Голод

      Кэйа хочет его сожрать.       Ну, или не так. Нет-нет-нет, Кэйа не желает смерти Дилюку, как-то навредить ему, ни в коем случае. Но он не может объяснить по-другому своё желание отдаться полностью и забрать без остатка. Тому, что при виде Дилюка рот наполняется слюной, мысли уплывают, хочется касаться, царапаться и спрятаться в дальнем уголке вселенной, навсегда вместе. Для подростка это странный фатализм. Джинн, когда он случайно проговорил одну из этих мыслей вслух, нахмурилась и сказала, что это звучит как минимум странно, как максимум — будто он больной, из тех пьянчуг, что не могут оторваться от бутылки и ценят её больше родной матери. Кэйа тогда только пожал плечами, но понял, что что-то в нём ненормально.       Наверное, он свихнулся.       Потому что стоит им оказаться в безопасном месте, он лезет к Дилюку с объятиями, цепляется за него, как утопающий за протянутую руку. Дилюк коротко стонет, когда Кэйа спускается поцелуями по шее и плечу, прикусывает ключицу, оттягивая чужую рубашку. Они в лесу, солнце расчерчивает золотистыми лучами пряный воздух, лето в самом разгаре, и от жары и близости Рагнвиндра становится невыносимо, до теплового удара, но Кэйа не может оторваться. — Кай, — шепчет Дилюк его настоящее имя, держит за лацканы рубашки и пытается поймать опьяневший взгляд, а потом весь вздрагивает, когда цепкие пальцы Альбериха расстёгивают пряжку ремня. — Кай, мы на патруле. — Да… да, точно.       Убирает руку, утыкается носом в чужую ключицу, пока Дилюк гладит его по голове, и пытается успокоиться, вдыхая яркий запах костра и винограда.       Это происходит постоянно. Бездна знает, что с ним в последнее время. Их отношения начались случайно, развились стремительно — кажется, они тогда прятались от Аделинды в погребе, близость тел и темнота стали идеальными спутниками глупого эксперимента, и вот они уже целовались, больно стучась зубами. Неумело, мерзко-влажно. Ни у Кэйи, ни у Дилюка в шестнадцать опыта отношений не было. Кэйа был глупо влюблён в названного «брата» — Дилюк, самый молодой капитан Ордо Фавониус, а также наследник винокурни, бесконечно метался между учёбой, службой и помощью отцу. Если бы не тот погреб, Кэйа бы никогда не признался, а Дилюк продолжил бы существовать в бешенном цикле обязанностей и чужих ожиданий. А потому первые полгода Альберих побаивался лишний раз касаться его, думая, что вспыхнувшее между ними обернётся сжирающим мир пожаром, и Кэйа потеряет не только возлюбленного, но и семью, его приютившую. Вряд ли Крепус будет рад, узнав, что мальчик, которого он нашёл брошенным в виноградниках, спит с его сыном.       Все опасения потеряли смысл, когда они впервые оказались в одной постели, и после этого у Кэйи, как говорили некоторые рыцари, «сорвало башню».       Потому что он оказался безумно, страшно голоден, и не мог перестать касаться, целовать, кусать, трогать, сжимать, облизывать, всё, что угодно, лишь бы не сожрать Дилюка по-настоящему, разодрав на куски и поглощая лоскуты плоти. — Прости, — словно вернувшись в реальность, произносит он и смотрит на краснеющего Дилюка, но всё равно приобнимает парня за талию. — Ты слишком очаровательный, ты знаешь? — Иди ты.       И Дилюк, хмыкнув, приближает лицо и сам его целует.

