Мятный персик и новогодняя выпивка

Подготовка к Новому Году проходила как никогда весело. Смазные сонные голоса, яркие выкрики, пугающие до резких подскоков, приход остального народа и озорные улыбки, желающие помочь и поразвлечься еще до самого праздника. Патрик — не любитель таких праздников, но, как избранный староста, ему просто пришлось проработать весь план, общаться с людьми окружающими еще больше, чем нравится, давать поручения и держать себя в руках, лишь бы не вдарить левому почемучке и мученику от своих, конечно же, очень тяжких обязанностей. Но вообще это не было чем-то трудным. Разве что, утомляющим и отбивающим желание праздновать еще больше. И самое гадкое было в том, что совесть не отпускала,держала в ежовых рукавицах, заставляя с утра до ночи контролировать работу ребят и кому-то помогать. Выбирать игрушки со склада, таскать метровые гирлянды, на которых хотелось повеситься из разу в раз, и местные идиоты болезненно падали на тебя со стремянки, облегченно пыхтя страхом тебе в ключицы и перепуганно благодаря. Никакого новогоднего чуда, и Дед Мороз от травм, все-таки, никого спасать не собирался. И это вновь и вновь приходилось делать рогатому-мальчику-на-побегушках, который, как на зло, всю осознанную жизнь в Эдеме подрабатывал быстрой медсестричкой и скорой-помощью-для-тупых-идиотов. Тому рану обработай, того с обморока вытащи, тому кровотечение с носа останови, и под вечер — сил не было никакущих. Лишь гнусное желание закончить эти три дня (дождя) подготовки, и, наконец-таки, отоспаться, встречая Новый год во сне. Ну а что, вы думаете, Морфей не празднует Новый Год? И вот, новогодняя атмосфера, весь Эдем — переполнен хитрыми планами, и на ушах приходится стоять кому? Вы угадали. Рогатому бедолаге, не имеющего возможность взять выходной даже в блядский Новый год. Договоренности, отчаянные попытки вынудить патлатого купить пару бутылок дешевого спирта и алкоголя для бедных и нищих, прогрызающие спиногрызы, услышавшие от старшаков, что высокий розовый дядя раздает угощения, тоже пытали душу, растлевая последние доли спокойствия как Иисуса в его судный день. Последние нервные клетки держались из самых последних сил. И это даже нельзя назвать «заключительные» это именно последние мгновения тихомирия и жизнелюбия. И сигарета ловким броском и игрой пальцев оказывается во рту, не пожамканная от нервных терок подушечками пальцев. Кончик легко воспламеняется, и вместе с облегченным выдохом из тела исчезает и напряженный тремор, и как-то голову задувает табачным дымком, и сразу легче становиться, когда оборачиваешься на парней, охотно поглядывающих на тебя из за угла, и видишь, что они не трогают тебя, осознавая, что во время перекура трогать кого угодно - неуважение. А в случаем с рогатым еще и опасно. Мало ли, об кого будет потушена эта сигарета. Хоть когда-то эти идиоты не так бестолковы и глупы. И второй облегченный выдох выходит уже вместе с дымом. Чужие глаза не видят твоего измотанного вида, и тебя мажет по стенке. Мажет, и ты катишься, как плевок, оседая на грязную землю, чувствуя холодок, спиной облокачиваясь на бетонную стену. В голове мазня, туман, стелющий сознание с каждым новым вдохом сильнее и сильнее. Штаны явно прийдется чистить, а мелкие проборы между хвостатыми шипами вымывать от земли. Но сейчас — это лучшее, что могло бы быть. Тишина, приглушенные возгласы предновогоднего настроения местных уродцев. И, наверняка, это первый его душевный отдых за эти три долгих дня. И пару отломившихся обломков с камня на душе облегчают дыхание. Обычно он не позволял себе идти курить, даже когда ломало, даже когда плохело до нервного срыва и новых ссадин самобичевания, он нужен был им. Они же бестолочи. Необыкновенные. Но вот теперь он нуждался в перекуре больше, чем они в нем когда-либо. —Ну и пиздец. В какое новогоднее чудо, я, блять, должен верить? Облокотившись на острые колени, слабо удерживая сигарету, бурчал мученик, негласно разрешая себе повозмущаться на весь мир и его дерьмовую консистенцию. —Ну это просто нечто…Сука, да это даже, мать вашу, не назвать никак. Трудишься, стараешься, а даже в чуть-ли не единственные выходные за учебный год, тебя мотают как шавку! И чем я, блять, заслужил такое. Сука, идиоты. Все идиоты ебанные, — останавливая свой речевой прорыв и эмоциональное фигурирование, парень глубоко затягивается. Глубже, чем обычно, даже настолько, что с непривычки дым отпускает не ласково, а выкашливая, грубо прогоняя из легких. —Ненавижу это, просто какое-то блядство. И никакой нахуй благодарности. С закрытыми