громко

маска для родителей, маска для друзей, маска для его друзей, лицо для него.  тони нравится думать, что это то, как всё устроено; то, как они устроены. он показывает ей, что ночь — это жизнь, что день — это то, на что хватит смелости, утро — начало дня. в детстве мама наряжала эффи в фланелевые юбочки, заплетала косички и просила не шуметь. в тринадцать эффи сама гладит свои монашеские юбки, заплетает идеальные косы и молчит, молчит, молчит. тони показывает ей свою жизнь, свои способы молчать, но с собой не зовёт, только дразнит-дразнит-дразнит. эффи говорит спасибо и уходит молчать в ночь, в клубы, в парней, в вещества и напитки, в ожоги, в царапины, в размазанную помаду и в порванные колготки; в тишину своей комнаты — если ей нужно особенно громкое молчание.  тони тоже одолевает тишина, но он борется с ней пошлыми анекдотами и поступками аморальными так громко, что иногда сам забывает лейтмотив своего существование — глухие удары о грудную клетку, а в промежутках гулкое эхо отсутствия. наблюдать за тем как она молчит грустно — когда ей одиннадцать, забавно — когда тринадцать, страшно — когда четырнадцать, терпко — когда пятнадцать. она так же чередует градусы своего молчания, как он коктейли в бокалах.  веселье сменяется озабоченностью, когда юбки оголяют не детские ноги, а девичьи бёдра, когда в глазной радужке появляются новые оттенки, когда и касания, и их отсутствие приносят равную агонию, когда её утренние возвращения раздражают не сопутствующими обязанностями, но навязчивыми мыслями о полосках кожи — голой, и ещё больше о той, которая всё-таки спрятана, о том, кто её касался и как она — эффи — выглядела-звучала-пахла, с чужими руками на своём теле. а со своими?  а  с его ? в своей "поэтике" аристотель вводит понятие гамартия — трагический изъян, роковая ошибка драматического героя. буквы на бумаге обретают смысл, когда тони слушает её молчание.