Тонуть в тебе

      Цинсюань икнул. Хэ Сюань понятия не имел, что можно икать и при этом выглядеть мило. Но Цинсюань выглядит мило, что бы не делал. Уж Хэ Сюань знает: все его фото и видео во всех соцсетях засмотрел до дыр. А пара бокалов вина повышают градус милоты до чистого самогона. Щёки Цинсюаня окрасились очаровательным румянцем, глаза влажно блестели, манили… Манило всё в нём: от кончиков волнистых волос до кончиков пальцев на ногах. Войдя в квартиру, Цинсюань разулся, а Хэ Сюаню в голову не пришло предложить ему тапочки. Теперь он расплачивался за собственную недальновидность. Каждый раз, когда взгляд случайно скользил вниз, внутри поднималась волна… чего-то тёмного. Хэ Сюань, правда, не хотел к этой субстанции прикасаться.       — …В Риме очень красиво, мы всё посмотрели, а потом поехали на море…       Слова лились изо рта Цинсюаня, как вода из фонтана Треви, для Хэ Сюаня его голос звучал равномерным чистым журчанием. Хэ Сюань знал, что после Венеции и Рима был отель на побережье Средиземного моря, знал даже, что в этом отеле подают на завтрак и каких лебедей сворачивают из полотенец. Знал, потому что успел как минимум трижды подрочить на каждую фотку Цинсюаня с пляжа.       — А ты хорошо отдохнул летом? Я видел фото в аккаунте группы…       Этим летом Хэ Сюань действительно впервые в жизни побывал на море. Это не был полноценный отдых, просто выдалось несколько свободных часов между самолётом и концертом. Менеджер сначала не разрешал идти на пляж, но никто его не слушал. Бедняга Цао Цао бегал по песку туда-сюда с вытаращенными глазами, пытаясь проследить, чтобы барабаны и бас-гитара, которые под кайфом попёрлись в воду, не утопли. Хотя в принципе можно отыграть концерт и без них, главное, чтобы Чэн остался жив, ведь это от его голоса текут фанатки. Цао Цао выловил всех из моря, заставил причесаться, выстроил в ряд на красивом фоне и сделал ту самую фотку для соцсети, чтобы фанатки могли развлечься, подсчитывая общее количество кубиков пресса на группу.       — А у тебя есть личный аккаунт на вэйбо?       Цинсюань вытащил телефон, уже готовый «дружиться» с Хэ Сюанем.       — Нет, — без колебаний соврал Хэ Сюань.       На самом деле аккаунт у него был, и не один. С каждого из своих фейков он был подписан на страницы Цинсюаня во всех возможных соцсетях.       — Жаль, — вздохнул Цинсюань, но выражение разочарования ненадолго задержалось на его лице. — Так вот, на море…       Хэ Сюань молча откупорил вторую бутылку вина и хлебнул из горлышка. На море он видел, как у какого-то ребёнка из рук уплыл резиновый круг. Пока мелкий вопил на весь пляж, а мамка его успокаивала, Хэ Сюань следил за ярко-зелёным кругом, ставшим теперь безвольной игрушкой стихии. Волны швыряли его туда-сюда, то едва не выбрасывая на берег, то утягивая на глубину, кидали на камни, топили и позволяли снова всплыть. Сейчас Хэ Сюань чувствовал себя грёбанным резиновым кругом. Море полоскало его, и он не мог найти опору. Но это море не снаружи, а внутри его собственного сердца. Хэ Сюань чувствовал, как ускользает контроль. С каждым глотком вина, с каждой улыбкой Цинсюаня…       — Ты знаешь, что нужно сначала поболтать вино в бокале? Вот так! А уже потом пить. Меня дагэ научил.       При упоминании Ши Уду руки сжались в кулаки. Хэ Сюань не знал, возможно ли раздавить в ладони бутылку вина, но на всякий случай поставил её на стол. «Дагэ то, дагэ сё» постоянно всплывало в разговоре. Злость, обида, все те чувства, которые Хэ Сюань, как он думал, похоронил в своей душе, уродливыми зомби повылезали из могил. А предводителем всей этой армии дохлых эмоций была одержимость Цинсюанем. Хэ Сюань держал себя в руках, когда Цинсюаня не было рядом, старательно игнорил его два года… А теперь за какие-то пару часов всё пошло псу под хвост.       — …Лапшичная твоих родителей стала намного уютнее, там был ремонт? — не дожидаясь ответа, Цинсюань перескочил на другую тему. — А вот мы с дагэ в Риме ходили в один ресторан…       В лапшичной действительно был ремонт, Хэ Сюань вбухал в неё свои первые гонорары. Семья терпела его закидоны, теперь его очередь заботиться о близких. А вот Цинсюаню чувство ответственности за чужие судьбы незнакомо, в этой жизни он только получал и получал заботу. Своеобразную, конечно, но во всяком случае искреннюю.       — Вы не думали о том, чтобы снять клип в Риме? На фоне достопримечательностей?       Хэ Сюань не думал. Он вообще ни о чём не думал в этот момент, кроме губ Цинсюаня, розовых и нежных, как клубничное мороженое. На вкус они такие же сладкие?       — Интересно, студия сможет договориться?..       Резиновый круг швыряло и крутило, посреди сраного водоворота он нарвался на острую скалу и лопнул к чертям собачьим. «Хэ» успело сорваться с губ Цинсюаня, «Сюн» потонуло в поцелуе, как и разум Хэ Сюаня… Действительно, как мороженое… Только горячее…       — М-м-м! — замычал Цинсюань ему в рот.       Рука на затылке не позволяла отстраниться, тонкие пальцы вплелись в волосы Цинсюаня. Но вскоре Хэ Сюань понял, что Цинсюаня не нужно удерживать, Цинсюань сам льнёт к нему, отвечая на грубый поцелуй. Хэ Сюань не думал о причинах, о чувствах, которые Цинсюань, возможно, к нему испытывает. И, конечно, не думал о последствиях. Бесконечное море затягивало, увлекало на дно, и Хэ Сюань перестал сопротивляться.       — Хэ-сюн…       Цинсюань тяжело дышал, в широко распахнутых, зелёных, как морская волна, глазах, смятение мешалось с другими чувствами, которые Хэ Сюань не хотел принимать, на которые не хотел отвечать.       — Хэ-сюн, ты простил меня?       Хэ Сюань понятия не имел, если честно. Простил ли он?.. А что такое вообще прощение? Зачем оно нужно, если прошлого не изменить? Одним неосторожным поступком Цинсюань перечеркнул его жизнь, но река не иссохла, всего лишь направилась в иное русло. Значит ли это, что Цинсюань заслуживает прощения? Хэ Сюань понятия не имел… Точно также он понятия не имел, в какой момент Цинсюань оказался у него на коленях.       — Прости меня, Хэ-сюн…       Нежные поцелуи каплями летнего дождя омывали лицо. Лоб, щёки, кончик носа, приоткрытые губы… После каждого лёгкого, словно крыло бабочки, касания Цинсюань шептал: «Прости». Хэ Сюань сомневался в том, что вообще умеет прощать, умеет испытывать все те чувства, что искрами вспыхивают в глазах Цинсюаня. Нет, это не для него. Из тьмы его души ответом на нежность поднималась жажда обладания.       Очередное «Прости» перешло в стон, когда Хэ Сюань вдруг сжал талию Цинсюаня и впечатал его в себя, потёрся, с удивлением и мрачным восторгом осознавая, что Цинсюань возбуждён. Что до Хэ Сюаня, то его член стоял ещё с того момента, как Цинсюань закинул ногу на ногу, демонстрируя нежную коленку в хипстерской дырке на джинсах.       Если прежде Хэ Сюань ещё мог, собрав волю в кулак, повернуть назад, то высокий, жалобный и в то же время требовательный стон окончательно сломал все его внутренние барьеры. Хэ Сюань рывком поднялся на ноги, удерживая Цинсюаня за бёдра, не позволяя разомкнуть объятия ни на миг. Он просто помрёт на месте, если перестанет чувствовать эти губы на своих губах, вдыхать сладкий аромат волос. А Цинсюань так отчаянно цеплялся за него, что казалось, его тоже удерживает в этом мире только Хэ Сюань. Он выбрал неправильную соломинку, чтобы уцепиться.       Следовало дойти до спальни, там удобная, мягкая кровать, но не хватило терпения. Хэ Сюань уложил Цинсюаня на диван в гостиной, в мгновение ока сорвал с него дурацкую футболку с котиками, дурацкие джинсы ярко-голубого дурацкого цвета и совершенно идиотские трусы с золотыми рыбками. Потом вытряхнул себя из одежды, что легла на пол бесформенной чёрной кучей. Впервые ощутив Цинсюаня вот так, кожа к коже, Хэ Сюань понял, что не сможет от этого отказаться. Как в том фильме для девочек, он нашёл «свой личный сорт героина». Но вместо того, чтобы слезть с иглы, хотелось только увеличить дозу.       