глазами вдыхая еще больше дыму, видимо, раскачивая обьемы своих легких для злого дымочка, Патрик никак не успокоится, хоть и для этого приходится выдыхать, не давая больше жжечь свою трахею, —Фу, заебало всё и вся. Одни ебанаты вокруг, никакой помощи, никакой…- И стоило лишь приоткрыть глаза и поднять уставший взгляд наверх, как рогатый тут же ахнул, широко открывая глаза от удивления и ударяясь затылком об стену, злобно шипя от притупленной боли, —Блять! Саймон! Черт тебя подери, нельзя так делать. Перед носом, близко склонившись к тебе, стоял рыжеволосый парниша, чьи очки слабо отражали инородный свет, и чьи худые ручки крепко держались за собственные колени, удерживая тело и особо при этом не напрягаясь. —Я тебя искал. Весь день тебя не вижу из за этой подготовки. Я, конечно, уже побольше привык к здешнему месту, но, —Немного затуплено делая паузу и растягивая двухбуквенный слог, Саймон, поправляя волосы и глуповато ухмыляясь, продолжает, —Я соскучился. Я совсем тебя не вижу из за окончания семестра, но я вижу как ты нервничаешь. Ушастый паренек умиляюще строит рожицу. И поддаваться под это не хочется, даже зная, что его товарищ — делает это не специально от слова совсем. Он уже верит, что если тот соскучился, то соскучился, и никаких подводных камней у него нет. И что он действительно рад сейчас видеть рогатого, даже в таком странном поведении и обличии. Но сдаваться не хочется. Он же не слабак, в конце-то концов. —Нет. С чего ты взял, что я нервничаю, я ни капельки не нервничаю, это моя обязанность и моя работа так сказать и вообщеяпросто на перекур вышел нуи вообще нуразвеэтиидиотысамибы справилисьданетконечнонакогоянадеюсь поэтому я НьенервнИчаюнеттыНеПподу..-Скорость слов накалялась, и язык уже начинало ссаднить, воздуха не хватать, и тогда уж жалеющая улыбка стала более очевидной, и очевиднее был и факт того, что тебя не осуждают, а ждут от тебя правды, миловидно наклонив голову к плечу. Да, Саймон какой-то волшебник. И стыдно становилось тут же, вот прям в моменте. Он не только перенервничал, не только скрыл свою усталость и ее последствия, не только избежал любого общения, но и сейчас, нагло наврал, совсем уж позабывши, что Саймон не враг и не соперник, а твой возлюбленный и ценный, самый нежный, что достоин и доверия, и ласки, и любви, а не хладнокровия и избегания. Надо исправляться. Что там, обычно, делают, чтобы прощение получить? —Ладно, ты меня раскусил. Но это не значит что я жалкий и слабый, ясно? Все мы люди и имеем право уставать, и вообще… —И вообще не каждый справится с твоими обязанностям. Патрик, да я это слышал от тебя уже сотни раз, не делай из меня и себя дурочка и не оправдывайся, я то все понимаю… Перебивая, добавил рыженький, немного хитро блеская глазами и подавая своему другу руку, лишь бы он встал и не отморозил свою задницу лишний раз. У него и так все через нее идет, как бы сильно он этого не отрицал. Интеллект есть любой, кроме эмоционального — что поделаешь, натура такова. Но он соглашается хотя бы подняться, позволяет себя отряхнуть, сунув в губы почти скуренную сигарету и распятив руки в стороны. Ну действительно второе пришествие Иисуса. Громкие шлепки, небольшой хмык, недовольное мычание, когда по бедру ударили слишком сильно. Относительно сильно. —Эу, ты так скривился, у тебя синяк на бедре? Патрик предпочел молчать, неоднозначно кивнув головой и заправив это все доверительным закрытием глаз, мол, да, чел, ты попал в самую точку, хоть это и было откровенным пиздежом. Хотя, знаете ли, Саймон, отчасти, угадал. На бедре синяк. На синяке порез. Глубокий. Зашитый. Но кровь оттуда все равно сочится яркой росою, невидимо пачкая черные штаны своей пахучей густью. —Ладно, мистер молчун, — Рыжий, особо не стесняясь, немедля притягивает приятеля за галстук, неощутимо-мягко целуя в холодный нос, оставляя на нем бархатистую влагу, немного отдающую жвачкой с мятой и персиком, —Я люблю твою продуктивность, но я не люблю когда ты перетруждаешься и забываешь не только обо всех вокруг, но и обо мне, о себе… Говорит мягче, смягчая вокруг себя даже легкий шелест травы. От неспящего ветра, гоняющего юрких сверчков из убежища в убежище, до еле слышных голосов, что утихли окончательно в моменте. И все оно, будто вмиг, стало тише, менее уловимее. Ни поймать, ни раскусить. И тишина, специально изводя, катилась медленно. Вокруг замирало время, давая подумать над своим нехорошим поведением. **** Наконец-то, Новый год и его напыщенное празднование, но что-то подсознательно не давало уйти с яркого карнавала радости и счастья, как