — Мне... Не похуй. Он отвёл взгляд, будто признание само вырвалось. Голова опущена, плечи напряжены. Долго он стоял, молча, а потом выдохнул почти с усмешкой. — Тогда скажи, что ты ко мне чувствуешь? Напряжённое молчание нарушается только прерывистым дыханием парней.. Руслан подаёт голос. — Давай вместе? От этого одного предложения — начались подкашиваться колени. Кашин провёл рукой по лицу, будто смахивая всю неловкость ситуации, а затем согласился. Раз Руки подрагивают. Два Тело немеет. Три... Ком в горле. — Люблю. Одновременно, почти шёпотом, произнесённое слово разгорело в них ту связь, что они не могли построить эти несколько лет. Шатен поднимает взгляд. Озадаченный, удивлённый, а главное — в этом взгляде есть чувства. Даня переводит взгляд в глаза, словно дыры, но в них, на самой глубине, затаилась маленькая надежда на взаимные чувства. Им не нужно было слов. Губы одновременно потянулись друг к другу, как магниты. «..Мы с тобой, видимо, вообще разные книги..» — противоположности притягиваются. И наконец, спустя долгие годы недопониманий, слёз и утрат — они вместе. Неумелые, молодые, но зато — счастливые...

Никогда не думайте за других. Вам не счесть их мысли, а им — ваши. Поэтому не бойтесь и говорите о чувствах открыто. Даже если сложно, даже если больно. Может, через лет десять, когда вы снова встретитесь со своей первой любовью и она скажет вам – «Знаешь, а ты мне нравилась тогда..» – тогда уже шанса вернуть назад уже не будет.

            

Недосказанность – рушит отношения.