любимчик Гелиоса

Нимфы редко бывают верны, но когда влюбляются, то на века. Возможно, потому, что у них в запасе вечность… Или потому, что никто не умеет мстить так изобретательно, как брошенная нимфа.

***

      Этот остров не значится на картах мореходов. Он лежит там, где волны Посейдона сливаются с золотыми путями Гелиоса, — в месте, куда не доплывут корабли, не долетят чайки и не дойдут даже сплетни олимпийцев. Здесь ночи пахнут не рыбой и водорослями, а вином и оливой, потому что нимфы бога Солнца — те самые, что должны петь гимны свету, — слишком заняты разливанием нектара по кубкам и губам друг друга.       И только один-единственный морской дух стоит по пояс в воде и смотрит — верный слуга Посейдона, временно переданный Гелиосу в знак союза.       Он притворяется, что ненавидит этот остров. Что ему противно видеть, как солнечные нимфы валяются на песке, их кожа липнет от вина и поцелуев, а хитоны развиваются при каждом порыве ветра, без стыда открывая интимные места.       Я же вижу, как его пальцы сжимаются, когда смеётся один из них.       Спутник Гелиоса — дух света — единственное существо мужского пола среди сотни зелёных нимф, населяющих остров. Главный любимчик великого бога, светящийся в пучине самой тёмной ночи. Не в переносном смысле. Его кожа действительно излучает золотое сияние — слабое, как у светлячка, но достаточное, чтобы ослепить и сбить с толку одного хмурого и вечно серьёзного наяда.       Я знаю это, потому что однажды подслушала, как он сказал волне:       «Да простит меня Посейдон, но, если эти нимфы ещё раз к нему прикоснутся, я не пожалею развязать войну с Гелиосом и превратить их всех в морскую пену!»       Волна донесла это до меня.       А я — до вас.       Так начинается их история.

***

      Жаркое солнце нагревает лазурный берег; Тэхён прищуривается, сидя в тени под утёсом среди остро высеченных камней. Белокурая чёлка дрожит от бриза; взгляд жадно прикован к происходящему на суше. Там любимчик Гелиоса снова сидит в объятиях пленительных нимф. Единственная мужская особь, которого для похотливых лесных духов будто мёдом намазали.       Они трогают его плечи, выцветшие на солнце волосы накручивают на свои тонкие пальцы, ногтями вырисовывают узоры на оголённых коленках и без зазрения совести лезут прямо под хитон.       Чонгук смеётся звонко и отодвигается любезно, а иногда даёт проворным пальцам потрогать свою грудь и пролезть под резинку на талии.       Раскосые морские глаза недоброжелательно загораются светом серебра; Тэхён стискивает губы и, ловя тихий гортанный стон с берега, наблюдает за Чонгуком, сжавшим в истоме коленки, а после, прикрыв веки, отворачивается к бескрайнему горизонту. Этот остров всегда будет для него чужбиной.       Наяд выдыхает сквозь зубы, чувствуя, как клыки медленно прячутся, а глаза вновь принимают привычную серую окраску, когда до слуха доходит шумный плеск.       Тэхён снова весь сжимается от напряжения. Он знает, кого снова к нему привело.       — Эй, Тэхён, не хочешь к нам присоединиться? Далая собрала вкуснейший виног…       — Не хочу, — сухо отрезает.       Чонгук хмурится, раскрывая рот.       — О, да ладно! Я просто пытаюсь быть вежливым!       — Не нужны мне подачки от того, кто без зазрения совести каждой нимфе позволяет лапать своё достоинство.       А вот это уже просто возмутительно! Чонгук задыхается от раздражения и чуть ли не топает о песочное дно, да только вода по колено мешает.       — Да ты такими темпами превратишься в самый настоящий камень!       — А ты такими темпами заработаешь себе венеричку, — устало отвечает, даже не смотря в сторону нимфы.       — Что?! Да я никогда!..       — Неинтересно, — вновь перебивает Тэхён и переводит на покрасневшего парня тяжёлый взгляд. — Посейдон послал меня сюда не для того, чтобы трепаться с вами, так что, прошу, избавь от этого.       Чонгук проглатывает язык от обиды и, гордо развернувшись, громко шлёпает обратно на берег, чтобы назойливые брызги оросили надменное холодное лицо.       Он поднимается на холм, подальше от серых глаз, и, упав под тень деревьев, страдальчески растягивается на зелёном ковре.       