Волшебное Ничто

      Этот крик в пустоту был похож на ничто. Жалкое подобие вопля.       Нетнетнетнет.       Мысли путались, разбивались, но не выходило громко заявить об этом. А слова резали прямо под кожу до мяса, до костей.       Нельзя было допускать даже мысль, однако их было много, они все лезли в голову. Их было так много.       Одно лишь слово, которое и сказать-то нельзя, потому что это вовсе не оно, совсем нет. Конечно нет.       В понедельник всё снова тихо. Оглушающе тихо. В голове пусто, в горле пересохло, а на глазах вселенская усталость, будто бы все беды мира обрушились на одного и он пропустил их сквозь себя, а теперь понуро пялит в одну точку.       От кофе уже тошнит и желудок сворачивает, но кроме него ничего в горло не лезет.       Это будет честно — молчать. Не честно только, что где-то на подкорке сознания ещё совсем недавно вопило загнанным зверьком — пищащим и напуганым, — что так не может быть, что должно быть иначе. А иначе — это как?       Не хочется дышать.       Да и, впрочем, дышать уже нечем. Кислород перекрыло ещё в тот день. Молчаливое «да», увиденное в чужих глазах, вдруг обрушило всё — пол под ногами, ощущение пространства и возможность дышать.       Страх, животный и непреодолимый, накрывал с головой и почти до панической атаки, казалось, что стены сожмутся и сожмут его вместе с собой как консервную банку пресс. А может так и надо?       Колотит. Не от холода или болезни, но как в лихорадке. И тошнит. Тошнит так сильно, так мерзко.       Я просто хочу остаться с тобой. Всё тебя, всё с тобой.       Простого «не уйдёшь ведь? Не уйду» было мало. Как оказалось. Как оказалось, было мало и мысли о просто своей значимости. Хотелось чего-то большего, безраздельного.       Опять желудок выворачивает. В нем уже пусто. Царапая кожу пальцев о премоляры глядит в зеркало. Выглядит ещё хуже, чем можно было бы.       Еда опять не лезет в горло. Только саднит. А желудок сворачивает, поесть вроде и надо, и даже хочется будто. Но не лезет.       Кофе. Очередной стакан. Еще немного. Еще совсем чуть-чуть. Он меру свою знает: руки трясутся, голова болит и гудит, сердце бешено колотится и хочется выйти в окно — еще одну кружку.       Он меру свою знает и знает когда остановиться, правда. Знает, когда сказать себе «стоп», чтобы это не стало очередной зависимостью. Да, ведь?       И тогда уже давно сказал «стоп», просто не остановился. Но это бы его точно спасло. Во всяком случае лишило бы ощущения потери пространства, пола и чертового воздуха.       В своей преступной наготе оголенных мыслей пытается выцепить хоть что-то хорошее. Хорошее просеивается вместе с песком и скрипом оседает на зубах.       И если бы под этим всем крылось что-то серьёзное. Ну, скажем, нравился бы он Сергею, ну вот… Чтобы нравится-нравится и до вот этих бабочек, и «Марго, я его люблюнемогу», но это ведь совсем не то. Вообще нет! Просто желание. Просто страх, необузданный и огромный.       Останься. Чуть больше чем останься. Просто не уходи и на этом всё, ладно? И на этом будет хорошо. Да ведь?       Они познакомились где-то в сентябре — этот злосчастный понедельник можно было бы отметить красным в календаре, но Сергей не будет. Тогда он старательно скрывался от Маечки Зосимовной, так же старательно пытающейся затащить его в музыкальный хор, — а он и музыка прямо рядом стоят, конечно, — но тут Фортуна решила хотя бы раз в жизни показать Серёже лицо. Она улыбнулась своей самой ослепительной улыбкой и выжгла Разумовскому глаза!       В общем, его тогда прикрыл Олег — это Рузмовский позже узнал, что его Олегом Волковым зовут и вообще-то они однокурсники. Он щурился по-волчьи и улыбался, а на его щеках орудие массового убийства, ну или частного — конкретно Разумовского убило — ямочки.       Волков тогда бросил что-то в духе «Чуть не влип, да?» и Разумовский задумался. Чуть не влип? Мягко сказано. Олег улыбался как-то особено, обнажая клыки, наверное Сергея тогда и размозжило, он умер под этим флёром из прекрасного и чудесного ОлегБожеМойВолков.       Но это совсем не то и ничего не значит. Просто чуть не влип.       Условное утро вторника наступает ещё в третьем часу, когда за окном даже не начинает светать. Сегодня тоже на пары не пойдёт.       Покормить ворону, полить цветы, поесть.       Серёжа действует на автомате, как уже заранее прописанный алгоритм: встаёт, выпивает кружку кофе, тупит в стену, вздыхает; поливает цветы, кормит ворону.             Старый холодильник потрескивает и гудит, Сергей открывает дверку и туповато вперяет взгляд на полупустые полки.       На столе перед ним жаренная картошка и кружка кофе.       «Нужно поесть.» — Крутит это в голове на повторе и вздыхает.       Разумовский смотрит на картошку и к горлу подкатывает ком отвращения, в желудке всё ещё от голода сворачивает, но это не мешает ему не хотеть, не желать. Испытывать отвращение.       Накалывает картофель на вилку, совсем маленький кусочек, подцепленный зубами, отправляет в рот и долго прожевывает, измельчая ещё больше. Проглотить сам не может — запивает кофе.       Попытки прекращаются после второй. Шуршит пакет в мусорном ведре.       Кофе и спать. Спатьспатьспатьспать.

