Ненавидеть тебя

      Показав бы свои шрамы Кафка, Химеко расцеловала их. Она была готова прикоснуться с особой нежностью к каждому, влажными губами пройтись по тонкой коже, была готова любить каждое её несчастье, как своё. Но Кафка отстранялась быстро, лихорадочно смеялась и язвила, никогда не воспринимала свою женщину как что-то серьёзное. И пусть Мурата стояла на коленях, она предпочитала сбегать, оставляя постепенно затихающий голос на ветру.       Она предпочитала откупаться деньгами, не отвечать и игнорировать каждое проявление тепла, а также говорить спасибо на признание в любви. Кафка любила долго смотреть на Химеко и дьявольски улыбаться, когда та плакала, захлёбывалась в несправедливости и просьбах. И точно так любила посмеяться от души после сладострастной речи о нехватки честности, а потом заказать дополнительный напиток.       Она знала, что причиняет боль, но как же это забавляло её, как же любила это чувство власти. И совести у охотницы хватало, чтобы приползти на коленях с огромными пакетами от дорогих брендов, а затем, получив очередное таяние ледника от Химеко, ударить её сильнее. Любила же разбивать она чужие и душу, и тело. Каждый раз женщина метила ближе к летальной точке, каждый раз кусала губы в экстазе, прощупывая дротик между пальцев. Она играла в дартс на доверие, на любовь и на смерть, и ни капли не пугали слезы солёные. Тело извивалось подобно змее в собственном кресле, когда оружие поражения приближалось с сантиметра на сантиметр к бедной Мурате. Она тряслась, когда Кафка ставила её в качестве цели в своей одноимённой игре, она держала в руках отправленное яблоко, которое была готова съесть в любой момент, если только её возлюбленная захочет. А женщина могла захотеть, могла порезвиться, наблюдая за мучениями своей главной цели.       Кафка сглатывала громко, когда душила последнюю попытку довериться у Химеко. Она била её и пытала долго, а затем лечила, тем самым навязывая стокгольмский синдром. А затем ещё раз била, с каждым разом сильнее, пока та не переставала рыдать от боли в горле. Женщина ломала ей кости, ломала психику, рассказывая свою болезненную любовь — она трахала её во всех возможных понятиях, и только в последнем был прямой смысл. Только тогда Кафка любила её отпускать, быть нежной, чтобы в конце уйти, скорчив лицо от отвращения. Химеко давится искусством, воздухом затхлым, когда ведёт кистью по холсту. Её руки дрожат нервно, потому что знает, что Кафка в любой момент разорвёт. Её холст, её творение, её искусство и желание жить.       Может быть, Кафка и не любила её вовсе, а лишь любила её страдания. Но Химеко до последнего издыхания надеялась быть любимой. Она надеялась на глупого бога, что он пощадит её, а все её слезы окупятся одной новой встречей, когда возлюбленная замрет и извинится, осознав все свои гадости, заплачет. У неё, однако, слез не было, было только воплощение волка в овечьей шкуре, которое скрыть и не пыталась. Его видели все, кроме самой Мураты. И все обходили её стороной, пытались повести за собой женщину, а когда она отнекивалась, то вовсе бросали это дело. Никто не хотел иметь отношений с Кафкой, абсолютно никто. Все боялись её наружности, но рассмеялась бы, увидев внутри кусок её несчастной души. Если бы она была, конечно. От её нежной души осталась слабая аура, что едва ощущалась между пальцев.       У неё было воплощение дьявола. Одно лишь воплощение дьявола, которое Химеко заставляла себя не видеть, заменяя все ангельским нимбом. Порой женщина сама понимала, раскрывала истинное обличие, но сразу же придумывала для себя игру в тревожность, ибо настолько была не уверена в свои мысли. Ей слишком просто вбили в голову эту программу о собственных ошибках: приходилось игнорировать чужие, хотя уже голова болела от церковных колоколов. Любовь повязала ей плотный платочек на глаза из-за чего Мурата буквально кружилась по одному маршруту, при этом думая, что скоро кошмар закончится. Однако каждый раз ужасный сон только усугублялся, выводил быстрее к пропасти рядом, в которую могла бы по собственному желанию прыгнуть несчастная. Все события медленно, но верно подводили её к самому тяжелому греху — самоубийству. И может, она в бога не верила, но жить точно любила. Даже чуть-чуть, даже не понимая этого в полной мере.       