Голодным зверем он вгрызался в доверчиво подставленную шею, в нежные плечи и тонкие ключицы. Ближайшие несколько дней Цинсюаню придётся носить водолазки, наверняка у него найдётся парочка с котиками. Цинсюань не возражал, наоборот, выгибался навстречу, прижимал голову Хэ Сюаня ближе, неосознанно дёргая за волосы. Его кожа такая шелковистая под губами и под пальцами, её хочется бесконечно клеймить синяками.       Хэ Сюань спустился от разлёта ключиц к груди за новой порцией клубничного мороженого. Когда он прихватил зубами нежный сосок, Цинсюань вскрикнул и впервые попытался вырваться, но это было скорее неосознанно, он лишь дёрнулся, а потом снова расслабился, отдавая себя в чужие руки, только попросил тихонько:       — Нежнее, Хэ-сюн…       — Размечтался, — прозвучало как хлёсткая пощёчина.       Цинсюань извивался под ним, цеплялся за его плечи в бессознательном поиске опоры. В какой-то момент Хэ Сюань взял его запястья и прижал к дивану. Не то, чтобы ему не хотелось прикосновений Цинсюаня… Просто они будят чувства, которые Хэ Сюань не желал испытывать. А, грубо присваивая Цинсюаня, упиваясь властью над ним, Хэ Сюань сохраняет иллюзию контроля.       — Ты ведь… Ах!.. Простишь… Ты про…       Не в силах больше слушать беспорядочный лепет, Хэ Сюань заткнул рот Цинсюаня поцелуем. Перехватил оба тонких запястья одной рукой, а другой сжал подбородок Цинсюаня. Почему он позволяет всё это? Какая-то часть разума Хэ Сюаня недоумевала. Обычно, когда он делал что-то подобное, его любовницы и любовники просили прекратить. Пару раз доходило до пощёчины и громкого хлопка дверью. Хэ Сюань привык сдерживать себя, но с Цинсюанем это невозможно… и не нужно. Почему-то Хэ Сюань точно знал, что сегодня ему позволят всё и даже больше.       Первый раз у Хэ Сюаня случился в той общаге, где жили «восходящие звёзды». Отмечали, кажется, чей-то день рождения, и наутро после вечеринки он проснулся в постели соседки по этажу. Если честно, Хэ Сюань мало что помнил из той ночи, но соседка сказала, что было хорошо. Она, кстати, тоже построила успешную музыкальную карьеру… В тот период было ещё несколько случайных связей, потом пришла слава. Конечно, Хэ Сюань не опустился до того, чтобы спать со своими фанатками, но с гулянок, на которых по идее нужно заводить полезные знакомства, он нередко уезжал в компании девушки или парня на одну ночь. Но ни с кем из этих людей он не чувствовал того, что чувствовал сейчас с Цинсюанем. Это одновременно и свобода, и полная беспомощность.       Хэ Сюань оторвался от припухших розовых губ, лишь чтобы протолкнуть в горячий рот два пальца. Цинсюань, не открывая глаз, инстинктивно начал их посасывать, и Хэ Сюань едва удержался от стона. Он сжал между пальцами влажный язык Цинсюаня, потянул вперёд, лизнул, пососал. Это было грязно и извращённо. Это было идеально.       Хэ Сюань прочертил мокрую дорожку по груди и животу Цинсюаня вниз, сознательно обделил прикосновениями член, что истекал смазкой, прижавшись к животу. Рука Хэ Сюаня устремилась ниже, и Цинсюань сам раздвинул бёдра, открывая взору самое сокровенное место. Хэ Сюань думал, что такие нежно-розовые, идеальные дырки только в хентае бывают. Но Цинсюань идеален весь, каждый цунь полон соблазна.       Когда влажный палец толкнулся в его тело, Цинсюань жалобно всхлипнул и попытался свести колени, но Хэ Сюань не позволил. Он проник внутрь вторым пальцем, ломая сопротивление тела. Слюна так себе облегчает проникновение.       — Хэ-сюн!..       Цинсюань не сопротивлялся, не просил остановиться… Но Хэ Сюань остановился. Он сделал глубокий вдох, возвращая себе толику контроля. Смазка. Он не настолько ебанулся, чтобы трахнуть Цинсюаня без смазки.       — Подожди.       