***

      Дождь колотит по крыше винокурни.       Тут он ощущается сильнее. Над Мондштадтом Барбатос возвёл защитный купол, который частично не пропускал стихию, а потому в городском особняке Кэйа не обращал внимания на него. Здесь же купола нет, только огромные виноградники и бурлящее от разбивающихся о гладь капель озеро. Кэйа, сжавшись на подоконнике, смотрит. Из его окна прекрасно видно место, где он стоял несколько часов, ожидая отца. Ему было десять. Он был безумно маленьким, годы, проведённые в скитаниях по Бездне, дали о себе знать, жуткая слабость пронизывала тогда руки и ноги, но Альберих упорно стоял на месте. Наследник Благородного Дома не может опустить головы перед стихией — он знал и исполнял это. Наследник Благородного Дома не может просить о помощи, но когда он почти рухнул в руки заметившего его Крепуса, не выдержав часов нахождения под непрерывным дождём, его уже никто не спрашивал, нужна ли ему помощь. Через почти сутки он очнулся с температурой, потом снова уснул на целый день, потом неделю провёл в постели, посещаемый только врачом, Крепусом и обеспокоенной Аделиндой, что гладила его по голове. Ноги и руки ломало изнутри, словно в нём была некая страшная сила. Во сне виделись вороны, жуткое лицо какой-то учёной, зло рыдающая от боли девочка со скачущим меж пальцев электричеством.       Когда всё закончилось, Кэйа разлюбил дождь.       Теперь он сидит, не может уснуть и смотрит на место, где ждал отца. Его колотит, в груди зреет какой-то холод. А ещё он жутко голоден. Словно может сожрать несколько стейков, или целого быка. Во рту появляется металлический привкус от того, с какой силой Кэйа прикусил себе язык, темнота на виноградниках выглядит живой и шевелящейся. Сейчас бы рвануть наружу, в сердце бури, нестись сквозь пространство. Найти своего врага, разодрать грудную клетку, достать до сердца… и поглотить, смакуя, захлёбываясь чужой кровью, пока она, горячая, будет стекать по подбородку и шее. А потом взмахнуть крыльями и унестись туда, где его никто не будет искать и судить, где он будет никому не нужен, где… — Кэйа?       Дилюк заглядывает в комнату, и Кэйа весь вздрагивает, смотря на его силуэт. Волосы вспушены, брови сдвинуты к переносице. Он коротко осматривается, потом проверяет, что никто не видел его, и заходит в комнату. В тишине и темноте он кажется багровым пятном со своими яркими кудрями. Словно фантазия о кровавой расправе приняла обличие человека и заявилась к Альбериху лично, но он знает, что ещё три, два, один шаг — и его оплетают горячие руки. Дилюк не видит этой тьмы в нём. Он не наивен, просто Кэйа умеет неплохо врать — пожалуй, единственное, за что он может поблагодарить своего настоящего отца. Рагнвиндр мажет губами по щеке, обнимает сильнее и тоже смотрит в окно. Они замирают так на несколько минут. Дождь больше не бьёт по ушам. Становится тепло, дрожь унимается, боль тоже. Остаётся только голод — но и его Кэйа знает, как подавить. Дилюк — его якорь, его крюк, всё, на чём держится его хрупкий мир, вера в то, что он сможет спастись от Ордена Бездны и не быть уничтоженным им, как был убит отец. Всё это поднимается в нём, вихрь чувств поглощает, огромная благодарность заполняет внутренности. Он слезает с подоконника и, удерживаемый руками Дилюка, ведёт того к кровати. Наверное, если бы Рагнвиндр воспринял это как подарок, Кэйа бы давным-давно вскрыл себя, вырвал сердце из груди, очистил бы от вен и артерий и отдал ему. Но Дилюку такое не нужно. А Кэйа может сожрать его и показать свою любовь и преданность другим способом. — Кай, ты чего? — спрашивает он, а потом глухо ухает, когда Кэйа, усадив его перед собой на кровать, становится на колени и оставляет несколько поцелуев на внутренней стороне бедра. — Кай… — Позволишь? — Дилюк кивает, алые кудри рассыпаются по его плечам, прячут мелкие веснушки на коже, а Кэйа подцепляет резинку белья и стаскивает его.       