К нему сразу слетаются нимфы с белокурыми кудрями. Их аккуратные пальчики моментально оказываются на его теле.       — Что такое, спутник Гелиоса?       — Почему наш Чонгук-и не весел?       — Всё потому, что этот грубиян Тэхён снова тебе нахамил?       — Зачем ты вообще с ним общаешься? Он же такой ску-учный!       — Никогда не улыбается.       — И всегда топчет мой виноград!       — Вы так говорите, потому что он вам не даёт, — перебив без умолку воркующих молодых нимф, фыркает лесная фея, облокотившись о корень соседнего дерева в тени.       Светлые лица лесных созданий от такого замечания вытягиваются, но возмущение плавно сходит на нет, когда, немного поразмыслив, они про себя дружно решают, что это вообще-то правда.       Чонгук тоже, смеясь, фыркает и, скрестив руки за головой, выдыхает:       — Тэхён неплохой. Просто… просто это место для него чужое, и я стараюсь всегда звать его с нами, но он! Даже слова мне вставить не даёт.       — А мне кажется… — Нимфа, сидящая рядом с ним, заправляет прядь длинных волос за ухо и хитро улыбается. — Ты ему просто нравишься.       — Что?! Тебе там солнце припекло?       Нимфа мягко смеётся.       — Ну правда! Ведь он всегда на тебя смотрит!       — Да, я тоже это замечала! Довольно часто.       — Вы выдумываете, потому что вам заняться больше нечем, — не соглашается Чонгук, качая головой.       — Давай проверим?       — Ну и как? — Он насмешливо выгибает бровь.       Таким вертихвосткам нельзя верить, но почему-то всё это… звучит интересно.       — Закатим сегодня пирушку и ночное купание возле его берега. Голышом! — Нимфа кокетливо закусывает губу и проводит пальцем по открытому участку чужой груди. — Здорово?       Чонгук прищуривается и не отвечает. Перед его взором уже заманчиво нарисовался мокрый торс Тэхёна, его щекочущие лицо длинные светлые волосы, суженные глаза и сильные руки повсюду: на шее, талии, в выгоревших кудрях и прямо там, где больше всего хочется.       Нимфа щёлкает несколько раз перед лицом духа и улыбается коварно:       — Ты что, покраснел? А ну, рассказывай, какую оргию уже успел себе нафантазировать!       — Ну уж нет, — громко фыркает Чонгук, пока нимфочки за его спиной, толкая, присвистывают и хихикают, — вас в этих фантазиями уж точно никогда не будет.

***

      С уходом солнца Тэхён возвращается вдоль берега; босые ступни погружаются в мокрый песок, оставляя следы, которые сразу размываются набегающими волнами. Впервые за долгое время прогулка по острову смогла его успокоить, да так, что он даже подставляет лицо прибрежному ветру и прикрывает веки. Его чёрный утёс — каменистый, изъеденный солью и неподступный — уже совсем близко, но…       Остров снова не спит — трепещет, стонет и смеётся под луной, как живое существо, опьянённое собственной свободой.       Нимфы.       Берег кишит ими. Его берег. Они раскидываются на песке, сплетаются в танце, падают в воду с хохотом, не заботясь о том, как их хитоны прилипают к телам и обнажают то бёдра, то животы, то ещё что-нибудь, что обычно скрывается под тонкой тканью. Вино льётся рекой — из кубков, кувшинов, амфор, небрежно опрокинутых кем-то, и теперь песок хрустит на зубах, как пересохшая соль.       У самой кромки воды две нимфы с растрёпанными, как щупальца медуз, волосами играют в какую-то дурацкую игру: одна запрокидывает голову, а другая бросает ей в рот виноград, но больше ягод падает в песок, где их сразу давят босые ноги. На плоском камне, который обычно служит алтарём для подношений, теперь лежит рыжая наяда, лениво выливая вино себе в горло, так что половина стекает по подбородку, растворяясь в уже мокрой ткани на груди.       По лицу Тэхёна гуляют желваки, руки непроизвольно сжимаются. Витиеватые морские узоры проступают на его плечах и ключицах, взгляд искрится, пока в судорожном припадке не зацепляется за одну-единственную фигуру.       Чонгук даже в полутьме сияет как медная монета на дне фонтана. Его кожа отливает золотом, будто впитала в себя последние лучи заката, а смех звенит, перекрывая шум волн. Он забавляется от их идиотской игры — «Пей и плыви» — и проигрывает с таким же упоением, с каким вгрызается в сочную мякоть винограда.       — Я не пьян! — дребезжит в морском воздухе его высокий голос.       Он хватается за плечи подоспевшей нимфы, чтобы лицом не свалится в солёные воды ещё перед началом заплыва.       Его волны — те самые, что топят корабли, — теперь лениво лижут лодыжки этим блудливым созданиям. Уму непостижимо. Тэхён замирает, пока вода остужает его щиколотки, но внутри всё сгорает дотла.       Он ненавидит этот остров.       Ненавидит их глупый звенящий смех.       Ненавидит и то, как Чонгук позволяет этим похотливым созданиям богов прикасаться к себе.       — Давай, Гук-и, ты почти доплыл до меня! — Рыжая нимфа уже тянет к нему свои руки.       Она скользит пальцами с заветным замиранием по предплечью Чонгука, когда тот выныривает прямо перед ней.       Тэхён с жадностью следит за тем, как капли стекают по голой груди, будто раскалённый янтарь, и вдруг чувствует, что волны вокруг него вскипают от ярости. Он делает шаг вперёд, даже не осознавая этого.       А потом Чонгук, словно ощутив его поражённый взгляд, оборачивается и… улыбается, облизывая губы.       На лице написана победа, но сласть от неё быстро стирается солнечным светом, промелькнувшим в глазах.       — Тэхён, иди к нам! — Чувствуется, что Чонгук пьян. Противоречия сковывают, и наяд несколько мгновений тушуется.       — Я… — Точно свихнулся. Но слова застревают в горле.       Рисунки на ключицах меркнут, глаза теряют лунный блеск, и Тэхён, молча развернувшись, на пятках уходит.       Свет надежды на лице Чонгука с грустью гаснет, но уголки губ не опускаются. Еле переставляя ноги и проваливаясь в песок при каждом шаге, юноша доходит до берега и падает рядом со своей белокурой сообщницей.       — Не сработало, — пожимает он плечами. — Ты оказалась не права, — отчего-то с грустью произносит о чужом поражении.       — Разве? — лукаво тянет нимфа. — А ты видел, как он на тебя смотрел?       — А-ам… Как?       — Вот так! — Она раскрывает свои глаза настолько, насколько это возможно, и, тонко хихикая, приближается к его лицу, практически соприкасаясь носами.       — Фу, отстань, это отвратительно, — смеётся и отталкивает её Чонгук.       — У него вода бурлила под ногами.       — Гейзеры?       — Он дух моря, идиот. Вода его чувствует.       Чонгук, слабо посмеиваясь, всё равно качает головой.       — Не веришь? Глянь туда. — Она резко хватает его за подбородок, смешно сжимая щёки, и поворачивает в сторону укрытого тьмой утёса — единственного пристанища наяда.       Прищуренный взгляд духа сверкает серебром в тёмной ночи и быстро опускается. Струящиеся светлые волосы закрывают всё лицо и спину. Нимфа рядом поддразнивающе хихикает, а Чонгук замирает весь, медленно причмокивая губами. Он впервые видит, впервые чувствует, что ему очень нравится такое внимание.       — У него всегда кожа так красиво отливала синевой? — вдруг ляпает.       Нимфа, приподняв бровь, озадаченно к нему оборачивается, а потом расплывается в похабной понимающей улыбке.       — А-а, тоже думаешь о том, синий ли у него член.       — Что?! — возмущённо и чересчур громко вскидывается Чонгук.       — «Что»? Мы все хоть раз об этом думали!       Чонгук качает головой без остановки, не желая верить. Но если он действительно никогда об этом не задумывался, теперь уже точно не скоро отойдёт от такого рода мыслей. И это ещё мягко сказано, потому что даже утром следующего дня, стоя поодаль от берега, на котором Тэхён, собрав волосы в хвост и напрягаясь всеми мышцами на солнце, вяжет рыболовные сети, Чонгук одёргивает себя, когда взгляд случайно падает на его широкую спину. В голове всплывает мысль, какими венистыми и натянутым у наяда могут быть не одни лишь руки. Даже щебечущую рядом нимфу совсем не слышит.       — Итак, тест номер два. Называется «Браслет».       Девушка суёт ему в ладони украшение из молочных жемчужин, ракушек и мерцающих панцирей, и Чонгуку через силу приходится оторваться от глубоких предположений. Он недоумевающе смотрит на браслет в ладони и понимает, что, кажется, пропустил всю вводную часть.       — Что мне с ним делать?       Нимфа стонет и устало закатывает глаза.       — Я уже говорила же! Тебе нужно якобы случайно порвать его на глазах Тэхён. Так, чтобы бусины унесли волны, а дальше уже дело за твоим наядом.       — Он не мой.       — Но ты хочешь, чтоб был твоим.       Чонгук цокает, но против не возникает. С одной стороны, он не прочь привлечь внимание грубого наяда, но с другой — совсем не хочет, чтобы Тэхён купился на дурацкие шутки нимф. Он же не такой. Но делать на острове всё равно нечего.       — Давай сюда.       Он подходит к береговой линии. Браслет сверкает на запястье, когда Чонгук подносит руку к лицу, чтобы прикрыться от солнца. Конечно же, Тэхён не смотрит. В отличие от них, он занят, хотя тоже невесть чем значительным, потому что в равной степени находится здесь в изгнании, вдали от своего бога.       Чонгук вздыхает и дёргает за леску на украшении, но та вдруг не поддаётся. Он дёргает её вновь, довольно и заметно пыхтя, но ситуация не меняется.       Выругавшись, он беспомощно оборачивается к притаившейся за деревом нимфе и с намёком грозно тычет в свой браслет.       Беззвучные кряхтения и копошения привлекают внимание наяда. Хмурясь, он поднимается над сетями и видит только то, как Чонгук с нимфой над чем-то склоняют головы, а затем под ноги им сыпятся жемчужины и ракушки.       Чонгук охает безэмоционально, шаря взглядом по берегу, а потом Далая бьёт его локтем в бок, и тот сразу хватается за голову.       — Святые боги, как это произошло?       Тэхён фыркает себе под нос и отворачивается. Вот ещё — нашёлся зритель для их греческого цирка! Но вдруг слышит драматичное и хватающее под дых:       — Это был мой любимый браслет. Далая, чего ты стоишь? Лови, пока они все не уплыли.       Тэхён замирает на мгновение, но сам себе же качает головой, поднимается на ноги и берёт сеть в руки.       Чонгук, сидя задницей в воде, видит это и кричит из последней надежды:       — Тэхён, постой! — Наяд, сгорбившись, останавливается. — Помоги нам богов ради! Это же твоё море!       — Думаешь, мне делать нечего?       — Пожалуйста.       — Столько шума из-за каких-то ракушек на верёвке? Соберите новый со своими лесными жрицами. Вам же всё равно больше нечем заняться. — Он отворачивается.       — Это был подарок моей мамы.       Тэхён сжимает губы до побеления. В глаза не смотрит — не видит, как Чонгук, мокрый, стоит на коленях в песке.       — Хоть самого Посейдона. Мне нет до этого дела. — И уходит.       Чонгук смотрит ему вслед ещё какое-то время, а потом ударяет от злости о воду.       — Довольна? — пыхтя, спрашивает нимфу, виновато закусившую губу.       — Ну… может, он ещё вернётся?       — Да, и сядет плести браслеты рядом с нами, конечно, — бурчит недовольно дух. — Мне от него ничего не надо. — Чонгук поднимается на ноги и, выбрасывая обратно в море пойманные в кулак бусины, проходит мимо озадаченной нимфы.       Далая поджимает тонкие руки и вздыхает. Она тоже ненавистно пинает волну и устремляется за Чонгуком. Весь оставшийся день крутится возле него, успокаивает, говорит, что Тэхён его не заслуживает и на фоне Гелиоса тот всего лишь пятно мокрое, но никто не хочет её слушать. Она предлагает устроить ещё одно пиршество в лесу, собрать лечебные травы и заварить вкусный чай, но и здесь дух отказывается.       И даже когда Далая начинает накидывать новые способы привлечь внимание наяда, Чонгук коротко отрезает:       — Перестань. Я не хочу больше к нему лезть.       — Но он же… Я уверена, что…       — Нет, он не. Тэхён стороной нас всегда обходит, а твой браслет собирать отказался, потому что ему плевать. Он здесь в изгнании для поддержания союза с Гелиосом, так что клал на нас с Олимпа. И если ты так хочешь узнать, синий у него член или нет, то, пожалуйста, иди, но без меня, ладно?       — Чонгук?       — Уходи, Далая. Прошу.       И Далая его больше не останавливает — он скрывается легко и беззастенчиво. Воздух в лесу густой, наполненный ароматами хвои и влажной земли, тени деревьев тянутся за ним, будто пытаются удержать.       