Баловство

Знаешь, что я делала, когда тебя не было?

Встречалась со своим бывшим любовником

Он обещал мне показать свою новую квартиру

И дать опробовать в ней подоконники

И я надела свои перчатки красные

Хотя он умолял меня о чулках

Ты знаешь, милый

Ты знаешь, милый

Знаешь, что я делала, когда тебя не было?

Знаешь, что я

Обе Две — Милый

Ангелина не спит. Спать ей, как ни странно, не хочется, даже если день был длинный, плотный и выматывающий, даже если Илья рядом сопит, свернувшись калачиком, как мальчишка, которому впервые разрешили остаться, — не трогай, не буди, пусть выспится. Она лежит на спине, открыв глаза в темноту, и слушает, как гудит кондиционер, как по потолку ползет свет от рекламы за окном, и думает не о нем, а о себе, о том, как глупо все может сложиться, если кто-то поднимет шум, и как глупо сложилось уже — потому что, по всем законам мира, она не должна была его впустить. Нет, конечно, контракт с ТНТ трахать ведущих не запрещает, но ей и пересудов о них с Левиным достаточно, она бы даже сказала, что заебали они ее до зубовного скрежета, ведь и дня не проходило, чтобы какая-нибудь баламошка не приперлась к ней в личку с вопросами “а вы встречаетесь?” или какой-нибудь похожей хренью. А то, что уехали они вместе, и на ужине не появились, уж точно кто-то да заметил, и завтра в аэропорту будут бросать на нее многозначительные взгляды, мол, ну ты, бабонька, даешь, заарканила молоденького, есть еще порох в пороховницах. Надо ж было так вляпаться, по самые брови. Обвела иллюзиониста вокруг пальца. Ну и кто тут теперь фокусник, Илюша? Она прикрывает глаза, собственным мыслям улыбаясь, и сознание понемножку пустеет, отпуская ее в царство Морфея, разрешая уплыть и не думать о том, что будет завтра. Но Вселенная, как водится, та еще стерва, и расплаты потребует за содеянное сполна, поэтому она даже задремать не успевает, как слышит, что кто-то дергает за дверную ручку, да с такой яростью, словно снаружи пожар и землетрясение, не меньше. Дверь сотрясается от мощных ударов и она подскакивает с кровати, на Илью оглядываясь — не проснулся ли? Нет, спит, как убитый, даже бровью не повел, а кто-то снаружи все колотит кулаками и, судя по звукам, даже пытается дверь несчастную плечом вынести. — Какая тварь… — цедит Ангелина сквозь зубы, сдергивает с вешалки гостиничный халат и наспех укутывается в него, прикрывая наготу — кто б там ни был, незваного гостя смущать ей не хотелось. Замок щелкает неприлично громко и она морщится, надеясь, что птенчик ее пойманный не услышит и не проснется — незачем кому-то видеть, что он здесь. Ангелина приоткрывает дверь, выглядывает в коридор с выражением лица “убью, сука” и врезается этим самым взглядом в фигуру, которую хотела бы ни дня в своей жизни больше не видеть. Отдала бы за такое все, что попросили бы, да не просит никто, как назло, только продолжают строчить сценарии под них двоих. Левин. — О, Ангел, — ухмыляется тот, покачиваясь, и колдовка морщится от запаха перегара, бьющего по мозгам, как кувалда. — А ты че в моем номере делаешь? — Левин, блять, — шипит она и хищно скалится да глазищами сверкает. — Это мой номер, алкаш ты переебанный. Свали отсюда. Не уходит, собака, только лыбится, сжимая в руке пустую бутылку вискаря, и смотрит на нее своими злоебуче-пьяными глазами, в которые хочется плюнуть, да так смачно, чтоб захлебнулся, тварина такая. — Ну ты и сука, Изосимова, — выплевывает он заплетающимся спьяну языком и пожирает ее взглядом, от которого ей потом точно захочется залезть в душ и тереть кожу мочалкой, пока саднить не начнет. — Все сказал? — устало спрашивает Ангелина, нацепив на себя самое равнодушное выражение, на какое только способна в этой идиотской ситуации. — Не все, — бормочет Макс и цепляется рукой за такой спасительный косяк двери, стараясь держаться ровнее. — Тебя ж на ужине-то не было или мне показалось? — Показалось. Пойди перекрестись, — злится она и пытается захлопнуть дверь, но не тут-то было, он лезет в проем с упорством маленького бульдозера, блокируя ей все пути к отступлению — ни вперед, ни назад. — Сама ты перекрестись, — хохочет он и давит, давит на нее своим телом, своим запахом и тщетно пытается