Аперитив

— Нас услышат!       Он ловит ртом воздух, запирая ладонью полустон и несдержанную ругань на выдохе. — Так будь тише, Кэй.       Бархатистый голос едва заметно усмехается с не присущим обладателю лукавством, а дыхание танцует в алкогольном шлейфе. Высокое голенище сапог тащат ещё ниже, и беспощадно ловкий язык чертит дорожку по оголëнному бедру. — Дилюк Рагнвиндр, нас ждут люди! — он пытается извернуться, шало смотря в чужие глаза. — Они будут искать нас!       Тело Дилюка — драконья мощь, и спорить с этой силой бесполезно. Кэйа чертыхается в попытке освободиться, но движение прерывают, опрокидывая чëтко и быстро, вжимая собой в поверхность кровати. Мгновение, и вот уже пара горящих глаз равняется с собственными. Голодные. Жгучие.              — Так не будем тянуть, — произносят в самые губы и, противореча сказанному, тянут на самое дно.              Нет, ему не показалось — Дилюк в самом деле выпил. Поцелуи горячат вкусом крепкого алкоголя, терпко проходясь по нежной поверхности языка, и едва жгут печатью на кончике. Они бесповоротно топят в игривом омуте, расслабляя и заставляя забыться, отпустить себя.              Кэйю осыпают драгоценными рубиновыми метками: пламенеющими дорожками вдоль шеи, переходящими на крепкую грудь, чувственными касаниями к ореолам, едва не становящимися укусами, ощутимо сдавливают ребра и плавно опускаются к животу. Он глухо рычит и млеет под натиском ласкающих его тут и там — да будто бы всюду разом — ладоней, и чуть приходит в себя от смены ощущений: под пальцами Рагнвиндра переливаются мелкие змеиные чешуйки, заменяя собой человеческую кожу. Любую попытку отстраниться властно пресекают укусами, едва заметно шипя, не давая прийти в себя.              Слишком поздно. Эта ловушка захлопнулась.              Кэйа смотрит в узкие зрачки напротив, сдаваясь. Он наслаждается в плену поглощающего огня, сплетаясь эмоциями всё глубже и глубже, проникновеннее. В полумраке вид предстается дурманящий: растрепанные медные пряди, растекающиеся патокой средь тёмной ткани одежд, мягкий янтарь, сменяющийся на тлеющий уголь тонущих в поволоке глаз, жгучее вино зацелованых губ и пробегающие тут и там песчинки чернеющей алым чешуи. Кэйа цепляет когтями едва проступающие на чужих скулах зазубрины и не может сдержать улыбки переполняющих чувств — Дилюк увлечен им ничуть не меньше. Пламя топит в себе, утягивая во всё более глубокие поцелуи, и водоворот накатывающих ощущений поглощает их без остатка.       Когтистые пальцы вновь скользят под лоснящуюся ткань, очерчивая бока, и поднимаются выше — Дилюк удивительно сдержан для того, чей взгляд уже давно не выдаёт признаков хоть малейшей осознанности. Вся его сущность — опаляющее властное Пиро. Кэйа ощущает на истерзанной поцелуями груди несколько порванных цепочек. Ткань его блузы смята, местами без пуговиц, но всё ещё, на удивление, при нём. Внезапный укус-предательство, и несдержанный стон смешивается с приглушенным рыком в шею. Цепкие когти скользят вдоль ребер, и глаза округляются в неверии, он ощущает как как по голой ноге хлестко проходят крупные пластины чужого хвоста. Дыхание замирает.       Кэйа так давно не ощущал подобного Дилюка — ходящего по грани, опасного, делающего, а не думающего, дурного. Пиро меняет его, пробуждая в хозяине вспыльчивость, непокорство и разрушительное желание обладать, подчинить себе.       Тяжесть пояса сменяется на жар спустившихся к пояснице ладоней — они прогревают, очерчивая по контуру выступающие чешуйки и едва заметно цокают по ним когтями. Кэйа запрокидывает голову, ловя гортанный рык и укус чуть выше ключиц. К бедру напористо прижимаются, возбужденно потираясь вздыбленным пахом, и настойчивее вдавливают в постель, призывая начать.       Он уверен — его съедят без остатка, поглотят, как делали не раз. Вкус чужой энергии колкий, но такой единящий, терпко расползающийся ядом по всему телу. Она сводит с ума, обволакивая едкой патокой и заполняя собой пустоту, даруя умиротворение.       