Оставляя мелкие поцелуи, ласкает бёдра и чужой пах. Осторожно касается члена, проводит по стволу, прослеживая венку, касается головки и оттягивает крайнюю плоть. Усмехнувшись на громкий вдох, проходится языком по солоноватой коже, потом дует, зная, что Дилюк от этого весь дёрнется. Чужая ладонь опускается на голову, сжимает волосы, Рагнвиндр дышит часто-часто, когда Кэйа, приоткрыв рот, обхватывает кончик. Темнота прячет их, укутывает покрывалом, дождь заглушает лишние звуки. Буря становится сообщником, и Альберих благодарен ей, когда медленно, поступательными движениями вбирает привставший член партнёра. Он пухнет прямо у него во рту, и от этого порочного ощущения наполненности сводит челюсти и простреливает возбуждением. Раздаются первые низкие стоны, огрубевшие от постоянной работы пальцы Дилюка перебирают волосы, становится жарко. Запах, упоительный запах костра и вина поглощает его и заставляет желать большего. Кэйа натурально пьян. Он втягивает щёки и одним длинным движением вбирает Рагнвиндра до конца, чувствуя, как нос щекочут рыжие волосы на паху, хватается за его ноги, чтобы удержаться. На вкус Дилюк тоже как вино — благородное, сухое, с солоноватыми нотами. Его член заполняет рот, упирается в горло, жаром вытравливает из Кэйи всякий страх, ненависть, болезненные воспоминания. Альберих прикрывает глаза и, почувствовав, как ресницы в уголках склеивают слёзы, делает несколько движений на пробу. Стонущий, ухающий, дрожащий от удовольствия Дилюк помогает ему, удерживая голову и направляя, и сам коротко толкается, отчего у Кэйи все мысли вышибает. Он не думает больше ни о чём, кроме заполняющего тепла во рту, кроме стонов партнёра, кроме запаха огня и вкуса вина. Челюсть слегка сводит, а он водит языком, чтобы охватить, ощутить, слизать как можно больше. В какой-то момент отстраняется, чтобы оставить по длине несколько поцелуев, пригубить головку, кончиком языка игриво толкнуться в канал уретры, наблюдая прищуренными глазами за тем, как Дилюк задирает голову и весь содрогается, издавая особенно громкий стон. Наверное, им нужно вести себя тише и бояться, что если их застанут в таком положении, шансов уйти без скандала не будет, но Кэйа снова обхватывает член губами, делает несколько размашистых движений головой и весь замирает, когда Дилюк с силой сжимает его волосы, протяжно стонет, а горло и рот заполняет солёная сперма.       Он остаётся на коленях ещё несколько мгновений, чувствуя, как тоже заканчивает, а бельё становится грязным, и только после этого отстраняется. От опавшего члена Рагнвиндра до его губ тянется тонкая ниточка, во рту слегка горько и вяжет. Но Кэйа чувствует себя таким умиротворённым, сытым, довольным, что только сглатывает и наблюдает за тем, как вспотевший Дилюк тяжело дышит и приходит в себя.       Рагнвиндр, заметив что-то в его глазах, сдувает попавшую на лицо прядь волос, сбрасывает с левой ноги бельё и пригласительно ложится на постель, открываясь, а Кэйе даже предлагать не нужно. Он встаёт, сам раздевается до конца, пристраивается меж молочных бедёр, тянется к спрятанной в тумбочке бутылке, выдавливает на пальцы несколько капель слизи слайма и принимается растягивать, чувствуя, как возбуждение снова зреет в нём. Собственный член дёргается, Дилюк бесстыдно проводит по нему пальцами, но прячет лицо в подушку, стараясь заглушить стоны. Кэйа растягивает его медленно, смакуя, наслаждаясь картиной и ощущениями чужих движений по стволу. Разводит пальцами, как ножницами, внутри Рагнвиндра, смазывает стенки, толкается внутрь. Когда в партнёра уже более-менее свободно проникают три пальца, наконец пристраивается к его бёдрам, дожидается согласия и, приставив головку, делает первый толчок. Тепло, вязко, узко. Дилюк стонет, рыжие кудри разметались по кровати, мышцы в его сухом теле выступают под кожей. Он такой поразительно красивый, даже с мелкими ожогами от Пиро, что Кэйа, ускоряясь, приникает к нему и начинает зацеловывать. Слегка придвигается и поднимает ноги Рагнвиндра, чтобы изменить угол, одну из них кладёт себе на плечо и оставляет беглый поцелуй на выступающей косточке у голени. От этого Дилюк весь выгибается, запах костра и вина забивает комнату, и Кэйа определённо сходит с ума окончательно. Быстро толкаясь, шепча какие-то глупости, вдыхая упоительный аромат, зацеловывая чужие губы и ключицы, думает только о том, что он бы провёл так вечность — ведь в этот момент он наконец не чувствует голода.       Дождь проходит, за окном тлеет рассвет, а двое влюблённых греются в объятиях друг друга, ещё не зная, что следующее лето они уже проведут порознь.