пролезть в ту небольшую щель, что она держит одним только упорством скрыть от чужих глаз человека, что спокойно спит в ее кровати. — А это… а Ларионова я тоже не видал. Ангелина замирает в проеме соляным столпом, женою Лота, и чувствует каплю холодного пота по спине — липкую и противную, но ощущается она водопадом на голову, в котором ты захлебываешься и не можешь вдохнуть. Челюсти ее сжимаются так сильно, что виски простреливает болью, а в череп словно вворачивают ржавый крюк страха, за который Макс теперь может потянуть без каких-либо усилий, чтобы вытащить из ее головы все, что она не хочет показывать. — О! О! О-о-о-о, — он трезвеет прямо на ее глазах с абсолютно торжествующим лицом, с пляшущими в глазах чертенятами и улыбкой, которая не сулит ничего хорошего. — Да ладно? Ты? Его? Ну, даешь! — Максим Николаич, свали подобру-поздорову, — хрипит Ангелина, не оставляя попыток вытолкнуть его за пределы своей тайны, только куда ж ей тягаться с мужиком, да еще и пьяным — сила есть, ума не надо. — Не знаю я, где твой Ларионов, иди у Котова поищи. Одна беда есть у этих двоих — они так хорошо друг друга знают, что обман становится невозможным, нереальным событием, и Макс прекрасно видит, как гуляют желваки на ее челюсти, как она сжимает дверь побелевшими пальцами, и блестит своими блядскими, ведьминскими глазами, которые когда-то его с ума сводили, а сейчас только распаляют желание влезть в то, что она утаивает от него, и вскрыть, как консервный нож банку. С хрустом, звуком и рваными краями. — Мне-то не ври, Геля, — ухмыляется он и протягивает руку, тыча пальцем в едва заметный глазу синячок на шее, заставляя ее отшатнуться от него, как от прокаженного. — А это что, комар укусил? Вот же сученок, — морщится Ангелина от боли, и в голове всплывает картинка, как птенчик ее ненаглядный на секунду вцепился в нее зубами, тут же отпрянув со страхом, словно наказания боялся, а она в тот момент даже не заметила — слишком уж была поглощена процессом. Ответить ей нечего, она вообще боится рот открыть, чтобы не ляпнуть лишнего, а Макс стоит напротив и явно забавляется, наблюдая за ее метаниями. — Охренеть, Изосимова и Ларионов! — восклицает Левин, ухахатываясь, и даже бутылку на пол роняет, совсем этого не заметив. — Ведьма и фокусник, сладкая парочка. Он хоть в курсе, что ты просто играешься? — Ебать тебя не должно! Иди проспись! — Ангелина взрывается в секунду, повышая голос, и тут же зажимает себе рот ладонью, оборачиваясь в тишину комнаты, откуда, впрочем, тут же доносится тихий всхрап, оставляя у нее небольшую надежду на то, что этот фарс останется незамеченным. — Если ты его разбудишь, клянусь, Макс… — Что? Божественный непрогляд на меня наведешь? — Левин уже вовсю ржет, даже не пытаясь вести себя тише, и притопывает ногой в каком-то идиотском восторге. — А что, если… Она знает это “если” и этот взгляд, с которым ему в голову приходит очередная дебильная идея, и мотает головой с отчаянием, с мольбой, с просьбой заткнуться уже наконец и свалить отсюда нахер, а он только улыбается и продолжает наступать на нее, словно это его последний бой. — …если редакторы случайно — ну, вдруг ляпну кому по пьянке — я ж не со зла, оно само, — прознают, где наш фокусник сегодня ночевал? — Не смей, — Ангелина вылетает в коридор, толкая его в грудь обеими руками, и захлопывает за собой дверь, предательски хлопнувшую. — Ты, говна кусок, не посмеешь… — А кто мне помешает? — Макс язвит и смеется, поглядывая на загнанную в угол колдовку, понимая, что в руках его теперь власть над ней и ее будущим. — Или тебе есть что предложить за молчание? Можем договориться по-хорошему. Ангелине хочется зарычать, закричать, глупо запрыгать, топая ногами, и броситься на него с кулаками, но все это только привлечет ненужное ей сейчас внимание и распалит этого придурка еще больше, поэтому она просто стоит, в бешенстве раздувая ноздри, и лихорадочно думает, что сделать, чтобы он просто ушел. Ушел — и все, забыл про нее навсегда, и никогда не возвращался. Осознание невозможности этого желания ее бесит, выкручивая руки, и она только крепче сжимает кулаки, до боли вгоняя ногти в ладони, и спрашивает, опустив глаза: — Что ты хочешь? — Вертолет