Но Химеко плакала, когда Кафка срывалась на крик. Взгляд ловил тонкие нотки её смазанной улыбки. Она не была виновата в том, что её девушка вела себя так грубо по отношению к любой близости, по отношению к ней. Однако для слабой психики это понимание было слишком юным и новым. Она плакала, потому что ей навязали вину и стыд когда-то, а сейчас положение лишь усугубилось. И снова довели Мурату до пика, но не похоти. Руки тряслись уже машинально хоть и голос на тон повысится, а в глазах мелькала тень отчаяния. Извинялась так, будто во всем есть её причастность. Она больше не могла слушать крики, не могла чувствовать боль, но почему-то верила каждый чертовый раз, что это прекратится. Прекратится, прекратится, прекратится. Женщина читала, как молитву, эти слова перед тем, чтобы сомкнуть свои заплаканные глаза. Мечтала закончить все, однако самоубийство не поможет, а умереть от рук Кафки — больнее будет. А уходить — страшнее якобы. А может, найдёт, искалечит до смерти, посмеется и оставит лежать в каком-то грязном переулке, гнить заживо. Химеко боялась, что сердце разобьется, а она будет лежать и смотреть в серое небо не в силах встать и склеить пустышку хотя бы скотчем. Сосуд уже трескался: она слышала, как расходятся по швам старые раны.       Кафка не жалела. Только погаснет свет, а она уже играла пьесу «счастье» с другой. На сцене показывала свою маску, как истину, которой не существовало, к слову. Какой же ты была глупой, маленькая Мурата, когда повелась на такие драгоценные слова! Впервые тебя полюбили и показали золотые горы за горизонтом, но, когда ты согласилась и подошла к ним, оказалось, что горы состоят из целой груды костей, которые так беспощадно ломала всем своим жертвам Кафка. И сломает тебе лишь только попытаешься вернуться к прежней жизни.       — Хочешь я покажу, — ее голос сошел на тихий хрип, когда губы сомкнулись на костяшках пальцев чужой руки. Укус. — Какого по-настоящему умирать?       В едком начале это показалось романтичным флиртом, но только сейчас Химеко осознала истину сказанного. Тело пронзила дрожь, когда, проигрывая в голове целую комбинацию своих действий, она услышала, как наяву, эти болезненные слова. Бум — и эффект бабочки сработал. Если бы зазвенел этот звоночек тогда, то не разбился он сейчас, когда уже своим звоном оглушил всех вокруг. Она пропустила свой поезд или сошла на станции гораздо позже положенного? Она еще не была в силах узнать, но уже для себя отмечала, что вернуться на пару ходов — более рациональное решение в ее положение. Однако, как бы ей ни хотелось, она не в компьютерной игре, где поражение означало банально переиграть раунд, сменив стратегию атаки. В ее случае — защиты.       — Да ты! Ненормальная тварь! — Кафка кричала в разрезе ночи, обвиняя во всех своих несчастьях свою Химеко, от которой в любой момент могло не остаться ничего, настолько сильно ее каждый раз разбивали. — Тебя только и заботит собственная шкура!        — Так уходи же! Уходи, если я ненормальная эгоистка! — Химеко кричала в ответ, так и разгораясь в удушье ссоры.       Кафка замерла.       А затем, будто охладев от подобных слов, схватила свою возлюбленную за горло, прижимая ее к стене. Жертва впервые осмелела, подумав, что манипуляция изменит ход. Но женщина не была глупа и сразу решила подавить попытку высвободить свои переломанные крылья от прочных медных цепей.       — Что ты сказала? — и голос стал до боли тихим, а затем взорвался гневом. — Хочешь, чтобы я ушла?! Думаешь, ты справишься без меня?! А я уйду! Прямо сейчас уйду! Ты же этого хотела!       