Поцелуй разрывают резко, будто бы придя в себя, отстраняясь. Дилюк нависает над ним, озаряя полумрак комнаты мерным свечением тела и загнанно дышит, окидывая раскинувшуюся жертву едва проясняющимся янтарным взглядом. — Нравится? — с долей ехидства интересуется Кэйа, приподнимаясь на локтях и крадя один из вдохов, заменяя тот стылым воздухом. — Нравится, — всё так же опьяненно вторят ему полушепотом. — Нравится…       Разгоряченный лоб прикасается к прохладной коже груди, ластясь, словно языки пламени, и студёные пальцы Кэйи мягко зарываются в спутанный рыжий каскад. Он оглаживает едва проступившие рога у основания, вызывая протяжный одобрительный гул и наблюдает за судорожно раскачивающимся в ногах хвостом: увесистым, длинным, усеянным множеством колких зазубрин. Эта полуформа даётся Дилюку чуточку легче, чем ранее, но все ещё вызывает дискомфорт, Кэйа видит: бегающий взгляд, дрожь когтистых пальцев и мерцание тонких чешуек в изгибах тела. Спазм охватывает его, и тяжёлый болезненный выдох покидает чужие лёгкие. — Прекрати, — Кэйа заставляет повалиться на себя, плотно прижимая к груди и перекатывая их на бок, — перестань сдерживать себя, Дилюк Рагнвиндр.       Слова Кэйи — змеиное придыхание. Он игриво шепчет в макушку пакостные, смущающие вещи, проталкивая бедро между сведенных ног и ребячески бодаясь. Тело ловит недосказанность поцелуев вперемешку с объятиями и чужим невнятным бурчанием на выходки. Длинные пальцы играючи добираются коготками до основания хвоста — если не съедят его, то съест он.       Пара движений, и Кэйа нависает над ним. Рубашка, не менее потрепанная, чем его собственная, распахнута, а алые всполохи волос тонут в волнах тёмной сбившейся постельной ткани. Он подобен тонущему солнцу в объятьях бушующих вод, но всё так же старается одарить своим теплом. Самоотверженный глупец.       Нить на смуглом запястье рвется под давлением когтя, и пара цветных бусин опадает на расчерченную продолговатыми шрамами светлую грудь. Та́я под пальцами, они растекаются в витиеватые узоры, прожигаемые взглядом пылких искр. — Каэнрийская магия? — недоумевающе шепчет Дилюк.       Он ловит чужое запястье, стирая один из символов и нарушая опутывающую его вязь.Та медленно затухает, застывая на поверхности кожи. — Хуже, — ухмыляются ему в ответ, — она всецело моя. Пожизненное проклятие — ни антидотов, ни обратных заклинаний. Вас не спасёт даже чудо, господин Дилюк Рагнвиндр.       Всё верно, от обезболивающего вас никто не спасет. Он успевает старательно вычертить завершающий знак, прежде чем мир застилает разводом тысячи золотистых нитей. Алый янтарь прищуривается в усмешке, глядя на него сверху: — Так всё это время на меня готовилось покушение? — Дилюк погружает в рот испачканные в веществе пальцы, тщательно проходясь по ним языком и прикусывая подушечки, рычит. — Дворцовый переворот? — Хуже, — глумится Кэйа, выгибаясь и выпуская из-под спины собственный хвост, далеко не невинно упирается собой в чужой пах. — Уж больно вы мне надоели, господин Рагнвиндр. Это — борьба за территорию, и вы только что её проиграли.       Острый коготь упирается в чужую грудь, не в силах навредить. — Как славно, — Дилюк, поддающийся на провокации — услада для его ушей, — так каэнрийские драконы не только лишь сварливые плуты и жуткие вредины? — он подхватывает Кэйю под бёдра, плотнее прижимаясь и несдержанно потирается. — О, вы забываете то, насколько мы язвительны и ядовиты, — он закусывает губу, старательно скрывая очередной стон. — Этот яд уже на пути к тому, чтобы разрушить ваше сердце…       Голос едва стихает, а пальцы прослеживают тёмные линии, проходящие глубоко под светлой кожей: росчерки на торсе, бегущие мазками вдоль шеи и по рукам — он невольно задумывается, нет ли среди них тех, что нанес когда-то сам.       