бы ни хотелось, и как бы не придумывалось до этого. Да, хотелось лишь покурить, вдохнуть немного морозного воздуха, а после, просто уйти к себе в норку, зарывшись в одеяло по самую голову и отключившись до бледного утра. Лишь бы отоспаться, насладиться редкой тишиной и покоем. Но, видать, не судьба. Он сидит в угле зала, поздравления — сказаны и выслушаны, все что он хотел, вернее, все что хотели от него слышать, он сказал. И в этом уголке зала было больше кислорода да меньше шума. Перед носом, прямо на столике, что ему по доброй душе принесли, непонятно из каких вразумлений, стоял стакан яблочного сока, немного отдающий странным запахом. Наверное, они решили его отравить. Но праздник портить намеренно не хочется, поэтому он и не пьет, бездушно глядя себе на колени и из разу в раз съеживаясь от неприятной прохлады и влажности. Ужасы шумной толпы и празднования. И в голове крутится лишь одно — тот вечер. Он сидел на ледяном бетоне, зубами сжимая сигарету и стараясь прийти в себя, после ярких огней, что щипали глаза, после шумных детей, тягающие тебя за рога, после двух часов несладкого сна, да степени раздражимости, достигшей до ста. И это было трудно. Он не сорвался на Саймона, нет, вовсе нет. Но из за своих нервных привычек, он увиливал и избегал, боялся, вернулся в то состояния, когда нужно бежать и прятаться, лишь бы не чувствовать себя еще хуже, ведь любая эмоция — приносила вред, а влюбленность — терзала мозг, захламляя черепную коробку розовыми блестками. Саймон тогда целовал нежно и искренне, ласково проводя по бедру кончиками пальцев, и нащупывая влажные липкие пятна, уже не чувствуя, а зная, что от него скрывают больше, чем нужно. Ты стоял тогда как столб, взглядом тупясь в голубые глаза, смотрящие на тебя нежно и жалобно. Но ты — смотрел иначе. Смотрел холодно, разрезая тонкую грань своей неконтролируемой усталостью и желанием остаться в одиночестве. После этого он больше суток не видел Саймона. Наверное, он помогал с украшениями в другом крыле, как Патрик и просил, но уже — праздник, а рыжей макушки, ярких, немного уставших глаз, все еще не видать. И на душе становится по-особенному мерзко. Дурная выпивка до одури сильно привлекает, а слюной наполняется рот, стоит лишь представить липкую жижу на языке. Рука тянется, губы еле успевают коснуться до края пластикового стакана, как и голова закидывается, заставляя влить в себя все 200 за раз, да громко взглотнуть, кашлянуть, и осознать. Господи, никакой это, блять, не сок, и не отрава. И с едкой ухмылкой на тебя поглядывал парень с ярко-синими волосами, сам принесший тебе столик и напиток. В его руках была еле живая бутылка от стойкого виски. И на уме прикидываются цифры. Сколько там процентов спирта?.. По вкусу 50 точно есть, и в голову резко бьет острая боль. Патрик не пьющий. Патрик только что скурил три стойких сигареты, выпил таблетки, а теперь запил это все горящим вискарем? Это звучит ужасно. И очень-очень страшно. Его организм сильный, но никакая нервная система с такой нагрузкой точно не справится. Надо отыскать Саймона. Первая. Первая и самая искренняя мысль, желание, хотение… Он никогда не целовал его сам, никогда сам не обнимал. И вся эта нежность воспринималась лишь как гипноз, не чувство, не любовь и не проявление, а глупая насмешка над влюбленностью, простая ложь и манипуляция во благо. Это бестактно, обманчиво, и осознается сейчас, на тонкой грани страха смерти, что он — подлый глупец, смотрящий через призму своего прошлого опыта так тщательно и внимательно, упуская при этом правду, проплывающую ближе, чем перед носом. Он должен извиниться. Он должен принять. Он должен понять, что это — не шутка. Не издевательство, не глупый маневр, а нечто чистое, святое, негрешное. Оно выше, чем кончик твоих рогов. Оно выше, чем грань твоего хрупкого сознания. Эту планку не постигнуть случайно. —Ги…Гидеон. Синий.! Ты рыжего не видел случаем? — спирт бесцеремонно бьет по адекватности мышления, заставляя подскочить, поморщиться от те’мницы в глазах, да пару раз обернуться, стараясь разувидеть свисающие ушки и слабый блеск тонкой оправы очков. Стараясь услышать знакомый голос, пропитанный пониманием и лаской, надеждой и сомнительным дискомфортом. Гидеон оборачивается, глядит на слабо-стоящего парня с удивлением и четким вопросом, надумывает, вспоминает, и, немного колеблясь, отвечает, заранее ухмыльнувшись и представив приятный стеб. —О, кто это со мной заговорил… —Молчание. Десятисекундная пауза. И глаза указывают на удивление еще больше, чем до этого. Черт не злится. Он мутнеет на