и миллион долларов, — Левин тот еще паяц и не стесняется этого абсолютно, даром что циферка в паспорте к пятидесяти подходит. — А ты как думаешь, Ангел, чего я хочу? Она до последнего надеялась, что до этого не дойдет, что он посмеется и уйдет к себе отсыпаться, но надежда умерла раньше, чем ожидалось, предав поговорку о себе самой. Стоит ему обмолвиться перед редакторами хоть словом, как в сценарии тут же появится новая ебучая любовная линия, которую будут доить до последнего в попытке поднять рейтинги шоу еще выше, а ей это не нужно. Ей вообще хочется, чтобы ее просто оставили в покое, прекратили всю эту любовную чехарду, и дали спокойно проходить испытания, ну, как той же Райдос, например. Ей же никто не указывает, что говорить, как себя вести, кого любить, а кого ненавидеть. Живет себе спокойненько, ездит на испытания, да оценки высокие собирает, в финал метит. Почему с ней так нельзя? Зачем нужно было залезать мерзкими, заскорузлыми пальцами в старую рану и выворачивать ее наизнанку перед телезрителями, спекулируя этим гноем и дерьмом, которое она тщетно пытается забыть уже который год? — Один раз, — обреченно выговаривает Ангелина, мысленно смиряясь с неизбежным. — Если хоть одна живая душа узнает… — Да не парься, я с живыми не общаюсь, — подмигивает Левин и хватает ее за руку, направляясь в сторону своей комнаты. — А мертвые, сама знаешь, кому попало не расскажут. Она идет за ним и матерится про себя, проклиная все на свете — его, себя, Илью, свою несдержанность и глупость, ну надо же было так по-дурацки попасться, да еще кому! Левину, у которого рыльце не то что в пуху, а уже шерстью поросло. От забора до заката, а все туда же лезет. Если бы редакторов волновали его похождения, она бы на него такой компромат выдала — сезонов на пять хватило бы. Воздух в его комнате спертый, пахнет табаком и алкоголем, и Ангелина скорчивается в отвращении, пока он задергивает шторы и открывает форточку, чтоб хоть немного этот смрад выгнать. — Ты же не любишь его, — вдруг выдает Максим невпопад, но выходит так, что попадает в самое, в эту конкретную минуту, больное. — А тебя я что, любила? — Да. Боль — штука, к которой привыкаешь, когда она тебя не покидает, научаешься с ней жить, игнорируешь, запиваешь социальным обезболивающим — вином или коньяком, да и просто, в конце концов, топишь ее в ком-то другом. Но когда пресловутая боль подходит к тебе, сидящей на кровати в гостиничном халате, подол которого ты сжимаешь до побелевших костяшек, не заметить ее практически невозможно. Может, редакторы Битвы не так уж и глупы, если раздувают их сюжетную линию. Там ведь и правда скрыто столько всего, что можно не то что шоу снимать, но и написать несколько книг с какими-нибудь придурочными названиями типа “Колдовка и бесовод” или “Ангел и Черт”, или как там извращаются издатели в попытках превратить посредственное чтиво в бестселлер? — Посмотри на меня, — просит Левин, присаживаясь рядом с ней, и касается ее руки так нежно, словно не он пару минут назад шантажировал ее, угрожая сдать ее маленькую интрижку редакторам, и выторговал тело в обмен на молчание. Она безропотно поднимает глаза, обращая на него уставший, измотанный взор, и с удивлением отмечает, что пропали из его глаз пляшущие черти, а пришло на их место что-то странное, похожее на тоску или тягу, которую она наблюдала много лет назад, когда они только познакомились и не могли насытиться друг другом. Она бы соврала, если бы сказала, что ее это все не трогает. Трогает, лапает и по щекам хлещет, напоминая о прошлом, в котором не было скандалов, пощечин и делирия, зато была страсть, любовь и желание раствориться друг в друге. Никаких игр, никакого баловства, ни одного из этих одноразовых мальчиков-игрушек, смотрящих на нее с открытым ртом, будто она явление из другого мира, — был только он. Один человек, за которым она и на кладбище, и на капище, и на седьмой круг ада. И этот человек сейчас сидит напротив, держит ее за руку, тянется к губам, и с каждой секундой становится все труднее вспомнить, как она сюда пришла и почему не ушла. Его поцелуи — как прикосновение к расплавленному стеклу, что острыми шипами остывает на губах, стоит ему немного