Кэйа привык видеть тёмные нити вен на себе — это стало неотделимой частью, иллюстрацией внутреннего во внешнем. Взаимодействие с отравленной энергией неизбежно оставляет свои следы, не проходя для носителя бесследно. Он никогда не желал подобного другим — Дилюк не заслуживал чернильных клякс, расходящихся тут и там грязными болезненными всполохами. Пальцы задумчиво очерчивают их кайму на груди, пока ухо не опаляют шёпотом: — К сожалению, ваше покушение сорвано — это сердце уже давно безоговорочно пало.       Щелчок, и Кэйа оказывается в очередной ловушке, не успев зацепиться за сказанное. Крепкие руки не перестают терзать, опасно играя с температурой на внешних пластинах вдоль бёдер. Прислуга неустанно отчитывает их, словно шкодных детей, за подобные шалости: прожженные ковры, мебель и одежда — самое малое из последствий их выходок. Подобных меток можно повстречать не один десяток, и им, признаться, абсолютно не стыдно, хотя некоторых служанок побаиваются даже огромные древние змеи — бесстрашные дамы не прочь пройтись метлой по шипастому хребту за былые когтистые заслуги. Что-то было здесь задолго до появления Кэйи, а что-то расцвело молодой порослью.       Юность… Драконы так наивно далеки и до смешного неопытны в простых человеческих вещах, но оттого лишь более и более жадны до этих знаний. Пылкие поцелуи за углом, горячие, говорящие о многом касания и спонтанная близость — всё это началось так случайно, но Кэйа уверен — Дилюк не сомневался ни в одном из своих поступков. Каждый жест, каждая ласка, каждое слово — он был серьёзен в любом из них.       Даже сейчас эта уверенность передавалась с каждым жарким вздохом, каждым касанием кожей к коже, переходя самому Кэйе. Эта сила не подчиняла и не просила склонить голову, нет — она была по-своему жадной: ревнивой, игривой и требующей быть с ней на равных. Идти рука об руку. Доверять ей, гореть и быть единым целым. Последнее, казалось, Дилюк мог воспринимать слишком буквально, старательно припечатывая его к себе и награждая всё новыми и новыми ласками. Кэйа был с этим не согласен.       Их постель — огромное развороченное гнездо с следами драконьей битвы: откинутые в стороны подушки, подраные одеяла и парящий в воздухе пух. Выпад, резкий удар и промах — Кэйа изворотлив, он уклоняется, перехватывая инициативу, заслуженно получая чужие стоны за свои выходки. Тело Дилюка воистину ненасытно, когда дело доходит до главного — он пламенно отдается, никогда не ощущая себя побежденным и не менее жарко и страстно берёт, плавя сахаром в горячих руках. Кэйа не испытывал такого с кем-то другим. Он не встречал подобных этому яркому мужчине.       Одежда теряется среди вороха неловкой борьбы, покусываний, хлёстких ударов хвостов и чьих-то звонких смешков. Остатки белой блузы продолжают маячить на подтянутом загорелом теле, и на этот свет в полумраке комнаты Дилюк тянется зачарованным мотыльком, сгорая. Оказавшись за его спиной, он ставит Кэйю на колени и, заломив руки, блокирует, прижимая чуть сильнее, слыша побеждённое шипение под собой. Мягкая дымка заволакивает комнату — Кэйа уже давно не сдерживает себя, обдавая родным холодом. — Доволен? — бурчит он , жаля гибкими ударами острого хвоста.       Очевидно — нет.       Дилюк касается поцелуями-лучами загривка, наваливается сильнее, заставляя лечь, и гортанно рычит в ответ, широко размахивает хвостом из стороны в сторону — его движения ощущаются поясницей и колко отдаются в сдерживаемых руках. Затылка касаются ещё раз, потираются подросшими рогами и схватив злополучную рубашку зубами, тянут её с плеч.       Кожа Кэйи — звёздное небо. Так однажды говорит ему сам Рагнвиндр. Он не верит ему, пока одной из ночей, уже будучи в городе, не убеждается в этом самостоятельно: из чистейших зеркал на него смотрят мерцающие путеводные частицы — россыпи переливов между тёмными перекатами кожи. Их раз за разом сцеловывают, объединяют языком в созвездия на поверхности тела, возбуждая.       