глазах, слабеет. Его взгляд падает, а хвост роняется на пол, переставая дергаться даже на кончике. Капля сочувствия появляется даже по отношению к своему вечному врагу. —Ебать мой хуй. Понятия не имею че с тобой, но мучить я тебя больше не буду, Саймон минут десять назад пошел ближе к комнате отдыха, она вродь закрыта, но там рядом тихо и пуфики есть. Может он там? Патрик смотрит благодарно, покачивая одобрительно головой, —Спасибо, я не знаю куда себя деть. Я сильно провинился перед ним. Он должен был пройти мимо, но, это, конечно же, только по идее. Сознание падает в мутную яму, и хочется плакать, позорно осознавая то, насколько хлипким и слабым ты можешь быть. Он не проходит мимо, зато удосуживается приобнять, дрожаще заводя руки за чужую шею, и ощущая запах не только мужского шампуня, но и статного удивления. Да, синий парень действительно хорош, просто врагом стал тебе из принципа — как и ты ему. Он похлопывает тебя по спине, немного неуверенно, но без злобы или неприязни. Скорее, просто недоверчиво. —Ты извини меня. За все. Спасибо. Коротко, по делу. На твои слова благодарно кивают, уже более смело и восприимчиво. И может ты — не улыбаешься. Но, на твое же удивление, слова благодарности были честными и облегчающими тяжелый будень. —Тебе, этот, помощь понадобится, обращайся… И сейчас ты даже удосуживаешься обернуться, одобрительно кивнуть головой, и прижать руку ближе к сердцу. Интересно, это так алкоголь на него влияет, или же просто общая усталость? Но все равно, нельзя было оставить без внимания помощь эдемовского сожителя, и не послушать то, что Саймон — находится где-то в противоположной от тебя стороне. На ватных ногах стоять трудно, а тяжелой головой тяжело и думалось. Глаза слипались, нос не желал дышать едкими запахами и духотой, а во рту сохло как в сахаре. И если он находился сейчас в вечной пустыне, то Саймон — должен был стать свежим Оазисом. Спасет, напоит, накормит, не даст умереть, не жестокостью ответит. И это знание, желание, было сильнее, чем жажда остаться, прилипнуть, сгнить на ровном месте, оставив от себя лишь хрупкие кости и рожки. Алкоголь, по своей коварной сути, не должен был действовать так яро и быстро, но и ты — пьянствовать не желал, глотая алкогольные градусы чуть-ли не впервые в жизни. Наркотики? Имел дело. Сигареты? Давненько прожигают твои легкие. Но алкоголь — нечто более отвратительное, что пить не хотелось даже принципиально с самых малых лет. Да и потому, что ты уже не первый месяц сидишь на мозгоправных таблетках, с яркой пометкой в инструкции «не смешивать с алкоголем!!!». Тебе этот вкус знаком лишь по наслышкам, по дурному запаху спирта, и по тому, как стереотипно жжет в горле, как стереотипно отравляет желудок. Это хуже, это больнее, бесполезнее, опаснее. Самое нездравое, глупое, чем можно себя травить. А еще учитывая особенность твоего рациона — эта мыслью поощряется еще сильнее. Какой же кошмар. Мутит не забавно. Мутит так — что первое, о чем ты удосуживаешься подумать, так это о том, что хочется умереть в руках у своего друга, растаять, вытечь через скромные пробелы в пальцах, запачкать опрятную одежду своей смертью, пятнами впитываясь в каждую ниточку, да невидимо крича — теперь я навсегда с тобой. Ты от меня не избавишься даже стиральным порошком. Смешно звучит, правда? А в его голове это ощущается как нечто гениальное, и правильно, такое придумается лишь под горячей дозой паленного виски. Но думается то, до смешного по-искренне. И растаявшему рассудку ничего не остается, кроме как идти на поводу у собственной глупости: невнятно простанывая, волочиться по площадке, нервно оборачиваясь, выискивая, выглядывая каждый уголок, да стараясь разнюхать все, что могло бы дать намек на примерное достижение цели. Это так никчемно преувеличено, но сделать что-то другое — ты не в состоянии. Так обстановка решила, так градус повлиял. —Саймон! Саймон!!! — Только и может выхрапеть сгоревшим голосом, лишь примерно замечая рыжую макушку и два опущенных ушка на горизонте. Он находит его, наверное, где-то у приятного лобби, где не очень много людей, что находились там лишь по той же причине, что и Саймон — желание тишины и сомнительной безопасности. Но как только расходится ярким гулом громкий всхлип, крик, ребята из уютного гнезда готовят крылья, неоднозначно поглядывая друг на друга. А на глазах — нечто похожее на хрупкие слезинки. Они не катятся, нет, не могут, такого тебе от природы не дано. Но небольшая часть мозга, отвечающая за эмоциональность и чувства, решила, что сегодняшний день стоит пировать, охватывая