***

      Этот сентябрь словно не хочет отпускать лето. Как капитан корабля, не желающий покидать комнату лучшей проститутки порта, он держится за тепло, иначе Кэйа не может объяснить, почему даже в лесу у Драконьего Хребта в полночь жарко.       Возможно, дело в нём?       Плоть жёсткая. На вкус напоминает говядину, и Кэйа пытается сконцентрироваться на этом, не смотря на растерзанный им труп человека. Кажется, это был похититель сокровищ — Альберих не понял. Впрочем, не так уж и важно, был ли это убийца или просто вор. Они планировали напасть на обозы торговцев Ли Юэ, потратить бюджетные деньги Ордо и распихать их по своим наглым карманам. Кэйа всё равно с ними расправился — разве будет плохо, если он утолит свой голод?       В конце концов, он не человек.       Это открылось три года и два месяца назад. Кэйа считал. Сложно не считать, когда каждые два месяца его поглощал страшный голод, а приём подавителей был рассчитан Альбедо по неделям. Он химера — мерзкая тварь, существо, сшитое из его плоти и Птицы-Буревестника. Какой-то безумец решил узнать, что случится с чистокровным каэнрийцем, если заменить его органы частями монстра, и вживил Кэйе кроветворную и пищеварительную систему этой нечисти. Но подарил Кэйе не только силу и устойчивость, но и голод.       И теперь он хочет есть. Нет, не так. Жрать. Поглощать. Втянуть в себя весь мир. И будет, пока человечина не насытит его, не заполнит пробелы в энергофоне. Птица-людоед — вот его новая сущность. Капитан кавалерии, левая рука Варки, один из главных управляющих в Ордо после отбытия магистра, по ночам раз в пару месяцев превращается в желающую плоти и крови тварь и рыщет по лесам в поисках преступников, которыми можно поживиться.       Когтями отрывает кусок плоти и быстро съедает его, чувствуя, как кровь течёт по подбородку. Пожалуй, действительно похоже на говядину. Только жёстче и со странным кисловато-сладким привкусом. Понимает, что капнул себе на рубашку, и только опускает голову, чтобы проверить, как…       Вспыхивает пожар. Кэйа перемещается рефлекторно и хочет выставить когти, чтобы расправиться с незваным гостем, но так и замирает, вглядываясь в силуэт. Запах вина и костра захватывает его, выворачивает внутренности, он как будто падает в Бездну. Отблеск радости пропадает с лица Дилюка, когда он осознаёт, кто перед ним. Страх и ненависть прорезают милые сердцу Кэйи черты. Он перехватывает меч и пятится, смотря на измазанное человеческой кровью лицо, на правую руку, в которой виднеется ошмёток человеческого мяса. На правый глаз с ожогом, который Дилюк сам оставил в ту злополучную ночь их ссоры, почерневший от влияния Бездны. Между ними полтора метра — но они превращаются в пропасть. От нового взмаха руки пламя разливается по двуручному мечу, спрыгивает и птицей уносится в лес, а Кэйа снова перемещается. Оказывается за спиной Рагнвиндра, удерживает его после неловкого переноса веса от падения, хватается окровавленными ладонями за бока, чувствуя пальцами, что Дилюк за три года и четыре месяца скитаний по Снежной превратился из долговязого подростка в крепкого мужчину, носом касается чужого затылка, втягивает винный аромат, всегда окружавший его, и совсем глупо и опьянённо произносит: — Разве так встречают названных братьев, мастер Дилюк? — и Рагнвиндр весь замирает, чувствуя беглый поцелуй в шею под затылком, а Кэйа понимает, что всё ещё, как в семнадцать лет, хочет его сожрать.