Весна в сердце

Тори считала, что покорила буквально всех героинь любых книжных романов по шкале удачи. Судьба баловала её с какой-то театральной щедростью, и она, честно, была в приятном восторге. После стольких неудач и слез, ее мать — ее так горячо любимая и вечно больная мать! — наконец, вылечилась. Так быстро, резко и совершенно неожиданно для женщины, что несколько месяцев назад лежала в больнице, на волоске от смерти.  Писательство, что раньше казалось хрупкой мечтой, чем-то несбыточным, стало любимым ремеслом и работой. Тори быстро поднялась по карьерной лестнице — она даже не ожидала этого, лишь сочиняя стихи от души, получая чистое, почти детское удовольствие! И теперь, как итог, она выступала на сценах с высокой частотой, получая миллионы оваций: все мечтали о ее автографе, перечитывали стихи, называли звездой всей Аллотерры… и хоть такое было уже далеко не в первый раз, при любом комплименте Тори сильно краснела от радости. Когда-то давно она даже и не думала о таком… И, казалось бы, этого уже было слишком много. Уже можно сказать спасибо. Уже можно быть довольной и радоваться жизни, но все это просто меркло по сравнению с ним. Ее Дейвом. Тори никогда раньше не верила в любовь с первого взгляд. Из-за отсутствия отца, который предал их с мамой давным-давно, она наивно полагала, что такое бывает только в книжках… Ах, как же она ошибалась! Ведь как объяснить то, что с ней произошло? Словно в душе щёлкнули старую, ржавую защёлку — и хлынул свет. Настоящий, болезненно-яркий, пронизывающий до самых глубин… Он не сказал ничего особенного. Просто посмотрел, улыбнулся, согласившись прийти на ее первый концерт. А в груди Поэтессы уже раздался грохот — будто сердце сорвалось с цепи и побежало навстречу. Дейв принадлежал к тому редчайшему, почти исчезающему виду людей, в которых есть настоящая доброта. Не та, что с натяжкой или показная. Он говорил мягко, будто извинялся, что вторгается в чей-то мир. Он смеялся легко, как будто делился чем-то личным. Его каштановые волосы с золотыми прядями на солнце казались вырванными из какого-то другого мира — более доброго, солнечного, где нет войн, запретов и страха. И даже очки на его носу не прятали того невообразимого тепла, что лилось из его голубых глаз. Парень пришёл на её концерт, как будто просто почему бы и нет. Хотя знал её всего пару минут. Хотя, по всем нормам и правилам, должен был бы вежливо отказаться, или сделать вид, что не интересуется. Но он пришел, слушал с явным интересом, не отвлекаясь ни на что другое.  Тори могла поклясться, что видела, как сияют его глаза сквозь черные линзы очков и от того количества восторга, что она увидела в его очах, заставили ее голову закружиться в эйфории.  С этого всё и началось. Тори даже не заметила, как Дейв стал её всей жизнью. Он поселился в её мыслях не как гость, а как законный владелец. Её утро начиналось с мысли о нём, и заканчивалось той же самой мыслью — просто более тоскливой, с привкусом недосказанности. «А вдруг он написал?» — спрашивала девушка у себя снова и снова, как мантра. — «А вдруг я ему снилась?  А вдруг он тоже думает обо мне?» Её руки теперь автоматически тянулись к телефону, дабы убедиться, а не пришло ли новое сообщение от Дейва? Строки новых стихотворений сами ложились в блокнот — одно за другим, словно сердце диктовало их ей без остановки. Всё было о нём, всё дышало им.  Каждое слово юношы становилось центром вселенной Тори. Она вспоминала его доброе, всегда спокойное лицо, вопросы, которые он задавал и потом часами размышляла над интонацией, над взглядом, над его любопытством. Она ловила себя на том, что её уже не интересуют ни другие темы, ни другие лица, ни другие города. Всё потеряло цвет, если в этом цвете не было его. Любовь Тори была яркой, почти болезненно искренней. Такой, которую испытывают те, кто живёт сердцем, а не логикой. В ней не было расчёта, только преданность и восторг. Она не просто влюбилась — она растворилась. И какой же она была радостной, когда Он пригласил ее поехать в другой город. Тори считала, что это очень серьезный шаг в их общении: все же, это тебе не на ближайшем пляже гулять, да птичек кормить. Это было что-то гораздо — гораздо! —больше. В тот день, она улыбалась ярче всех, смеялась громче всех, прыгала выше всех, задыхалась в этой любви и головокружительных эмоций, получая  такое желанное удовольствие от всего. Они поехали в Омен-Сити весной — в любимое время года Тори. Теплое и яркое солнце ласкало ее румяное личико, они ели холодное мороженное вместе, беззаботно веселясь и говорили-говорили-говорили, так много, что у них обоих пересохло горла от нескончаемой болтовни, но они просто не могли не насытиться друг другом.  