О герой, встреть одинокий рассвет

Иногда – раз в сотню тысяч или пару миллионов циклов – Каослана позволяет себе слабость. Позволяет себе украсть пару мгновений у собственного прошлого – или будущего, это как посмотреть, – у той версии себя, что пребывает пока в блаженном неведении. У той, что еще умеет любить и надеяться. Он подкарауливает Мидея – на вылазке в окрестности Янусополиса, на разведке где-то в глуши, на сопровождении беженцев посреди руин и скверны – там, куда не дотягиваются вездесущие золотые нити Аглаи, куда не достает свет механического солнца. Обходит лагерь неслышно, тенью скользит в палатку принца, забирается к нему со спины под походное одеяло. Обнимает. Замирает. Это – самое важное мгновение за всю тысячу лет этого цикла, и Каослана с ужасом ждет вердикта. За одно то, что Мидей не хватается за оружие, даже не настораживается – каким-то непостижимым образом чувствует и верит, что ночной гость – Фаенон, его Фаенон, – за одно это Каослана готов нести на плечах мир столько, сколько понадобится. Это – или принц слишком самонадеян, считая, что никто, кроме наглого мальчишки, не посмеет нарушить его покой. Каослана не знает, хватит ли ему сил продолжать, если однажды Мидей его не узнает. Принц сквозь сон переплетает их пальцы, притягивает ближе. Каослана не позволяет ему повернуться, вжимает лицом в подстилку, вжимается лицом в спину. Даже самого слабого света звезд достаточно, чтобы разглядеть уродливые трещины его разбитого, изношенного тела, – Каослана не может так рисковать. – Передумал? – спрашивает Мидей – глухо и неразборчиво, но не сопротивляется. Пару часов назад Фаенон, сославшись на усталость, ушел ночевать отдельно. Мидей знает, что он соврал. Каослана – помнит. Помнит слишком хорошо, каково прятать скорбь и бессильное отчаяние в одиночестве, но больше не может сочувствовать сам себе. Они говорят о разном, но Каослана не хочет лгать. – Нет. В конце концов, хриплый голос и спутанность мыслей всегда можно списать на ночной мрак. Мидей вздыхает слишком понимающе для того, кто даже не знает, кто рядом с ним. Заводит свободную руку назад, ерошит волосы, словно щенку. – Никто не смог их спасти. Это не твоя вина. Он не называет его "Спасителем", не зовет даже Фаеноном, и Каослана ему благодарен – груз обоих прозвищ с каждым циклом становится все неподъемнее. Мидей, конечно, говорит об очередной группе выживших, не дождавшихся помощи – или дождавшихся, но сгинувших все равно, – но Каослана давно не помнит ни лиц, ни имен, кроме двенадцати. Пока они горят внутри – те, кому он дал обещание и кого пока так и не спас, – Каослана не может сдаться. Не может передумать. Но сейчас он здесь – позволяет себе ненадолго выкинуть все из головы, глубже зарывается лицом в чужие обнаженные плечи. Кончик косы щекочет нос. Каослана давно не чувствовал себя настолько живым. – Не теряй веру, – шепчет Мидей едва слышно, и, словно сам смутившись, расцепляет пальцы. Фаенон не услышит таких нужных ему слов ободрения, а Каослане они не нужны – у него ничего и не осталось, кроме слепой, упрямой веры. И все же откуда-то из глубин памяти всплывает нелепое, неуместное чувство. Распирает изнутри, как не распирает мощь миллионов ядер пламени, душит, колет под ребрами, где живое и трепетное давно заменил испепеляющий огонь. Он ведет рукой по сильным мышцам живота принца, скользит дальше под пояс, гладит крепкие бедра, обхватывает плоть. Мидей шипит, бормочет сквозь зубы что-то про жар и слишком горячие руки, и Каослана замедляется, гладит лишь кончиками пальцев, извиняясь. Все, кроме палящего солнца внутри, ему самому кажется ледяным. – Масло там, – Мидей машет куда-то в другой угол палатки, – в сумке, где обычно. Отстраниться сейчас немыслимо, а Каослане многого и не надо. Мидей его принимает, а внутри или снаружи – не так важно. Каослана возвращает ладонь на его член, сильными безжалостными движениями ведет вверх и вниз. Приспускает собственные штаны, вжимается бедрами прямо поверх одеяний принца, трется с каким-то лихорадочным исступлением. Мидей стонет внезапно, удивленно. – У тебя точно жар… не говори, что заболел, – скрывает волнение в голосе за недовольством, но сам притирается ближе. Заставляет просунуть вторую руку под собой, тянет пальцы к губам, отвлекает ловким языком. Фаенон бы наверняка неловко отшутился, мол, не думал, что в Кремносском языке есть слово "заболеть". Каослана не может вытолкнуть слов из опаленного горла – не в силах не выдать себя еще сильнее или не в силах выдавать себя за него? Он может только продолжать двигаться, двигаться, двигать рукой, двигать бедрами, двигаться вперед – ни на секунду не останавливаясь, не позволяя себе сомнений. Мидей в его объятиях стонет все сильнее, выгибается, пытаясь коснуться Фаенона у себя за спиной, – и капли пота с его загривка пьянят не хуже амброзии. Каослана вынимает мокрые пальцы из его рта, с нежностью ведет по губам, ласкает беззащитную шею. Если убивать Мидея теперь будет сложнее – убеждает себя Каослана, – это значит, что в нем самом еще осталось что-то от человека. Смешно. Никто из них человеком никогда и не был, но бывшие друзья перестали доверять ему – хмурому и яростному – всего спустя несколько десятков циклов, и Каослана давно оставил тщетные попытки договориться миром. Единственная сила, что толкает его вперед – Разрушение. В том числе с приставкой "само" – вот как сейчас. Он целует такой знакомый десятый позвонок, и почти не чувствует боли – только почти, но и это можно считать достижением. Под утро Каослана тихо уходит, так ни разу и не взглянув в глаза цвета неслучившегося рассвета. Сбитое дыхание в темноте, подрагивающий кадык под пальцами, липкие капли на коже и новая хрупкая надежда в испепеленной душе – все это он унесет с собой и передаст дальше. Мидей не станет это обсуждать, и его Фаенону даже не придётся недоумевать и оправдываться за то, чего он не делал. Когда придет время – он поймет и простит. Когда придет время, он будет благодарен, что среди миллионов и миллионов воспоминаний о бесконечных страданиях затесалось несколько вот таких передышек. Он будет цепляться за них и идти вперед столько, сколько потребуется, а когда больше не сможет – вернется сюда, чтобы вспомнить. На горизонте видно черное течение – запрограммированное разрушение, а значит времени осталось немного, и когда оно выйдет, – Каослана снова ударит со спины. Он встречает новый день в одиночестве, как и полагается лживому солнцу.