То, к чему Кэйа относился так равнодушно, оказалось неожиданно ценным для другого. Он в самом деле никогда не задумывался о чистоте и красоте окраса, украшениях или дорогих одеждах — его черты помогали в маскировке, а гибкое тело прекрасно справлялось с погонями и мелкими жертвами. Этого более чем хватало для выживания, но Дилюк показал это с абсолютно другой стороны: широкие ладони будто сами искали контакта с ним, не боясь быть укушенными или ранеными шипами, горячий язык, не стесняясь, проходился по свежим ранам, перебирая чешую и слизывая горчащую тёмную кровь. Кэйа ловил на себе долгие взгляды, настороженно и не понимая, как реагировать на ворочающееся в чужом взгляде Пиро, значительно позже осознал — им восхищались в желании завладеть.       И больше Дилюк не отказывает себе в этом.       Светлая ткань обнажает массивные шипы, едва заметно светящиеся вдоль позвонков. Их не боясь приглаживают, заставляя Кэйю выгнуться, и недолго думая, срывают блузу до локтей, связывая, оставляя под собой племенное ночное полотно в серебрянных переливах тончайших цепочек. Из-за плеча показывается игривая звёздочка-глаз, а собственный хвост завораживающе нетерпеливо бьёт, задевая внутреннюю сторону чужих бёдер. — Ты думаешь усмирить меня подобным образом?       Он дёргает руками на пробу, ощущая нечто… Родное? Дилюк делал это и раньше: брал за запястья в особо нервные моменты, поправлял туго затянутые манжеты на его рукавах и тянул обмотку, раз за разом целуя у самых ладоней. К нему спускаются, даря легкий поцелуй в плечо. — Если и в самом деле сработает, то я могу записать это в личные достижения, верно?       Кэйа фыркает — среди его-то личных достижений он выделил бы “Едва не умер по глупости” и “Едва не погубил свое государство”. Действовал ли Дилюк на инстинктах или же знал наверняка, но это работало. Знакомое ощущение на руках успокаивало. Без той металлической тяжести. Без звона и скрежета. Без пут и принуждения. — Надеюсь, данный пример войдёт в сборник по укрощению строптивых имени меня самого.       Кэйа не видит его лица, но готов поклясться драной бездной — Дилюк ухмыляется. — Я знаю способы лучше.       Он приподнимает его за бедра, поглаживая и помогает упереться коленями в постель. Лицо Кэйи неудобно утыкается, а руки изламываются за спиной сильней.       Он выдыхает, готовясь нагло съязвить, но тут же дёргается, оставаясь надёжно скованным — ощутимый укус приходится прямо на мягкую поверхность бедра. Его хвост властно перехватывают, прижимая к раскаленному плечу, удерживая. У Дилюка намерения хищника. Он оправдывает их, забирая остатки чужого самообладания себе: длинный жаркий язык мажет меж разведённых ягодиц на пробу, касаясь плотного колечка мышц, поддразнивая, и Кэйа едва не стонет от этих ощущений, закусывая простыни под собой. Он чувствует острые когти на тонкой, незащищенной плотными чешуйками коже, крепкие, разгоряченные ладони, и погружающийся в мягкое нутро язык. Его исследуют, деликатно меняя темп, словно стараясь распробовать — от испытывающе медленного, глубокого проникновения, заставляющего выгибаться дугой, до быстрого, дразнящего вход темпа, призывающего поддаться, поймать темп в желании насадиться на язык самостоятельно.       Комната наполняется ритмичными стонами, всхлипами, влажными звуками и мольбами отпустить. Кэйа сдаётся. Он без проблем может освободиться в любой момент, это правда, но выбранный жест говорит о другом — это просьба разыграть партию вместе.Его резко переворачивают на спину, стремительно нависая — Дилюк плотоядно облизывается, ловя едва ли не молящий взгляд под ним, улыбается, оглаживая чужую щёку и даёт понять — не сейчас.       