отдалиться, чтобы сделать вдох. Ангелина не отпускает, тянет к себе, падая на спину, и обхватывает обеими руками, без слов показывая, что сдается. Сдается, капитулирует, машет белым флагом. Макса этот контраст только сильнее заводит, он в ней именно это и любит — придет, наорет, обматерит, а потом лежит под ним и похотливо стонет, раздвигая ноги и задыхаясь от вожделения. Ему вообще простушки не нравятся, их подле себя держать можно только ради имиджа, любить ему хочется сильных и сложных, как Ангелина, с которыми каждая встреча, как извержение вулкана, каждая ссора — как Третья мировая. И пусть они давно порознь, он знает, что за нее он душу отдаст, не задумываясь. Правда лишь в том, что нахер его душа никому не сдалась, кроме, может быть, нее одной. Халат на ней хочется разорвать на тысячу и один клочок, и он еле сдерживается, с рыком сдирая с нее эту ненужную, бессмысленную тряпку, обнаруживая под ней восхитительную наготу, на которую он мог бы молиться каждое утро и вечер. Не любит он выточенных и глянцевых, ему нужна живая, жадно-притягательная мягкость, к которой так приятно припасть губами, целуя каждый сантиметр, сжимать и тискать до синяков и кровоподтеков, оставляя метки и заявляя: мое. Он не вспоминает уже, что вытащил ее из постели с другим мужчиной — да какая, к черту, разница, если сейчас она под ним и стонет так чувственно и томно, что башню сносит. Макс сам не замечает, как его рубашка и брюки исчезают, и только потом, найдя царапину на шее, вспомнит, как Ангелина рвала воротничок в бешенстве, пытаясь добраться до его горячей кожи. Церемониться и растягивать прелюдию он не собирается, это не нужно никому из них, он это знает, поэтому просто впивается в ее мягкие губы и резко, с выдохом, входит в нее, чувствуя, как она выгибается, пятками упираясь в его спину. Двум доминантам ужиться вместе так же сложно, как огню с бензином — вспыхнут и сожгут друг друга, не успев понять, кто первым поднес спичку. Но сейчас им нужно не ужиться, а выжить, и это значит, что можно поджигать друг друга, не боясь спалить все дотла. Ангелина бесстыдно стонет, кусая его за шею, и подается навстречу, сходя с ума от этого невозможно правильного ощущения его члена в себе, словно пазл, наконец, сошелся, и картинка оказалась красивой до невозможности. Сколько бы мужчин в ее жизни не было, а такой точности и выверенности, до последнего миллиметра, она ни с кем не переживала. — Скажи, — рычит Макс прямо в ее горячий, приоткрытый рот, и рука его сжимает нежное горло, перекрывая такой нужный кислород. — Скажи, что хочешь. — Хочу, — выдыхает Ангелина еле слышно, запрокидывая голову, что уже начала кружиться от недостатка воздуха, и этот мелкий, предательский прием, который она сама так любит, заставляет кровушку вскипеть и запускает по телу злую, липкую волну непреодолимого желания. — Что ты хочешь, сука? — пальцы передавливают гортань все крепче, и в глазах начинает темнеть от этой грани между “еще чуть-чуть” и “слишком поздно”, а по телу проносится дрожащий ток — от грудной клетки к лопаткам, от живота к кончикам пальцев, в которых уже нет силы сжимать простыню. — Тебя, — сдавленно хрипит она, зажмуриваясь до звездочек в глазах, и забывает обо всем, что было так важно всего несколько часов назад. Не нужна ей больше роль ведьмы, имидж, съемки, мальчики с заискивающими личиками, только его тяжелое тело с запахом пота и табака, и этот низкий голос на ухо, заявляющий свои права на нее без всяких подписей. — Здесь. Сейчас. Всю ночь, пока не сдохну. — Сама напросилась, — скалится Макс и больше не сдерживается. Он, как никто, знает, что быть снизу она любит не меньше, чем сверху, но возвышаться над ним он ей никогда не позволял. Она заигрывала, просила, пыталась взять силой, но он не поддался ни одного, блять, раза. В его парадигме женщина может быть только снизу, и никакие уговоры “поэкспериментировать” на него не действовали. Как вообще можно кайфовать от чего-то, кроме как от скулящего под тобой тела, над которым ты имеешь полную власть? Макс сжимает пышные бедра обеими руками, продолжая бешено вколачиваться в нее, такую послушную, такую мокрую и податливую, созданную только для него. Внутри нее