всю голову переживанием и страхом. Отчаянием и чувством вины. Отчасти, кажется, что даже чувством любви. Оно совсем крохотное, сокровенное, но сердце бьется быстрее, лишь увидав пару кудрей парниши. Страшно. До жути страшно. Обидно. Может быть, даже больно. Даже хочется признаться в своей слабости, признаться в подозрительном чувстве любви, слабо упасть на колени, ладонями хватаясь за чужие ноги и не отпуская, не давая сделать и шагу назад, держать с особой сильной и желанием. Он больше не хочет отпускать, не хочет больше терять. Но ему ведь было безразлично? Всегда было безразлично. Но причины такой яростной привязанности ты найти не можешь. И факты связать — тоже. Может потому, ты и ненавидел? Почему алкоголь заставил тебя образумиться? Но ты подумаешь об этом потом, обязательно, и обязательно потом. Патрик, будучи не в своем рациональном прайме — страшное существо, которое не только игнорирует других вокруг тебя, но и умудряется проигнорировать свои габариты, видимо, не задумываясь о том, что когда ты — 160 ростом с весом дай боже 50, не очень хорошо выдержишь человека, выше тебя на полторы головы и весящий почти в два раза больше тебя. Но это не мешает ему вляпаться, практически на бегу хватаясь за твое теплое тело, внятно не стоя уже на своих двух и неразумно сильно обнимая тебя, до слабого похрустывания спины и тихого полустона. И, Саймон, честно говоря, не то что в шоке — он в тотальном непонимании. Но это не мешает ему слабо ахнуть, да ощутить у себя в груди нечто неприятно-саднящее. Сочувствие, грязное ощущение вины, несвязная тревога к происходящему, нелепая попытка понять, нелепая попытка остаться спокойным. В грудине все рвется, а в голове взрывается, не давая осознать ситуацию полностью. И твои попытки думать прервет нечто, схожее на хрипящие трубы. Но это не трубы, это сломанный голос, обращающийся только к тебе. —Саймон, я не хочу умирать, прости меня, за все прости, я вел себя так неправильно, почему ты не остановил меня, я не знаю почему ты не сделал этого, я не знаю почему я себе позволил., — хныканье, скулеж, он захлебывается в собственной антиутопии, он захлебывается в собственной ошибке, в собственном проигрыше перед чувствами. Они не положены другим, но ты и не показал их самому себе. Ты знал, что так будет. Ты сам допустил ошибку, и разрешил себе создать ситуацию. Но Саймон — он не горячится. Он аккуратно придерживает тебя, усаживаясь вместе с тобой на холодный пол, позволяя прижаться чуть сильнее, ощутить на спине трепетные поглаживания, услышать тихое шептание. Хоть и не совсем ясное, но такое родное. Немного дрожащее. И поднять голову, отчаянно взглянуть, постараться что-то сказать…Попытка не удалась, но ты дал понять — что ты под стойким алкоголем, В моменте, Саймон, с самыми рыжими и очаровательными кудрями, решает, что успокоить тебя просто словами не получится. И мягко просит оставшихся ребят принести холодной, скорее даже ледяной воды. Да. Было очевидно, что бессвязно реветь, горько давясь слезами — было не в стиле вечно серьезного и непоколебимого парня. Из его рта доносились нотки терпкого алкоголя, что еще не успел даже окончательно впитаться в организм. И становится страшно. Не только ведь Патрик знает о том, что он принимает. И его слова о смерти…Но, возможно, это преувеличение. —Патрик, пожалуйста, не беспокойся. Я рядом, слышишь? Слышишь меня, мой голос? Я аккуратно тебя по спине глажу, ощущаешь? Я сейчас здесь, с тобой, не бойся. Саймон говорит совсем нежно, ласково и медленно, внедряя в пьяный мозг слабую атмосферу спокойствия и тепла, что хорошо помогала справиться с окружающим шумом. Ведь сейчас, этот трепетный шепот, был только вашим. Ваш маленький островок, созданный для вас двоих. И здесь безопасно. Сюда никто не сможет попасть кроме вас, по вашему обоюдному желанию. И никакой осуждающий взгляд, никакая я прикованная к вам тишина не помешает. Не помешает крепко сцепить руки в парный замочек, ощупывая холод чужих рук и их тремор. Не помешает поглаживать чужие костяшки кулачков, добавляя к словам физическое успокоение. Рыжий паренек даже снимает очки, еле еле дотягивается до стола чтобы их положить, им хоть теперь он видит совсем смазано, ему это не Мешает. Сейчас главный фокус — рогатый, хвостатый и пьяный ребенок, проснувшийся в 17-летнем парне так не вовремя и так напрасно. К вашему счастью, один из ребят, которому ты доверил принести воду, не испугался, и действительно ее принес, с интересом вглядываясь в парочку друзей и усаживаясь на свое прежнее место. Но это не важно. Абсолютно. Сейчас