Эти пару дней они только и делали, что уделяли друг другу время, а когда поезд обратно в Альт-сити, уже было тронулся, Дейв, выскочив из вагона, побежал по полю. Тогда, девушка сильно испугалась, не поняв его действий, но через пять минут уже смущенно краснела и чуть ли не рыдала. В ее нежных, худеньких руках были цветы, — такие маленькие, хрупкие и абсолютно свежие — что голубоглазый сорвал на зеленой и пушистой травке. Приятный запах растений дурманил разум, образовывал непонятную пелену перед помутневшими глазами, заставляя ласковым слезам катится по розоватому лицу. В груди ее переполняло приятное тепло. Казалось, даже там у неё теперь жила весна. И все благодаря любви. Они стали полноценной парой  стремительно быстро, обожая друг друга до беспамятства. Ей все чудилось, что это сон. Ведь не может же быть настолько приятно в жизни. Дейв, которого, как оказалось, звали Лололошкой, был прекрасным партнером. Он все также несмотря на огромное количество проведенного времени с поэтессой, не переставал ее любить, искренне волнуясь. Все также дарил цветы, ухаживал и заботился, помогая во всём. Весь Альт-сити восхищался их крепкой связи, желая света и добра в их жизни… —Милая, все хорошо? —он все так же улыбался ей, приобнимая за плечи. Приятный запах шерсти и карамели врезались в темный разум Тори. Теперь они не обволакивали ее приятно, мягко, как тогда, а наоборот, будто душили. Слезы снова начали инстинктивно течь, хрусталиками застывая на длинных ресницах и впалых щеках.  Она уже не улыбалась. Лицо посерело, и так худое тело стало ужасно тонким, как спичка, а глаза давно потухли. —Милая, ответь мне… Поэтесса молчала, никак не реагируя на слова возлюбленного. Горло неприятно саднило, безжалостно давя мелодичный голосок золотоволосой. Она не могла издать и писка, что уж там до звука, лишь молча рыдая. Слезы никогда не заканчивались. Все уже было совсем не так.  Ло совсем скоро исчез, лишь грустно покачав головой, понимая, что ничего не добьется. Почему он никак не изменился после этого? Вокруг было неприятно-холодно и пусто, но девушка привыкла уже молчать об этом, лишь изредка дрожа всем телом и стуча зубами. Как одиноко и сыро. Совсем не так, как было той весной, когда он дарил ей цветы… Ах, как же Тори мечтала все исправить, снова оказаться в прошлом! Тогда всё было так безмятежно, а сейчас… прошло столько лет со смерти настоящего Лололошки, но боль в ее невинном сердце так и не утихала ни на секунду.  Она ужасно скучала по Дейву, его теплу, улыбке, привычкам. Она с тоской на сердце вспоминала, как он мило хмурил брови, когда много думал, как хлопал в ладоши и закидывал голову назад, когда смеялся над очередным глупым анекдотом, как ласково гладил ее локоны, успокаивая. Говорят, что время лечит, и с каждым годом, Тори убеждалась, какая же лживая эта фраза. Как жаль, что единственное напоминание этого прекрасного человека была лишь галлюцинация, что периодически к ней приходила. Она, в основном, болтала ни о чем.  Тори очень редко с ней разговаривала, но все-таки иногда не сдерживалась, выливая все эмоции и истерики на него, а тот, покорно слушал, даже не перечил. Возможно, даже эта галлюцинация, которая, по-сути, являлась проекцией ее мозга, понимала, как девушке тут одиноко. Никто ее не навещал давно, даже мама. Тори снова поежилась от холода. Конечно, в камере всегда так. Она, в конце концов, сидит в тюрьме. Не впервой, потерпит. Она уже даже почти привыкла. Великая и некогда яркая Поэтесса Тори, звезда Аллотерры, сидела в этой тюрьме уже четыре года, после того, как собственноручно убила своего парня — Лололошку Харриса.