тесно и жарко — огонь и бархат, которые сжимают его с такой жадностью и неистовством, что хочется забить на все и просто кончить, улетая в свой собственный, отделенный от этого мира, космос. Но Макс не эгоист, — дамы вперед — поэтому рука его осторожно проскальзывает между их скользкими, горячими телами, нащупывая центр ее удовольствия, и она впервые стонет так, как он любит — громко и с надрывом, так, что в глотке пересыхает, но она не останавливается и звучит, а он чувствует себя ее личным дирижером. — Вот она ты. Вот такая мне и нужна, — шепчет он ей на ухо хрипло, грязно и безжалостно, не прекращая сладкую пытку. — Умничка. Ангелина и в страшном сне себе представить не могла, что снова окажется с ним в одной постели, да только сон оказался вдруг не ночным кошмаром, а наваждением прямиком из ее темного прошлого, которое она пыталась забыть, а оно само за ней пришло и постучало в дверь. И сейчас, в эту самую секунду, когда ее, наконец, трахают так, как надо — с яростью, рычанием и горячими пальцами на возбужденном клиторе, она может поклясться, что ни о чем не жалеет, и жалеть не будет. Никогда. — Не останавливайся, — молит она, цепляясь за его плечи, и тянет к себе, целуя, как в последний раз, сплетаясь языками, телами и сознаниями, и он слушается этой тихой просьбы, но лишь потому, что она совпадает с его намерением. Макс не хочет, да и не может остановиться — не умеет, не знает как, когда он внутри нее, когда она сжимается и словно вибрирует вокруг его дрожащего, болезненно твердого члена, и тает от его прикосновений, растекаясь покорной лужицей под его руками. Он ускоряется, чувствуя ее скорый финал, и ему становится наплевать на все, кроме ее содрогающегося, отзывчивого тела, да ему даже на себя наплевать, только бы она продолжала петь стонами и выгибаться, обхватывая его шею руками и оставляя яркие следы от укусов на загорелой шее, которые ему придется скрывать идиотским платком перед камерами. Похуй. Пусть делает, что хочет, только не прекращает извиваться под ним яростной змеей, вводя его в полнейший, абсолютный экстаз. Возможно, в этом и заключается ее тихое доминирование над ним — она дает ему то, что он хочет, а сама питается исходящей от него энергией, которой ему одному слишком много, ее надо с кем-то делить. Иначе захлебнешься. Она задыхается и выгибается, словно по телу ее пустили электричество, и он сам, кажется, начинает искрить, но еще рано — сначала довести ее до предела, сжимая такие аппетитные бока, покрывая поцелуями мягкую, манящую грудь с темными горошинами сосков, которые он вбирает в рот и нагло покусывает, выжимая из нее стоны другой, совсем нездешней тональности. Он разгоняет ее голос, как оркестр, дирижируя телом, и она звучит все громче, все выше, до самой верхней ноты, где есть только вибрация, стон, всхлип, и еще чуть-чуть, и треснет мир. Меццо-сопрано, форте, крещендо. Ангелина срывается в оргазм с диким криком, от которого окна звенят, и соседи назавтра точно пожалуются на ресепшене, что в соседнем номере кто-то кого-то убивал всю ночь. Ее не остановишь и не заткнешь, Макс это помнит, поэтому позволяет ей орать и чувствовать, продолжая ласкать свою женщину и двигаться в ней так, словно от этого его жизнь зависит. Он вбивается в нее, сжимает бедра, отрывая их от постели, и сквозь пульсацию, дрожь и смех — да, она смеется, потому что уже не выдерживает, потому что свихнулась от счастья, от страха, от того, что он снова с ней, — он наконец чувствует, как волна накрывает его самого. Он изливается в нее, тяжело, глубоко, до самого дна, и замирает, уткнувшись лицом в ее шею, вдыхающий кожей, кожей же чувствующий, как у нее все еще дрожит живот, как трясутся ноги, как слезы собираются в уголках глаз, а рот расплывается в идиотской, счастливой, полубезумной улыбке. Они еще не пришли в себя, но уже точно знают, что между ними снова что-то случилось. И в следующий раз опять случится. И после — тоже. Хоть убей. — Еще раз увижу этого рядом с тобой — прокляну до седьмого колена, — шепчет он, а она улыбается — шлюхам своим угрожай — и целует его, словно сургучную печать ставит. — А теперь иди и сделай вид, что ничего не было. Но оба знают, что было. И будет.