О фотографиях и привычках

      Жан слишком долго пялится — это его самая раздражающая привычка. Амбассадор фразы «сжирать глазами». Умение зависнуть на минуту-две-десять прокачано на максимум. В плече скоро образуется дыра от того, сколько раз в него тыкали пальцем со словами «ты здесь?».       Ему правда трудно не пялиться, когда перед ним сам Кевин Дэй. Иногда над ним. Иногда под. В этом уравнении одно остаётся неизменным — Кевин, мать его drama queen, Дэй, и не важны предлоги.       Сильнее собственной привычки Жана раздражает лишь то, что Кевин Дэй слишком хорошо о ней осведомлён.       Он пьёт кофе, поглядывает зелёными глазищами, прожигая дыру в макушке Жана. Что очень странно — глаза Дэя ассоциировались у него с густым лесом, но никак не с пожаром.       Кевин, мать его drama queen, Дэй умеет быть непредсказуемым в своей импровизации.       — Пялишься, — заключает он, и Жан нехотя переводит взгляд с телефона на лицо. Смеряет взглядом серых глаз, что-то в стиле «мы оба это знаем, и знаем, что знаем это о друг друге», но молчит.       Вместо ответа лишь шум за окном, шелест занавесок, негромкий гул холодильника и настольного вентилятора, который настолько плохо справляется с одной-единственной своей задачей, что Жану хочется отправить его в свободный полёт с балкона и удостовериться, что это действительно вентилятор, а не игрушечный вертолёт на радиоуправлении, пульт от которого Кевин успел где-то посеять.       Либо дело вовсе не в жаре и не в способностях вентилятора-вертолёта, а в чём-то совершенно другом.       В ком-то.       Не зря на экране телефона Жана до сих пор всё та же фотография, всё тот же человек, который стоит прямо перед ним. Различие: вместо идеальной укладки — гнездо, растянутая футболка Жана вместо... ничего.       — Серьёзно? — Жан поворачивает телефон к нему, и Кевин драматично фыркает, будто неделями ранее не прочувствовал всю атмосферу фотосессии, не страдал от жары в студии под светом софитов и вспышек камер и не проклял идею согласиться на всё это прямо в адское пекло.       — На тебе сейчас такие же.       Буднично, сёрбая кофе, будто произнёс универсальный ответ на все вопросы мира, и Жан недоверчиво оттягивает резинку домашних штанов, чтобы с сожалением осознать, что Кевин прав.       — По крайней мере на это не пялится весь мир.       Жан хочет верить, что разговор окончен, но Кевин старательно прячет ухмылку в дурацкой кружке с короной, которую подарил ему Джереми, и едва заметно дёргает бровями — и этого Жану хватает, чтобы понять, что разговор даже не близок к своему завершению.       Жан, конечно, делает вид, что продолжает листать ленту инстаграма. Пару фотографий собак, три лёгких рецепта для всей семьи, очередное бессмысленное видео от недофаната экси, ни разу не державшего в руках клюшку, с критикой игры Нила Джостена, и его палец абсолютно сам листает обратно вверх. Мимо Кевина это движение не проходит, не проходит мимо и остывающий кофе на столе. На этой кухне не остывает лишь Жан — ему жарко от летней духоты и ещё жарче становится, когда на экране смартфона вновь появляется почти голый Кевин. Жан часто наблюдает это вживую, настолько часто, что даже потихоньку начинает верить — это теперь не те давние пубертатные сны, а реальность: не только видимая, но и вполне себе освязаемая. Но одно дело — видеть на фотографиях, другое — видеть на фотографиях и вживую, а совсем третье — видеть вживую, на фотографиях и знать, что фотографии видишь не ты один.       — Почему именно это? — не выдерживает первым Жан       — Calvin Klein, — Кевин пожимает плечами — свято уверен, что всё ещё даёт уникальные ответы, а не создаёт почву для новых вопросов.       — Трусы?       — Это не просто трусы, как ты выразился. Это бренд.       — Трусов.       Кевин не издаёт ни звука, но Жан готов поклясться кружкой с остывающим кофе, клюшкой и этими чёртовыми трусами (в общем, всеми дорогими вещами, что у него есть), что в тишине между гудением холодильника и шумом вентилятора-вертолёта он слышит протяжный вздох разочарования. Вздох разочарования, в котором отчётливо разобрать «мой парень такой дурак, не понимает элементарного» не составит никакого труда. Однако Жан не дурак — это он точно знает, хоть и для понимания простых вещей ему действительно нужно прикладывать усилия.       — В инстаграме можно ещё листать публикации, — язвит вдруг Кевин, и Жан точно убеждается, что если в этом пространстве и есть дурак, то это точно не Жан. Возможно, вентилятор, пыхтящий на последнем издыхании, но точно не Жан.       Жан просто идиот, потакающий своей привычке пялиться. Но если между очередной фотографией очередного завтрака и фотографией Кевина Дэя выбор очевиден, то между фотографиями Кевина Дэя в именитой футболке или с сумкой в руках и Кевина Дэя без всего этого выбор слишком очевиден.       Жана это раздражает, ровно как и раздражает осознание Кевина, какую из фотографий он выбрал объектом для поддержания жизни своей привычки. С другой стороны, в отличие от Жана, Кевин в прошлом пострадал только в районе мозга — его тело идеально, в хорошей спортивной форме: ходячая методичка по правильному питанию и спортивным нагрузкам. Ходячее доказательство, что во флаге ориентации Жана чуть больше голубого, чем ему раньше казалось.       И он всё пялится, всё потакает собственным привычкам и собственным реакциям: как олень на дороге — замереть и не дышать, но взгляд Кевина действительно почти прожигает, и Жан листает публикации дальше.       И везде Кевин, мать его, Дэй больше походит на модель, чем на звезду профессионального спорта — даже и неудивительно, что именно его выбрали амбассодором очередного бренда, о котором знают абсолютно все, кроме Жана.       Только вот сам Жан продолжает пялиться.       Не на фотографии с Кевином в футболках, где взгляд его настолько серьёзен, что Жан невольно сглатывает, не на Кевина перед ним, который, матерясь, чуть не роняет дорогую ему кружку-подарок, а чуть ниже, на покалеченное тело, исполосанное старыми шрамами, словно сеткой. Жан чуть больше него, чуть больше весит, и каждый лишний фунт словно оживает и вырывает куски еды прямо из глотки.       До сих пор. Спустя годы терапии и миллионы слов от Кевина.       «Ты красивый». «Ты мне нравишься». «Хочу быть рядом». «Мне с тобой хорошо и спокойно, потому что ты единственный, кто способен меня понять».       На английском. На французском. Под шум вентилятора и шипения яиц на сковородке. Под одеялом и треск камина, когда по телевизору по третьему кругу крутят «Один дома», под вздрагивания Кевина каждый раз, когда он слышит в фильме собственное имя. На пляже. В постели. В душе. По телефону, когда разделяют сотни миль, и вживую, шёпотом на ухо — как в тех несбыточных мечтах, что внезапно стали осязаемой реальностью.       Но у Жана есть глаза, помимо привычки пялиться есть и привычка сравнивать. Идеального Кевина Дэя, лица брендов, состоящего из вылизанной картинки, кирпичик за кирпичиком выстроенного идеального тела без единого заметного шрама, который нельзя было бы скрыть умелой ретушью, не считая левой ладони (и то — почти собственный бренд)...       И себя.       И это заставляет выключить телефон, а губу дрогнуть.       — Почему именно это? Или это обязательное условие для игры в профессиональной команде, о котором я не знал? — стараясь сохранять непоколебимость, бормочет Жан, направляя все эмоции в отдирание ногтя.       — Не разводи драмы из-за фотосессии.       — Я забыл, что за драмы у нас отвечаешь ты.       — Ты ревнуешь? — вопрос-почти-утверждение бьёт под дых, выбивает воздух, которым, вообще-то, Жан ещё планировал воспользоваться, но отрицать умение Кевина читать его по малейшим движениям мышц лица столь же бессмысленно, глупо и слепо, как отрицать его внешность и существование толпы фанаток. Жан вздыхает, фыркает, и этот звук сливается с шумом умирающего вентилятора единой симфонией.       — Нет, — нагло врёт Жан, но чувствует, что вентилятор становится менее бесполезным.       Или же пожар в глазах Кевина сменяется привычным и родным густым зелёным лесом. Прохладным в летнюю духоту и защищающим ветвями от самого себя.       — Мы же это обсуждали?       В его голосе спокойствие, но в Жане ещё бушует тот забитый пятнадцатилетний мальчишка. И он лелея садит на чашу весов Дэя и небрежно бросает на другую себя. Из-за разницы между ними легко из чаши полететь кубарем вниз, скатиться к нему стремительно и вцепиться почти мёртвой хваткой. Почему-то получить то же взамен — в шёпоте, в нелепой просьбе научить французскому, чтобы друг друга понимали только они и никто больше.       И вопросу Жана «почему я этого достоин?» уже слишком много лет, чтобы вспоминать, когда впервые он возник — будто в подкорке мозга был вшит при рождении и выполз наружу при первом взгляде в зелёные глаза.       — Никуда я не денусь от тебя, тем более из-за комментариев под моей фотографией в трусах, — буднично фыркает Кевин, и меланхоличное настроение Жана вырастает в непреодолимое желание бросить в него вентилятор — а заодно и проверить, не шумящий ли это просто игрушечный вертолёт.       И напомнить о несуществующем пульте управления — на всякий случай.       И напомнить о собственной несуществующей вере в правдивость этих слов. В реальность этих слов. Почти осязаемость этих слов. И Жану самому больно осознавать, что на шкале от «верю-не верю» он всё ещё топчется где-то посередине, ползёт столь медленно, и счёт не на шаги и даже не на дюймы, и собственные выращенные чужими руками демоны упрямо отбрасывают назад.       И даже верить, что яркая звезда Кевин порою топчется также, получается тяжело.       В необходимости бесполезного существования вентилятора Жан всё больше сомневается в тот момент, когда Кевин подходит ближе и кладёт удивительно прохладную для погоды за окном ладонь на его щёку. Дразнит дурацкую привычку, заставляет замирать и давиться собственным дыханием, и Жан вдыхает приятный аромат тела жадно, со всем бушующим подростково-бунтарским, что в нём осталось, чувством собственничества.       — Я уважаю свой выбор.       Шёпотом, вкрадчиво, на французском, словно чтобы все мысли, отчаянно жрущие, по позвоночнику сползли в низ живота, по пути забирая способность контролировать дыхание хоть немного. И Кевин, мать его, Дэй знает об этом умении, ровно как и знает о привычке Жана пялиться на него во все удобные и неудобные случаи, и знает, что об этом знает Жан.       — Выбор фотографироваться в трусах тоже уважаешь? — язвительно ворчит Моро, скорее, для баланса вселенной, нежели из марсельской грубости.       — Я думал, тебе понравится.       И битву их взглядов Жан не выдерживает: отводит глаза первым, не в силах плутать по лесу и не заблудиться в его завораживающей сознание спутанности и тепле. Рдеет, фыркает, но к прохладной ладони едва заметно ластится — исключительно из-за жары, что залетает в окна вместе с порывами ветра.       — Без фотошопа лучше.       — Вживую?       — Вживую, — тихо говорит Жан и окончательно плавится от оставленного в кудрявых волосах поцелуя, позволяя себе сделать неловкий шаг в сторону «верю»...       ...И судорожно соображая, в какую запароленную папку в галерее телефона спрятать новый скриншот из инстаграма...