Он опускается поцелуями по телу, ощутимо проходится ладонями вдоль ребер, по бокам, массирует бёдра и заводит его ноги себе на плечи, безостановочно даря опаляющие метки губами. — Господин Рагнвиндр — жуткий собственник, — игриво протягивает Кэйа, запрокидывая голову и закатывая глаза в удовольствии.       Он не видит того взгляда, что медленно пожирает его, но ощущает всем телом, внутренне готовясь к наказанию, нарочно играя с огнём. — Неужели моих усилий недостаточно для Вас, господин Альберих? — Что? — Вы подозрительно разговорчивы.       Язык неумолимо проходится по головке перевозбуждённого члена. Губы накрывают её в поцелуе, начиная любовно посасывать, будоража мелкие чешуйки на теле в подобии мурашек. Кэйа задыхается, выгибаясь сильнее, и сжимает Дилюка бедрами, продолжая ощущать сильную хватку на ягодицах. Его связанные руки ноют, капля по капле отрезвляя разум, но этого критически мало, чтобы сопротивляться накатывающей шаг за шагом эйфории. Этот зверь тщательно выбирает свои пытки. — Дилюк, прошу, — голос загнано срывается, не поддаваясь владельцу, — я не продержусь долго.       Эта фраза становится фатальной: игры прекращаются, переходя в нападение. Дилюк вылизывает, не жалея слюны, и смазывает крепко стоящий член до основания. Горячий рот принимает его на половину, делая пару движений на пробу, и темная головка скользит глубже, раз за разом упираясь в нёбо. Дилюк сосет его так желанно, томно прикрывая глаза и вкушая раз за разом, подобно лучшему лакомству. Возбужденное рычание расходится мурашками по всему телу, пробирая до самых кончиков пальцев. Несколько удачных фрикций, и Кэйа с протяжным стоном изливается в чужой рот, не успев предупредить.       Его глаза зажмурены, и требуется какое-то время, чтобы прийти в себя. Кровь нещадно бьет по вискам, а полумрак комнаты поглощает сбившееся дыхание. Приходится постараться, чтобы сфокусироваться на виновнике своего состояния: Дилюк сидит всё так же неподвижно, едва ли думая отпускать чужие бёдра, и с наслаждением проходится по ним щекой раз за разом, утробно порыкивая от удовольствия. Он обманчиво безучастно глядит на него, упиваясь каждым прикосновением. С каждым глубоким выдохом, с каждым движением языка по поверхности кожи текут призрачные разводы пара. — Наигрался? — едва ли не шипит Кэйа.       Его попытки перевести дыхание тщетны, он уже давно переступил черту самообладания.       Дилюк молча замирает, но говорит куда больше, чем может показаться на первый взгляд: глаза прищурены, внимательно следя в оценивающей манере, отстраненный вид — обманка. Вовлеченность выдаёт предательски раскачивающийся из стороны в сторону гибкий шипастый хвост. — Мне казалось, мы торопимся? — протягивает он.       Дилюк перекидывает сильные ноги на одно плечо, продолжая поглаживать и… усмехается?! Вот наглец!       Кэйа выворачивается перекатом, ловко вставая на колени и обнажив врагу спину, не забывает одарить того колким взглядом. Улыбка? Скорее оскал, и предательское шипение срывается с губ. Провокация? Да! Он ответит на нее сполна.       Тело выгибается в воистину змеиной грации. Он уже давно усвоил правила, ощущая законность территории, на которую так настойчиво был приглашен. Скованные руки не мешают, а скорее прекрасно дополняют картину: спелая кожа и темнеющая в испарине блестящая чешуя, сияние манящих глаз и разметавшиеся, едва прикрывающие тело пряди шелка волос. Где-то там, от загривка и ниже, уходя в шипы позвоночника, золотом растекается метка, напоминающая об их договоре. Кэйа застывает, давая насладиться зрелищем. — Хочешь сказать, тебе хватит этого?       Он ранит, впиваясь остротой взгляда, и получает теплую усмешку в ответ: — Мне никогда не хватит.       Эта картина куда интимнее всего того, что происходило ранее: Дилюк не стесняется, не скрывает перед ним своего тела, застрявшее между формами лоскутами алой чешуи, доверительно показывает мягкую улыбку и обманчивую теплоту своих глаз, готовых поглотить собой, едва потеряешь бдительность.       