Хэ Сюань не узнал собственный голос, и ему было плевать. Когда он поднялся с дивана, его слегка шатало, но на это тоже было плевать. После первого же шага Хэ Сюань сорвался на бег. Его слегка занесло на повороте, и вот он уже распахнул дверь в комнату Чэна. Дело в том, что у Хэ Сюаня не было ничего похожего на лубрикант. Он никого домой не водил, предпочитая снимать номер в отеле, а всё, что нужно, покупал по дороге. Но у Чэна должна быть смазка, иначе зачем он с завидной регулярностью требует от Хэ Сюаня «погулять часок-другой».       Хэ Сюань окинул комнату пьяным от вина и возбуждения взглядом, стараясь не замечать фотографий А-Ляня на стенах. Несколько десятков фотографий. Пиздец. Хэ Сюань подошёл к тумбочке и дёрнул первый ящик. Там перекатывалась ярко-красная бусина, а кроме неё, слава всем высшим силам, спокойно лежал тюбик смазки и упаковка презервативов.       Вернувшись в гостиную с «добычей», Хэ Сюань замер на миг. Цинсюань лежал на животе и ждал. Ждал его. Хэ Сюань залюбовался плавной линией спины, изгибом поясницы, переходящим в нежные, пухлые ягодицы. Наверняка, они звонко отзовутся на шлепок. Да, Цинсюаня хотелось положить поперёк колена и отшлёпать. Или выпороть ремнём, чтобы на коже остались алые полосы… Но это в следующий раз. Хэ Сюань забрался на диван и перевернул Цинсюаня обратно. Лучше было оставить, как есть, ткнуть его лицом в подушку и отыметь. Вот только Хэ Сюань не умел поступать как лучше. Голод внутри требовал зелёных глаз и налившихся цветом губ, требовал осознания, что это именно Цинсюань.       Со смазкой пошло лучше. Хэ Сюань растягивал Цинсюаня торопливо и даже грубо, и поначалу стоны, что ласкали его слух, были слегка болезненными. Но постепенно Цинсюань привыкал. Раскрывался. Уступал. Мягкий и горячий, нежный и бархатистый… Не в силах больше терпеть, Хэ Сюань вытащил пальцы из его дырочки, которая тут же сомкнулась, будто её вовсе не растягивали. Презерватив в упаковке был всего один, значит, Чэн обязательно заметит пропажу. Ну и хуй с ним. Хэ Сюань раскинул шире стройные ноги Цинсюаня, приставил головку члена к блестящему, покрасневшему словно от смущения отверстию… И замер, осознав, что Цинсюань под ним крупно дрожит.       В голове бесновалось море, но Хэ Сюань сумел заглушить рёв бури. Что с Цинсюанем? Он боится? Но чего? Только что всё было, сука, нормально! Если Цинсюань не хочет, зачем отвечал на поцелуи, зачем выражал самое активное, мать его, согласие?! В безумстве стихии резиновый круг швыряло из стороны в сторону… пока единственным ласковым дуновением ветра его не прибило к берегу. На щёку Хэ Сюаня легла тёплая, нежная ладонь.       — Хэ-сюн, всё хорошо, — произнёс Цинсюань, а потом отчего-то нервно хихикнул. — Просто это мой первый раз… Будь нежнее, ладно?       Первый раз?.. Первый раз снизу? Первый раз с мужчиной? Или… «Или», — говорил взгляд Цинсюаня, слегка испуганный, но полный желания. Тут у Хэ Сюаня просто кончились силы на сопротивление. Он заполнил Цинсюаня одним плавным движением и застонал от тугого, влажного жара. Цинсюань под ним всхлипнул, анимешные глазищи распахнулись ещё шире. Стенки его нутра инстинктивно сжимались, пытаясь вытолкнуть то, что проникло… Но в то же время Цинсюань чувствовал себя целым. Пусть растяжение было болезненным, пусть чувство заполненности было непривычным, Цинсюань хотел большего.       На следующий толчок он отозвался стоном, член задел что-то у него внутри, что-то невероятно чувствительное. От этого места по всему телу расходились волны наслаждения. У Хэ Сюаня от сладкого, мягкого стона окончательно сорвало крышу. Одной рукой опираясь в обивку дивана, другой он вцепился в нежное бедро Цинсюаня — наверняка останутся синяки — и стал вбиваться в распростёртое под ним тело так жёстко и яростно, как всегда мечтал. Теперь Хэ Сюань уже не мог остановиться, даже если бы захотел, а он не хотел. Слишком туго Цинсюань сжимается вокруг его члена, слишком жарко опаляет кожу дыханием, шепча бесполезные извинения и не менее бесполезные мольбы. Хэ Сюань не слушал, все звуки: голос Цинсюаня, хлюпанье смазки, шлепки кожи о кожу — для него слились в шум морских волн.       