важно — заставить Патрика глотать не только свои слезы, но и сделать глоток чистой воды. Ты ее торопливо нюхаешь, а после — абсолютно нагло и интимно, поднимаешь на себя чужую заплаканную мордочку, придерживая за подбородок двумя пальцами. —Вот, выпей, пожалуйста. Отблагодарю тебя как. И ведь изначально розоволосому пить не хотелось больше абсолютно, даже не глядя на то, что во рту были зыбкие пески, и не глядя на то, что желудок обязательно надо позже промывать. Саймон придерживает стаканчик с водой, ведь твои руки адски трясутся без чужого тепла, и эта помощь была просто бесценной. Хотелось разреветься еще больше, но от понимания, что такой миленький цветочек, пушистый щеночек, оказался под твоим амбивалентным давлением. Это низко. Недопустимо. Но…Нет. Ты можешь это признать. Не только себе, но и емк. Не на ушко рыжее, а вслух. —Саймон…Я, я не знаю чтобы я без тебя делал, ты так много для меня стараешься, я больше не могу так. Господи, мой рыжий мальчик, прости меня.,,- Он прерывается на всхлипы и вздохи, трепетно замирает, ловя на себе взгляд голубых глазенок, что всем видом показывали заинтересованность хозяина в мысли. Он держит тебя за руки, поглаживая твои корзиночки мягко-мягко, и останавливаясь тогда, когда ты делаешь перерыв. —Саймон, пожалуйста, ты веришь мне? Я никогда больше не оставлю тебя. Я больше никогда не отрекусь. Я всегда буду отдавать тебе больше чем ты мне дал, клянусь. Саймон. Я устал это отрицать. Но…. Пауза. Громкая. Впечатляющая. Остановка сейчас будет не только в монологе, но и в чьей-то грудной клетке. Такая остановка, что называется инфарктом. Ведь он был обеспечен после того, что ты думаешь, надеешься услышать. Саймон любил Патрика. Любил искренне и чисто. И знал это. Но прятался под обычной дружеской тактильностью, целуя лишь в нос и позволяя себе редкие обьятья, в которых ты прижимался грудью к груди, ловя общий ритм дыхания и стараясь на эти пару секунд растаять в чужих руках. Патрик…Он любил. Но показать этого не мог. Полное унижение, тотальное уничтожение, что чести, что достоинства. И ничего не поделаешь. Так научили, так у него принято. Просто горючий спирт прожигал способность внятно думать, позволяя тебе мнимую свободу слова и духа. —Саймон. Я люблю тебя. Больше всех на свете. Невозможно было терпеть, невозможно было остановить себя от этой фразы. И не взять в холодные руки теплые красные щеки тоже было бы беспредельностью. И на этот раз даже была смелость заглянуть в чужие глаза, и увидеть в них ничто иное, как прекрасные искры. В глазах мелькал и блеск. Радуга… И яркая. Яркая настолько, что ты нервно сглатываешь слюну. Яркая взаимность, надежда, что окрыляла все это время, давая время на подумать — жить или не жить, мечтать или забить, думать или любить… Глаза искрятся не просто удивлением, они блистают очевиднейшей радостью, эйфорией, приятной тревожностью, что распространилась на все тело, заставляя краснеть и становится на пару градусов горячее, на пару ярусов отбитее. И улыбка рыженького растягивается на лице с каждым новым этапом понимания. С каждым новым мгновением, осознанием. И даже не ясно, кто тут больше взаимности то радуется? Но сердце сейчас билось сильнее раза в два. Оно начало набирать свой ритм еще тогда, когда на твоих раскрасневшихся щеках уложились две руки. Оно начало вырываться из грудной клетке еще на моменте, когда большие пальцы неосознанно скользили по горячей коже, смахивая с лица маленькие капли пота и волнения. В животе раздуваются волшебные бабочки, напоминающие ласковых фей, что поглаживали твои внутренности, щекоча их и заставляя улыбаться лишь больше и больше. А в голове уже и не туман. Розовая комната. Ты не пробираешься на ощупь, ты не чувствуешь, не угадываешь. Ты видишь. Видишь правду. Розовая комната была совсем как новенькая, хоть и на ее углах осталась прошлая пыль. Но ты уже не сомневаешься. Знаешь, ощущаешь эту любовь правдивой. Взаимной. И теперь ты точно знаешь то, что у твоей души есть место, где тебя ждут. Где тепло, уютно и ласково. Где тебя встретят чужие объятья и льстивые поцелуи, где тебя по приветствуют поглаживанием щек и связыванием пальцев. Где будет пахнуть не таинственно и жутко, а тепло и нежно. —Патрик…Я так рад это слышать. Позволь мне… О господи. Красные губы немного влажны от нервных покусываний, и говорить целостно от сбитого дыхания не получается от слова совсем. Сложно. Но хочется. Патрик учил добиваться всего и идти всегда до конца, даже если в грудной клетке пархает испуг, а в голове пляшет неуверенность. Ладно. Не все так блестяще, как