Сердце резко пропустило удар, только Кафка сбежала в темный коридор квартиры. И Химеко, из последних сил дыша и любя эту муку, кинулась к ногам девушки. Она целовала ее колени и ревела, как никогда раньше не делала подобного. Руки судорожно сжимались на дорогущем пальто, она вытирала свои слезы ее гладкими пальцами. И молила о прощении и пощаде, как, будучи совсем малой крохой, молила господа изменить ее.       И Кафка осталась, подавив ядовитое желание улыбнуться своему хитрому ходу. Все было продумано с первой секунды ответвления ее горькой манипуляции.       Вспоминая это сейчас, Химеко нервно размешивает кофе в чашке, больно, как будто по стенкам своих внутренностей, ударяя чайной ложечкой по краям. Незамысловатые узоры корицы расплываются на сливочной пенке горячего напитка. Прошло столько лет, а внутри еще кипело от каждой мелочи, что каждый раз могла стать для нее летальной. А ведь это был наркотик, который она не переносила, но каждый раз увеличивала дозу, потому что думала, что рано или поздно станет лучше. Правда, как мы уже знаем, лучше не становилось. Ни разу за весь этот год мучений, который она считала такой длинной вечностью, что цепочка ада показалась бы ей легче.       Знакомая до синяков девушка села напротив. Как будто они неизвестны друг другу, как будто она не была убийцей золотых гор, как будто не была вершиной несчастья. Их отделял друг от друга не более метра, а Химеко уже прошибло током. Столько долгих лет, а чувство страха до сих пор кипит между пальцев.       — Может что-то еще закажешь?       Мурата отрицательно покачала головой.       — Я предпочту допить это.       — Тогда позволь мне заплатить.       Она не стала спорить. Ей было уже все равно, но чувство тревоги пожирало все ее внутренности, игнорируя яд внутри. Может она не отпустила? Наверное, не отпустила: осколки моментов ранили еще больше, чем тогда, когда все э то происходило на деле. Насилие, манипуляции, эмоциональные качели — все вызывало дрожь, от которой Мурата краснела, будто от смущения. А смущения, напротив, не было ни грамма — ей было противно от каждого взгляда, каждого вздоха этой наглой персоны, что посмела испортить ей отношение к миру реальному. Хотелось задушить ее, а затем… прижать к себе и погладить по волосам, оттянуть, выдрать половину шелковых прядей. Хотелось, чтобы она страдала так же, перенесла все психологические травмы, которые сама и оставила.       Девушка инстинктивно помотала головой. Она выше этого ни смотря на то, что с ней сотворила Кафка. — Я сама в ресурсе заплатить. Не нужно, — Химеко почему-то выпалила это, хотя мысленно разрешила сделать подобный жест вежливости. Она же сама пригласила. Будто они на равных, будто старые знакомые, будто с крахом не закончили эти гребанные отношения.       Та лишь тихо усмехнулась. — А ты все такая же. — Такая же какая? Никчемная? Глупая? Своенравная? Давай, скажи! Девушка мгновенно вскочила со своего места, повысив тон то ли от обиды, то ли от отвращения. — Химе, давай спокойно поговорим.       Но сразу же огляделась по сторонам, когда Кафка с некоторым беспокойством взяла Мурату за руку. Все смотрели только на нее. Из-за громкого голоса, из-за странного диалога, из-за резкого движения. Почему-то стало стыдно, навязано стыдно, и девушка опустилась на стул. Обратно, чтобы продолжить этот уже неприятный разговор. — Спокойно не получиться.       Она же знала, знала, что все это — наигранная ложь, которую так любит строить Кафка. Тогда почему она пошла, согласилась, будто в первый раз ступает на грабли, повторяя дорожку всех предшествующих. Почему она снова так глупа? Потому что снова любит? Да лучше сгорит заживо, чем полюбит остатки души своей бывшей возлюбленной! А реальная сущность шептала, что шанса достоен каждый человек. Ах, если бы Кафка была человеком, а не демоном в своей истиной плоти…       Сердце стучит болезненно и дышать ровно невозможно. Не получается банально, ведь все искаженное, нереальное. И ее прошлое тоже. Как любовь может так убивать, сжигать своей кислотой все внутренности до глубоких язв? Вроде же должна беречь каждый сантиметр тонкой кожи…       — Прошло столько времени. Как ты?       