Он зовёт, приглашая жестом, словно в продолжение танца, но оба знают, что игра не закончена и жертва еще не выбрана окончательно.       Хлесткий росчерк хвоста, и Кэйа в самом деле оказывается рядом с желанным телом. Дилюк дышит пламенно, выдыхая пар едва ли не в чужие губы: — Продолжим?       Мороз игриво кусает его, даря открытой коже незримые прикосновения связанного. — Еще немного, и я был готов ловить господина Рагнвиндра на измене.       Он бы рассмеялся, как привык это делать, но Кэйа теряет себя в завывающем метелями Крио. Его голос — стеклянный звон, а глаза - немигающие льдинки. Холод расползается по комнате волнами, заставляя трещать предметы. — Измена… — Дилюк отводит пару прядей от его лица, нежно оглаживая поверхность прохладной щеки. — Господин Кэйа любит сказки?       Господин Кэйа и в самом деле их любит: опаляющие, застилающие собой разум… — Господин Кэйа любит тебя, — вырывается само собой, не требуя ответа.       Поцелуй-укус остро впивается в алые губы, прохладный язык скользит от подбородка к шее, наслаждаясь чужим жаром, а тело выгибается неподобающе привлекательно и раз за разом уходит от чужих прикосновений. Кэйа распадается на осколки, едва заметно угрожающе шипя, эфемерно заполняя собой всё вокруг. Вместо ощутимой хватки на шее — подарок в виде метки на ключицах. Вместо возбуждающих прикосновений — блуждающий среди двух тел хвост. Он убедительно хорошо компенсирует нехватку рук, проходясь дорожкой поцелуев к подвздошным косточкам, ластится щекою к стоящему члену и лижет головку, удовлетворенно вслушиваясь в протяжный выдох над собой. Нравится, значит? Чужая рука едва на зарывается в темные пряди, но он вновь уходит из-под нее, ловко упираясь коленом противнику в живот.       Немое противостояние и выжидающая битва взглядов. Кэйа вновь действует первым, касаясь чужого соска и слизывает остатки вещества, размазанные в борьбе по чужой груди. Горчит.       Все верно, ведь в составе его собственная кровь.       Он стирает один из символов полностью, быстро вычертив новый, и валит Дилюка на спину — попался. Золотая вязь обрамляет грудь , пока не впитывается под кожу окончательно. — Цепеней, — по-змеиному шепчет Кэйа, занимая позицию сверху.       Обезболивающее, что до этого было прописано, перевоплощается, хватая Рагнвиндра хуже физических оков и погружая с головой в ледяную воду: дыхание сковывает вместе с конечностями, словно забирая с собой стук буйного сердца, но Дилюк точно знает — Кэйа не из тех, кто причинит ему зло.       Мерзлое спокойствие смотрит на него, не шевелясь, оценивая свою работу. Удовлетворившись, приближается, пробуя хладный пот на язык.       Боли не будет. Путы настолько простые, что Кэйа выдыхает ему подсказку: — Расслабься.       Этот обжигающий взгляд — восхитителен: едва присмиревшее, но всё также не покорившееся никому пламя, а рядом — россыпь пылающих волос среди выбеленного холодом поля простыней. Сильные стороны Дилюка приравниваются к слабостям: чем больше сопротивления он даст, тем ощутимее его сожмет невидимым кольцом.       Таким Дилюком хочется обладать: довести до истомы ласками, распределить немного масла по широкой груди и долго настойчиво вбиваться членом, скользя между крепких грудных мышц. Быть с ним можно по-разному: мягко и нежно, едва меняя позиции и долго прижимаясь после, или жгуче-игриво, обнаружив себя далеко не там, где всё было начато. Мысли уводят его в сторону приоткрытых губ, припухших от поцелуев и жаркого рта, в который так приятно погружаться раз за разом, но Кэйа останавливает себя.       Он разворачивается, вновь открывая спину противнику и берется за исполнение того, чего так хотелось ранее: крупная головка ложится на язык, и он оглаживает ее губами, постепенно добавляя слюны и пропуская глубже, дразня приятной щекоткой внутреннюю поверхность рта. С каждым толчком движения наращивают темп, становясь уверенней, а стоны за спиной протяжнее. Треклятая блузка трещит по швам, но, к удивлению Кэйи, не от его усилий — Дилюк вцепляется в нее мертвой хваткой, едва сдерживая движение собственных бедер.       