***

      Раздаётся трезвон и телефон вибрирует. В шторке виднеется сообщение от Олега: [16:11] «спишь?» «почему не пришёл сегодня?»       Разумовский замирает и долго смотрит на экран, он будто забыл слова, чтобы смочь связать их в одну целостную конструкцию.

[16:16]

«Не сплю.»

«Приболел.»

      Пишет с надоедливой и чересчур въедливой точкой в конце. Она как будто бы и должна стоять в конце, а как будто бы и моветон: пассивная агрессия и всякое такое. Но Серёжа ставит её с умыслом и вполне довольствуется этим. Хотя через секунду удовлетворение испаряется.

[16:16]

«Пошел с ней?»

      Всё в груди подскакивает. Ну зачем он спросил? Какое ему дело с кем и куда там Олег Волков ходит? Ну сходил и сходил, в конце концов они слово на «д». Д.р.у.з.ь.я. И обязательств у них друг перед другом нет — обед безбрачия с новым знакомством не принимался.       И знать как там Олег провел время с кем-то там не хочется. Во-первых, потому что, какая ему разница? Во-вторых, потому что ему не интересно! В-третьих.       Печатает.       Как будто бы долго печатает. Целую вечность? Сердце замирает, потом опять подскакивает в бешенном ритме и снова замирает.       Нет, его это вообще не волнует.       Не волнует.       Куда они ходили? А в чём был Олег? А парфюм использовал? Вот тот самый, который использует по особым случаям или тот, который доносится от него почти всегда и сладковато тянет? [16:16] «сходили»       Олег что-то ещё пишет. Сергей не дожидается — отбрасывает телефон под подушку и ложится спать.       Во всяком случае пытается уснуть.       В голове снова роится сотни мыслей. Сергей хватается ладонями за голову и скрючивается. Это невыносимо и в груди как-то сдавливает от боли.       Она нравится Олегу. Безликое «она» предаёт спокойствия, будто это всё ещё никто для них него. Но она красивая: у неё большие глаза с пышным рядом ресниц, задорная улыбка, мягкий голос. Она всем в группе нравится. Олегу тоже. Наверное.       Серёжа не знает, но будто бы всё очевидно.       Встаёт с постели натужно.       Покормить ворону, полить цветы, (поесть).       Сергей не помнит в какой момент по нему ударило это «сугубо дедовское» — так Олег выразился, — но он стал выращивать комнатные растения. В этом будто был какой-то смысл — взрастить целую жизнь вот этими самыми руками.       Сначала его домашний садик был скромным: один маленький горшочек с несчастным суккулентом Иосифом Бродским — его Разумовский так назвал. Он нашёл его в подъезде. Цветок тогда был в плачевном состоянии, в него плевали, бросали окурки и туда же пепел стряхивали.       Пару дней он проходил мимо горшка, лишь неоднозначно посматривая, а в один из вечеров, когда они с Олегом курили стоя в пролёте, бросил на него долгий, молчаливый взгляд; расстегнул куртку, засунул подмышку и унёс.       «Серый, ну ты даёшь!» — Волков руками всплеснул и хохотнул громко, его смех по подъезду рыком пронесся: «На кой тебе этот дохлик?»       Разумовский буркнул тогда, скрываясь за дверью, что-то вроде: «сам ты дохлик» и «я из него человека сделаю».       Они вместе всю пыль и грязь с горшка стряхивали, потом, шатаясь из стороны в сторону от смеха, за землёй и прочим необходимым в магазин ходили, пересаживали его вдвоём, под чётким руководством Разумовского и тёти из ютуба, конечно же:       — Олег, блин, она сказал с корнями поосторожнее! — Серёжа с телефоном в руке причитал, ходя вокруг горшка и Волкова.       — Да я и без тётки твоей знаю, как надо, не мешай! — Олег хмурился с лопаткой в руках, а когда Сергей совсем уж надоел, ком земли в руку взял и в лицо тому кинул.       Вот так Иосиф и появился в квартире и занял почётное место на подоконнике.       Вслед за Иосифом появилась монстера Юля и замиокулькас Игорь. Оба растения в пол, в тяжеленных, огромных горшках, которые они вдвоём с Олегом еле донесли. Потом Олег откуда-то притащил стрептокарпус, цветок тоже не самый живенький был, зато Волков счастливый и сиял как начищенный самовар, мол, вон, Серёжка, кого я тебе принёс! Ты смотри, смотри, я в интернете видел, он цветёт красиво!       Затем ещё и ещё, и так его коллекция множилась.       Поливать их было приятно. Они отвечали на это, благодарили, пусть и не могли сказать ничего. Листья растений словно следили за каждым его действием с интересом и большим вниманием. Что-то в них было — что-то живое, что тянулось к нему.       Солнце давно осело за горизонтом. За бетонными, холодными стенами многоэтажек не видно, как вечерами оно умирает где-то там вдалеке. Серёжа прислоняется к подоконнику, достаёт сигарету и прикуривает.       Вредная привычка появилась вместе с Олегом. Как-то… Всё в его жизни стало вдруг пропитано им, не было бы и места, где не было Волкова. Он в просмотренных фильмах, в корешках книг, в растениях и пачке ротманса, крутящейся в руке; в зажигалке с тупой наклейкой в кармане шорт.       Это раздражает. Почему он везде и не избавиться от него никак? Было бы славно, оставь он хоть чуточку пространства для Разумовского! Немного того открытого и пустого космоса. Но Сергей сам виноват, он сам заполнил каждый уголок своего мира Волковым. И так хотелось знать, а полон ли мир Олега им?       Сигарета всё тлела, едкий дымок вылетал в открытое окно. Зябко. И тошно что-то. Сергей смотрит, как огонёк, похожий на уходящее солнце, мерцает между пальцами.       В голове уже пусто. Нет ни мыслей, ни желаний. Не хочется ничего. К концу дня кажутся бессмысленными все терзания, которые распирали его всё это время: от того и глупыми ещё больше они ощущаются. Серёжа скатывается по стенке, утыкается носом в колени и прикрывает голову руками. Пальцами зарывается в волосы, путает их в рыжих локонах. Волосы отросли почти до плеч и надо бы постричься, но он всё откладывает. Всё думает сделать, но никогда не делает в действительности. Только размышляет.       Сергей совсем сползает на пол, сворачивается в клубок. На полу дышится легче. Он прикрывает глаза, вытягивает руку. Ощущает горшок с цветком, наверное монстера. Её длинные лапки касаются щёк невесомо, покачиваются, будто поглаживают. Веточки традесканции тянутся к ногам, опутывают, связывают. Фиолетовые цветы обламываются и опадают. Что-то вьётся вокруг шеи мягко, лишь немного сдавливает.       Разумовский просто отдаётся этому целиком. Не возникает страха или желания убежать. Он принимает это, как что-то должное, даже умиротворительное.       Зарывается в кокон. Прячется в нём, как в самом надёжном убежище.

***

[16:16] «чёт мне не зашло» [16:34] «Серый, ты там не помер?» [17:20] «слушай, а не хочешь завтра погулять? У меня билеты в кино есть, ну на этот твой…» «ну на который ты хотел» «если тебе получше будет, конечно» «А так, я приехать могу, если чё, ты только скажи, я ж сразу)))» «К вашим услугам, так сказать» [19:37] «Серёг, ты там точно не помер?» «Ты хоть на звонки ответь, я не знаю» «Блять, Серый, я уже еду»