хотелось бы. Ты не можешь договорить, отводишь взгляд, сутулишься еще больше, но духовно собираешь в себе силы. И глядят на тебя. Но не давяще. Не жалостно. С каким-то вопрошающим и понимающим оттенком очей одновременно. Тебя не торопят, а покорно ждут, лишь единоразово шмыгнув носом, а далее — просто замерев, как будто-бы даже не дыша, не моргая. Это дает время. Время определиться — не дать ему осознать, поспешить, совершенно не думая и откидывая мысли сомнения. И ты всегда был на грани того, чтобы это сделать. Но начнешь ты с самого пустякового, с самого малого намека, с единственного, на что ты мог осмелиться и до этого признания. Аккуратно просунешь свои руки, нечаянно касаясь чужой грудины, совсем нежно-нежно, трепетно и взволнованно. Любяще прикоснешься к горящим щекам, обращая на свои касания внимания и чужую обеспокоенность. Задрожишь, неуверенно да с непривычки щупая чужие скулы, улавливая через их небольшую напряженность чужое волнение. Заглянешь в глаза, а в них — капля страха, капля неуверенности, пару капель бодрости и целый океан мягкости, принятия. Красные глаза смотрят на тебя не осуждающе. По-доброму и волшебно, воодушевляюще, осмеляюще… Осмеляюще. Сильно и правдиво сказано. Дешево, но сердито. В твоих теплых пальцах расплывается белоснежное лицо, со слабо-видными шрамами на лице, ощущающиеся подушечками пальцев сильнее, когда ты слабо давишь на лицо. Давишь не просто потому, что тебе этого хочется. И нельзя отрицать, что ты этого не желаешь, просто причина ухватывания за чужую черепушку была чуть более сокровенной. Более чуткой. Более сладкой. И сладость на уме крутилась то ли как мысль, то ли как ожидание. Внутри твоего тела бабочки уже не порхают, не танцуют, но опыляют твои внутренности едкой розовой стружкой да пыльцой. Они бьются об стенки живота, заставляя тебя действовать чуть быстрее, чуть более бессознательно, чуть более смелее… И ты повинуешься. Послушно, покорно позволяя свои глаза засыпать конфетно-медовым порохом, почувствовать сладость обстоятельств на себе каждой фиброй хрупкого тельца, навязчиво перестав видеть вокруг себя кого-либо, что-либо, кроме рогатой смущенной макушки, кроме очаровательных зареванных алых глаз, кроме маленьких дуг на раздутых губах. Это мгновенное осознание, что единственное, что тебя сейчас беспокоит — это грустно-печальная гримаса на лице чортика, припущенные уголки губ, которые обязательно надо поднять, приукрасить, попробовать, прикусить. Скверные мысли лезут в голову уж сильно проницательно поддевая на пошлость. Это знак. Хватить томить, хватит медлить, меньше воды, больше дела. В твоих руках возлюбленное лицо, вы в сантиметрах десяти от кончиков носа друг друга, ближе к кульминации уже некуда, и… … Ты мысленно извиняешься, не совсем искренне, но достаточно для того, чтобы получить неоправданное прощение. Облизываешься, играешь сам с собой в успокаивающие жмурки и ощущаешь, как тебя начинает трясти еще больше, стоило тебе на одну долю секунду приостановиться прямо у чужих губ, и не остановиться, не дать слабину, а сделать так, как желалось больше всего на свете. Вплотную присягнуть к бархатистым и потресканным губам, немного непонятливо вжимаясь и чувствуя, как твой мозг начинает кипеть, а легкие перестают выдерживать такой объем волнения и фееричного переизбытка эмоций. Но чего это стоило… Это стоило того, чтобы почувствовать инициативу. Ощутить на своем носу исчезающий след чужого взора, услышать одобрительный слабый выдох через нос, почувствовать, как израненные и дрожащие руки на твоих щеках обретают во хватке второе дыхание, стараясь приблизить твое лицо еще ближе, чем разрешалось на данный момент. И ты ощущаешь, как твой план исполняется, как чужие губы расплываются в улыбке, как тебя не желают отпускать. С души слетел необыкновенно огромный камень, утащивший за собой следом и волнение о том, что подумают окружающие. Снаружи — кишащая своими идеями и затеями площадка людей, что занимались своими делами и от явного безделия цеплялись за вас вниманием. Цеплялись, потому что сильно близко вы сидели, схватившись друг за друга, сгорбившись, создавая собственное пространство, да плачась друг другу в плечи, мяукая свою душу в ткань и слепо ища понимание на ощупь. Грудная клетка освободилась, позволяя испытать на себе всю прелесть эйфории, восчувствовать легкую дымку дурманящего впечатления от чистейшего вознесения и получения желаемого, освободилась для лепестков расцветающего чувства умиротворения и особой чувствительности. На языке сладость, на лице песчинка немыслимого счастья