Справился, значит? Понял тонкости пут?       Новой волной удивления Кэйю окатывает от ощущения губ, сомкнувшихся вокруг члена, и раската вибраций глубокого стона — он останавливается, смакуя это, чтобы продолжить в едином ритме, едва заложенном его партнёром.       Рубашка стягивается окончательно, наконец давая ощутить Дилюка сполна. Кэйа жадно сминает его бедра ладонями, принимая в свой рот с куда большим рвением — движения переходят в более сосущие, стимулирующе приятные ощущения для обоих, а тело становится отзывчивее и сговорчивее к чужим касаниям. Дилюк поглощен процессом, но понимает намек, задавая темп: то снижая его в минимум, то наращивая до предела, подводя Кэйю к краю, но не давай переступить, пережимая член у основания — они ещё не закончили.       Тёплые пальцы проскальзывают между ягодиц, и Кэйа не понимает, в какой момент упускает появившееся в их играх масло. Подушечки нежно кружат по припухшему колечку, но не пытаются протолкнуться дальше, приоткрыть его — Дилюк всё ещё не лишен когтей, и Кэйе дурно даже от мысли об этом. Он закатывает глаза, шипя и желая насадиться на пальцы, с усилием подаваясь назад, но ощущает странность. Он привстает, оторвавшись от чужого члена, чтобы неверяще убедиться — его касаются продолговатым предметом, прогретым в руках. — Не думал, что в наших отношения есть место третьему.       Это не доставляет ему дискомфорта, а скорее наоборот, распаляет. Кэйа уже и забыл о странной находке, но теперь искренне доволен, что оставил ее в поясной сумке. Этот Дилюк… Лучше бы Рагнвиндру не знать, откуда у него подобное: библиотеки хранят слишком много тайн. Кэйа не хотел бы стать одной из них. — Если тебе не нравится, просто скажи об этом, хорошо?       Зрительного контакта хватает, чтобы договориться, и Дилюк продолжает изводить его, горячо посасывая член и едва заметно проталкивая в него их новую игрушку, так уверенно скользящую после прошлых ласк. Этого мало. Так мало и так мучительно хорошо. Горячий язык исследует ствол, скользит по поджатым яичкам выше и, огладив натянувшееся колечко, присоединяется к проникшему в анус предмету, заставляя вскрикнуть и выгнуться в стремительном удовольствии. — Дилюк, пожалуйста! — «Пожалуйста» что, Кэйа? Повторить? — Нет, — он едва сбивается, тщательно обдумывая слова — мне недостаточно только этого.       Под хруст мёрзлых простыней Дилюк оставляет метку на чужом бедре, помогая сменить положение. — Тогда сойдёмся в перемирии? — Для тебя — только временное, — шепчет Кэйа, забирая себе маленький пузырек масла.       Они ласкают рты друг друга, игриво соперничают и кусаются. Кэйа пленит кончик чужого языка, посасывая и стонет от учащающейся стимуляции внизу: Дилюк не оставляет его без внимания, продолжая дразнить чувствительный вход, но вынужден прерваться, ощутив отстраняющую его ладонь. — Всё в порядке — успокаивает его Кэйа, — просто чуть помоги мне, хорошо? — Хорошо — ласково шепчут ему в висок.       Дилюк перемещает их ближе к изголовью, располагая среди подушек. Теперь их поза более удобная, и Кэйа не жалеет остатков масла, обхватывая ладонью оба члена разом. Выдержка Дилюка не сходится в голове с порывистостью и страстью его элемента. За это хочется наградить доступным лишь им двоим способом.       Он вновь проникает в чужой рот, сплетая их языки и мягко проходится по кончику чужой печати своей, чувствуя в ответ нарастающую нить за нитью связь. Разум млеет, заставляя ощутить партнёра ещё глубже, ещё сильнее. За этот вечер он нарушил столько негласных правил, что был бы как минимум осужден, но ради этого мужчины готов пересечь их ещё больше. Кэйа проводится кончиками пальцев по чужому лицу, эфемерно ощущая лёгкое касание к своему собственному — связь наполняет его, словно заменяя холодный блеск на чужое тепло, растапливая.       