Он тонул в бесконечном море, тонул вместе с Цинсюанем и знал, что уже не выплывет. Омут затягивает, лишая воли, отбирая контроль. Цинсюань цеплялся за Хэ Сюаня, не то увлекая на дно, не то вознося к небесам. Он обвил руками шею Хэ Сюаня, ноги скрестил на его пояснице, вжался, будто желая навсегда вплавиться в него. А Хэ Сюань отвечал не менее крепкими объятиями, хоть и собирался держать Цинсюаня на расстоянии, как ментально, так и физически. Но что-то пошло не так, в его жизни всегда что-то идёт не так, и вот их тела и души уже сплелись, словно виноградные лозы.       Нельзя было подпускать Цинсюаня так близко! Разговаривать с ним, приводить к себе домой, пить с ним вино… Тащить его в постель тоже было нельзя! Теряться в наслаждении вместе с ним, ласкать рукой, желая вытолкнуть за грань, стонать, ощутив ритмичные спазмы его нутра, вбиваться остервенело в пульсирующую глубину и кончать, уткнувшись лицом ему в шею, утопая в его запахе… Хэ Сюань знал, что нельзя. А ещё знал, что отныне не сможет без этого жить.       Цинсюань дышал тяжело и рвано, будто пробежал марафон, раскинулся на диване весь мокрый… расслабленный, нежный, затраханный до изнеможения… Хэ Сюань нервно сглотнул. Пришлось напомнить себе, что, во-первых, презерватив в упаковке был всего один, во-вторых, ещё одного захода Цинсюань точно не выдержит.       На диване можно было более-менее комфортно трахаться, но не лежать в обнимку, а Цинсюань хотел именно этого. Нет смысла беречь хату, если сарай полыхает, Хэ Сюань отнёс полубессознательного Цинсюаня в свою спальню и держал в объятиях, пока он не пришёл в себя. Потом они приняли душ. Вместе. Потом заказали еду и поужинали. Тоже вместе. И спать Цинсюань улёгся в постели Хэ Сюаня, нацепив домашнюю футболку Хэ Сюаня, пока Хэ Сюань мысленно благодарил всех богов, что Чэн сегодня остался ночевать у А-Ляня.       Уже сонный, Цинсюань попросил:       — Хэ-сюн, не мог бы ты заказать мне билет домой?       «Карманные деньги закончились?» — хотел съязвить Хэ Сюань, но не успел.       — …А то моя карточка привязана к телефону дагэ, если я сам куплю билет, он узнает, где я.       Цинсюань заснул, оставив Хэ Сюаня молча скрипеть зубами от злости. Наконец, он отвернулся и закрыл глаза. А когда открыл их снова, обнаружил, что уже утро и Цинсюань, такой милый и уязвимый, посапывает у него на плече. С внутренним трепетом любоваться спящим Цинсюанем тоже было нельзя… Но Хэ Сюань любовался.       Проводив Цинсюаня в аэропорт, Хэ Сюань не вернулся домой. В машине у него всегда лежали бейсболка и тёмные очки. Нацепив всё это, он тормознул у парка и почти два часа бродил вокруг искусственного пруда, глядя на воду, видя в отражении то, чего нет, слыша музыку, которой ещё не существует. Из парка Хэ Сюань поехал сразу на студию. Слова и ноты, как бурная река, способная выйти из берегов, бились в его сознании. Как только он взял в руки гитару, в кармане завибрировал телефон. Цинсюань? Но ведь ещё рано, он не мог уже приземлиться.       Хуа Чэн: Ты охуел?       Коротко и ёмко.       Хэ Сюань: Да, и что?       Какой вопрос, такой и ответ.       Хуа Чэн: Гандон       Хэ Сюань ответил сразу же, не разбираясь:       Хэ Сюань: Сам гандон       Хуа Чэн: ГандонЫ. Ты мне должен упаковку резинок!!!       Хэ Сюань: С чего вдруг целую упаковку?       Хуа Чэн: Даже не отпираешься? Просто взял и спёр мои вещи? Знаешь, каково это, в самый ответственный момент обнаружить, что коробка пустая?       «Не поверю, что Лань-Лань отправил тебя в аптеку. Или отсосал, или разрешил кончить внутрь». Этого Хэ Сюань не сказал, не без резона опасаясь получить по лицу.       Хэ Сюань: Я верну       Ругаться с ним не хотелось. Хэ Сюань поставил телефон в беззвучный режим и взял его в руки только через несколько часов. Цинсюань написал, что благополучно долетел, что уже скучает. Поставил кучу идиотских эмодзи. От Чэна было длинное сообщение, которое Хэ Сюань не стал открывать. Начиналось оно со слова «Мразота». Должно быть, Чэн заметил, что Цинсюань вылакал его запасы вина.