Захотелось съязвить.       — Все. — Химеко пришлось выдержать слабую паузу, чтобы ее не стошнило. — в порядке.       На деле все заволокло дымкой, летним туманом в лесу. Это все, что предназначалось ей, не должно касаться Кафки. Потому что между ними была выстроена огромная стена из ненависти, агрессии, алчности — а если вкратце, то стена из сложных отношений. Эту стену начала строить именно Кафка, поэтому Химеко осталось лишь продолжить начатое, даже если бы первая отказалась. Потому что она начала игру, никто другой, а значит, что при изменении своей позиции она должна была познать настоящие чувства Мураты.       Некоторое время они сидели в грубой тишине, и никто не решался прервать молчание. Каждый пребывал в своих мыслях, обдумывал и передумывал фразы, которые нужно было сказать. Было столько слов, что нужны были в это время, в этом месте и между этими девушками, однако ни одна из них не могла вымолвить и звука, будто скотчем заклеили рты. Химеко металась между желанием поговорить и искушением замолчать навсегда после того, как выскажет все «прелести» своей бывшей пассии. И холод ее оказался терпимее, потому что она уже для себя решила, что скажет все прямо и холодно, но без лишней агрессии, окончательно разрушив все мосты между ними в конце. Для нее это, вероятно, было самое правильное решение, чтобы завершить один из тяжелых жизненных этапов.       А Кафка… Она впервые почувствовала животное желание бороться. За свою первую и такую неудачную попытку любви. Именно сейчас почему-то она было готова пойти по головам, чтобы исправить все свои прошлые ошибки.       — Знаешь, Химе… Я долго думала о тебе, о нас. Точнее, в большей степени только о тебе, — глаза Кафки забегали по столу, а пальцы нервно сжали салфетку. — И долго вспоминала тебя, почти всегда. Для меня ты так и осталась идеалом.       Из всех этих слов вдруг искренность полилась водопадом. Несвойственная правда, которую Мурата изначально сочла за закуску перед главным блюдом. Ведь привыкла, ведь к таким ожиданиям приучила она.        — Мне, на самом деле, очень стыдно, что я разбила тебя и. Не знаю, правда очень жаль, что я так поступала с тобой, — девушка аккуратно потянулась к чужим рукам, обхватывая пальцы с такой нежностью, что даже перестало быть тошно. — Я все еще.       Химеко отстранилась медленно. Убрала руки, вытирая о брюки, будто избавляясь от назойливых атомов. Ей показалось, что больше не противно. — У меня есть девушка, которую я люблю, Кафка. А она — любит меня.       Сглотнула томно: последнее было самым токсичным ядом, которым полоснули девушку напротив по самому сердцу. Она любила, но тем, кого Химеко любила, была не Кафка. Теперь. Пришло время разбиваться ее внутренностям. Как страшна бывает судьба, не так ли.       Девушка и сама отстранилась, отодвинулась на стуле. Было видно, что слова исказили ее глупую реальность, которая стала сплошными осколками. Это то, чего так жаждала Мурата, но уже не было больно, не было радостно. Было правда все равно. Кажется, она по-настоящему отпустила, разлюбила, раз ее больше не цепляли эмоции ранее такого близкого человека.       — Значит…        — Да, ничего не получится.       Химеко поднялась. Без резких движений оставила перед собой деньги за кофе и ушла. Она больше не появится в жизни Кафки, как бы та не старалась вернуть, построить все мосты к прошлому. Ничего не получится, потому что их истории пришел конец. От Мураты останутся лишь буквы в документах. Воспоминания в кофейной гуще и болезненные шрамы по всему телу.       Она разлюбила, а значит — все остальное уже не имело никакого смысла.       А затем ушла и Кафка.       И от их любви не осталось ничего, кроме словосочетания первая любовь