Дилюку требуется время, чтобы понять происходящее — он так далек от всего, что хоть как-то замешано на энергии, но так похвально быстро справляется и берет себя в руки, хотя в буквальном смысле это делает Кэйа, нежно обхватывая чужое лицо ладонями. — Мы можем прервать ее в любой момент, хорошо, огонёк?       Ответ проходится касаниями по губам, сильными ладонями вдоль спины и по острым зубцам. Он цепляет основание хвоста, смакуя расходящиеся ощущения и приставив головку ко входу, пробно толкается. Эффект прошибает обоих. Кэйа несдержанно стонет, закусив губу и болезненно изломив брови, пока Дилюк свыкается, ошалело бегая взглядом в поисках подсказки. Её дают самым прямым способом — толкаются, позволяя погружаться в себя еще и еще. Кэйа откидывается назад, упираясь руками и раскачивается активнее, старательно насаживаясь. Мягкие стенки обволакивают, сжимая сильнее в нежелании выпускать из горячего плена. Стоны нарастают, становятся чаще и честнее, движения резче, и Дилюк не выдерживает, опрокидывая Кэйю на спину, нависая над ним, обхватив под коленями, входит так правильно, задевая столь приятно, до выступающей под языком слюны и запрокинутой головы.       С каждым толчком их эмоции скрепляет сильнее, образовывая нечто новое, невероятное — их природная противоположность отступает, сливаясь в непоколебимую гармонию эмоций и ощущений.       Дилюк рычит, вставая на колени и выпрямляя корпус, приподнимает Кэйю под бедра, продолжая вбиваться в выгибающееся под ним тело. Каждое движение — как заявление прав на своё, на то, что добыл и будет защищать ценою всего. Если драконы и в самом деле охраняют сокровища, то своим он выбрал именно его. Эта строптивая звездочка, спрятанная от чужих глаз в глубинах пещер, больше не останется без внимания, пока он жив. — Дилюк, пожалуйста… — шепчет словно в бреду Кэйа.       Он знает — оба на пределе. Покинув чужое тело, Дилюк припадает ртом ко входу, завершая начатое языком, и гулко стонет, чувствуя ладонь на собственном члене, изливаясь в нее. Ощущения бьются друг о друга, возвращаясь взаимными отголосками, едва ли утихая звуча в унисон.       Их тела сплетаются, влажные не то от пота, не то от реакции элементов. — Так ты серьезно насчёт измены? — шепчет Дилюк, прижимаясь щекой к прохладной коже. Он втягивает ее морозный запах, расслабляясь. — А что, в самом деле поверил? — также тихо усмехаются ему в рыжую макушку. Тела прижимаются ещё плотнее, а ладонь проказливо треплет кудри. — Испугался? — Только за жизни мондштадцев — его голос стихает ещё сильнее, давая слабину, — люди не переживут, если один из нас решит уйти.       Этот тон Кэйа слышал ранее — так звучали мертвые стены с остатками нарисованных звёзд и гулкие пустые коридоры, таящие в себе опасных существ. Так звучало одиночество пустых земель и холод в груди.       Так звучал он сам. — Уйти? — он привстает на локтях, лукаво дразня взглядом — Так просто ты не отделаешься: я потребую официального развода, отсужу южные территории ровно до Драконьей гряды и разорю экономику Мондштадта. Позже захвачу соседние государства, развратив всех лучших вином и отличным отдыхом!       Он устало валится обратно, довольный своей тирадой и чувствует теплоту сдерживаемого смеха от всё ещё лежащего на нем Дилюка. — Уверен, сопротивление Мондштадта будет недолгим: первым падет Варка. Кэйа фыркает, показательно закатывая глаза: — Правда, для этого придется как минимум выловить его с каэнрийских земель. — А как максимум? — нависает над ним Дилюк, по-настоящему заинтересованный явно не этим вопросом. — Не убить при этом. Они не выдерживают, пылко сливаясь в новом поцелуе. Лишь на утро Кэйа узнает об отмененной встрече, пробной партии распитого в кабинете Варки вина и о том, как страшны мондштадские горничные на самом деле.