и желания вплести свою нить судьбы в чужую крашенную прядку. И ведь после разрыва первого поцелуя, на лице ощущается свежее смущение, и не менее свежее ощущение нестандартных ощущений. В глазах Патрика ни капли опьянения. Он смотрит так осознанно. Слишком счастливо. Будто бы желание получить любовь осознанной частью души заставила вытолкнуть спиртовую нагрузку из тела вон. Интересно, такое прозрение действительно может быть? Патрик потом объяснит… Но по нему видно, что ему немного некомфортно. Даже не смотря на спирт. И ты его понимаешь. Ты поднимаешь голову, стараясь ни на кого особо не смотреть, лишь оглядеть степень смотрящих. Чувствуешь то же нарастающее волнение, чувствуешь такое же ощущение дискомфорта и желания быть запертыми в одиночку. Вместе. Без всяких тут. —Саймон. Я скажу тебе все, когда мы будем наедине. Я думаю, нам стоит уединиться. Уйти отсюда. Пожалуйста? Ты киваешь, вжимая в плечи голову, а вертящийся хвост, скачущий во все стороны, приходится насильно успокаивать, отворачивая его вокруг бедра. В глаза никому смотреть не хотелось, и с каждой новой секундой это ощущение лишь прогрессировало. Толпа была шумной и активной, и на вас глядела далеко не вся площадка танцующих, но все равно было далеко не весело, глядеть даже на эти странные переглядывания и слушать отвратительные шепоты. Ты поднимаешь очки, аккуратно взъерошиваешь выбившуюся челку, смотришь куда-то под ноги и стараешься помочь встать и своему товарищу, что от волнения и едкой смеси препаратов покачивался из стороны в сторону. И тут ты замечаешь одного из парней, что стоял к вам подозрительно близко и уж слишком подозрительно близко тянул свои руки к Патрику. Это же его извечный враг, не так ли? И вы его все время не слышали? —Давай я помогу. Ему, видимо, совсем хуево. А вы! Че глаза вывалили! Если для вас это самое интересное за все празднование то сходите и попросите выпивки. Нехуй на чужое счастье слюни пускать. **** —Патрик, тот парень…Почему он нам помог, вы же с ним дрались постоянно, он чуть ли не единственный кто тебя из себя выводит. Почему он так радушен сегодня? Саймон немного струнит нервы, вопросами стараясь вывести тебя из состояния беспросветного аффекта и спасти от шанса заснуть прямо на дороге к комнате. Обычно, после таких признаний ты прыгаешь и сияешь, но сейчас было даже трудно себе представить такую активность , ведь психостимулирующий коктейльчик намного ядренее и сильнее по-своему эффекту. И то что он держится сейчас на ногах — заслуга умения вечно работать и не уставать даже после сна в четыре часа. —Гид? Ну, он, знаешьммм, подсказал мне где ты находишься…Он стебался надо мной но моя кружащаяся голова не смогла сделать ничего лучше, как представиться ввиду жертвы…Забавно. Но он предложил мне помощь. Реально же забавно вышло. Самый лучший вечер, если смотреть объективно. От врага избавился, в любви признался, впервые поцеловался и сейчас идешь с объективом своих воздыханий за ручку в комнату. Может вечер надо докрасить? —Саймон. Поцелуй меня. Еще раз. Здесь никого нет. Резко. Резко он и остановился, начиная бормотать свою кле связанную ляпотень и стараясь нормально собрать пару слов в одно ясное предложение. Знаете ли, ему хочется доказательства чужой любви. И он хочет получить ее так, как позволяет сейчас совесть. Нагло попросить, пальцем тыкнуть в свою губу, дрожащей рукой провести по чужому подбородку, цепляясь пальцем за уголок пухлых губок и подушечкой большого пальца касаясь до чужих зубов. Ты не улыбаешься, но твой резвый хвост показывает твое настроение лучше, чем ты можешь предположить. И, знаете ли, Саймон соглашается. Со своими условиями, правда. Прислоняет к своей щеке вторую руку, покладает на обе руки две свои, вжимая чужие так, как ему заблагоразумится. Становится на носочки, но заставляет Патрика чуть присесть, так как даже так достает не полностью. Но зато чувствует, как к его губам охотно тянутся, немного неловко выдыхая тебе в нос. Все еще немного смущено и неуверенно, все еще сильно неопытно, но так любяще, что даже устав окончательно и бесповоротно, даже понимая, что сейчас ты ляжешь и проспишь целые сутки, ты ощущаешь, как не можешь контролировать свою улыбку, тянущуюся по лицу в таком уверенном удовольствии и торжеству, что сейчас не жалко тратить на нее последние силы. Даже если ты сейчас уснешь прямо на руках хрупкого Саймона, даже если засопишь на старом ковре. Это того стоит, стоило и будет стоить всегда. Ни с чем несравнимый бархат чужих уст и теплое льстливое дыхание, хранящее в себе запах мяты и спелого персика.