Дух до сих пор сжимает в руке леску от браслета, и сейчас она кажется раскалённой, как металл.       «Какой же ты идиот!» — мысленно ругает себя, чувствуя, как жгучий стыд поднимается от шеи к щекам.       Он же знал! Знал, что Тэхён не станет участвовать в их дурацких играх.       Вдруг вспоминает, как наяд замер, когда увидел рассыпавшиеся бусины. Как его тёмные глаза на мгновение расширились — не гневом, нет, чем-то другим. Обидой? Разочарованием? Мысль, что он находится здесь в изгнании, жжёт сильнее солнца. Тэхён не по своей воле оказался на этом острове. Каждый день для него — испытание, каждый взгляд алчных нимф — напоминание, что он тут чужой. А Чонгук… Чонгук решил устроить ему эту глупую проверку, как последнему дураку, которому нечем заняться.       Как же так получилось? Дух же только хотел… Что именно? Чтобы Тэхён посмотрел на него без привычной холодности? Заговорил первым? Но разве это повод устраивать такие детские спектакли? В хижине душно. Чонгук опускается на кровать, закрыв лицо руками. Где-то за стеной смеются нимфы — вечные, беззаботные, не понимающие, что своими играми они только ранят того, кто и так едва держится. А он стал таким же.       Когда Чонгук, уставший и посеревший, поднимается с постели, взгляд сам случайно падает на подоконник, где обычно сушатся травы. Но сегодня тот пустует, и там… Там лежит браслет. Чонгук не сразу осмеливается подойти, и пальцы его дрожат, когда он бережно перекладывает украшение в руки. Видно, что тот не слишком аккуратный — весь кривоватый и явно сплетённый наспех. Губы едва заметно дёргаются в улыбке: Чонгук понимает, что это, скорее всего, первый браслет Тэхёна. Дух прижимает тот к груди и, прищуриваясь, вглядывается в одинокий утёс, где волны разбиваются о чёрные скалы.       И срывается с места не задумываясь.

***

      За час до того, как отнести заботливо собранный браслет, Тэхён очень долго сжимал его в руке. Ветер колыхал светлые волосы; неровно сплетённое украшение висело на двух его пальцах и небезопасно покачивалось прямо над высоким обрывом. Утопая в тяжёлых, как море, мыслях, наяд не чувствовал сгустившейся за спиной энергии.       — Мой слуга… Ты либо оглох, либо забыл, кто твой повелитель. — Голос Посейдона обрушился как гроза во время шторма.       Тэхён, бледнея, резко обернулся, но сразу выдохнул грузно и вернул взгляд бескрайнему горизонту.       — Я… выполняю свои обязанности. Слежу за порядком.       — А в руках что? Побрякушка лесных фей?       Тэхён спрятал браслет в кулаке и сжал зубы. Он был готов нести любое наказание, но Посейдон вдруг утробно засмеялся и присел рядом на скалистый склон.       — Ладно, признавайся. Ты влюбился как смертный юнец?       Наяд молчал, но вспыхнувшие на плечах морские узоры выдали его смущение.       — Я-то думал, что ты будешь рвать корабли, а не подглядывать за легкомысленными нимфами. Но что поделать… Давай договоримся так: если тебе так нужно это солнышко — забирай его. Но если начнёт отвлекать тебя от службы! — Посейдон вонзил свой трезубец возле ног наяда. — Я превращу его в кораллы. Понял меня?       Тэхён резко к нему обернулся, и глаза опасно вспыхнули. Между пухлыми губами показались острые клыки, а кожа местами покрылась сияющей чешуёй.       — Ты не тронешь его, — шипел наяд сквозь зубы.       А Посейдон лишь нагло ухмылялся.       — Наконец-то в тебе проснулся дух моря, — деспотично смеялся он. — Владей своим сокровищем, пока боги не передумали. Но помни: даже волна однажды разбивается о скалы.       Посейдон исчез, оставив после себя мокрое сверкающее пятно на земле и новые мысли для размышления. Тэхён прикрыл глаза, выдыхая, а потом тайком подложил собранное украшение на подоконник нужной хижины.       Пока боги не передумают… Насколько же они тогда мизерны в руках всевышних и правящих, что всё за них решить подвластны. И когда Чонгук появляется на берегу с браслетом в поднятой руке, наяд до сих пор колеблется.       — Ты починил его? — перекрикивает ветер.       — С чего взял, что я такой щедрый?       — Только тебя слушается море.       — У Эфиры тоже неплохо получается, — пожимает плечами наяд, не желая вовсе разворачиваться к солнечной нимфе.       — Надо же! Ты даже имя её запомнил!       — Было несложно.       — Отвечай: зачем ты это сделал?!       — Стало жаль твою мать, — так просто.       — Не было никакой мамы!       Тэхён приподнимает бровь, подобрав со дна камень.       — Значит, тебе повезло. Носи с удовольствием.       — О, ради Зевса, ты так и будешь там сидеть или подойдёшь нормально?! Я ведь нравлюсь тебе, признайся уже! И хватит прикрываться моей несуществующей мамой.       Наяд хмыкает, насмешливо качая головой. Что-что, а Гелиос никогда не скупился заводить связи с прекрасными нимфами. С Чонгуком он не промахнулся тоже.       — Тебе надо — ты и иди.       Чонгук сужает глаза от раздражения и делает свой первый шаг в море. Оно не бушует, не препятствует, даже водоросли не хватают за пятки. Волны спокойны, и он идёт к основанию каменистого утёса без затруднений.       — И долго ты ещё будешь играть в молчанку?       — Я не играю.       — А что делаешь? Думаешь, такой загадочный, что никто не замечает, как ты на меня постоянно смотришь? Об этом щебечут все нимфы на острове!       — Неудивительно, вам же больше делать нечего, кроме как придумывать небылицы и тешиться ими.       — Хватит всё время твердить о том, что нам заняться тут больше нечем.       — Но ведь я не лукавлю: это правда.       — Ах, «правда»? — Тэхён пожимает плечами, спокойно следя за тем, как глаза нимфы краснеют. — Ну тогда оставайся здесь навечно один, пока часы твоего изгнания не закончатся!       Чонгук рыкает отчаянно и резко разворачивается, но море вдруг не даёт сделать шага. Он недоуменно опускает взгляд под ноги, и в этот момент Тэхён дёргает его за запястье, тянет на себя и отважно ловит грудью.       — Что ты делаешь?! — взвизгивает нимфа и пытается выкрутиться из крепкой хватки, но Тэхён держит сильно, смотрит во все глаза практически с ужасом, не в силах подобрать слов. Он не хочет его отпускать, даже понимая, что вечно Чонгук вряд ли продержится, но и признаться в том, что гложет, и затолкнуть свою гордость поглубже тоже отчего-то не может. — Чего ты молчишь? Отпусти!       — Мне… — через силу выдыхает наяд и застывает. Чонгук хмурит брови, смотря на него со всей возможной грозностью, которая тщетно теряется в его больших чёрных глазах. — …не нравится, что они все тебя трогают.       — Так возьми меня!       — Что?       — Заяви всем, что обладаешь мной, тугодумный.       Чонгук без колебаний пользуется секундной уязвимостью наяда и, перехватывая чужую ладонь, кладёт на свою левую грудь, не прикрытую тканью туники. Нимфа ожидает, что Тэхён сразу отдёрнет руку, но тот отчего-то не двигается. Вместо этого медленно переводит свои большие серые глаза на свою ладонь и… на пробу сжимает. Чонгук сипло выдыхает и закусывает губу.       — От тебя это чувствовать намного приятнее, знаешь ли.       От этих слов пальцы Тэхёна, шершавые от вечной солёной корки, впиваются в горячую кожу Чонгука с такой силой, что тот непроизвольно ахает. Казалось, наяд оставит синяки, но боль сразу растворяется в странном тепле, разлившемся от каждого прикосновения.       — Ты играешь с морем, — шипит Тэхён, и вода вокруг них вдруг оживает.       Вода за спинами вздыбилась тёмными гребнями и обрушилась на прибрежные камни с таким грохотом, что Чонгук на мгновение вздрагивает. Но страх сразу сменяется чем-то другим — острым, горячим, заставляющим прикусить губу.       — Я его не боюсь. Покажи мне себя. — Взяв ситуацию в свои руки, Чонгук толкает наяда на камни, и Тэхён, приземляясь на локти, исподлобья оглядывает его с ног до головы.       — Вот так ты проводишь время со своими белокурыми феями?       Чонгук усмехается и, шагнув вперёд, ставит колено между разведённых ног наяда.       — Если тебя это так волнует, — шепчет он, наклоняясь и чувствуя, как мокрый хитон Тэхёна холодит его полуобнажённую грудь, — то ни одна из них меня там не касалась. — Он вновь властно берёт наяда за запястье и заводит себе под развевающийся на ветру тунику.       — Что? — Его глаза округляются, а ладонь нащупывает напрягшуюся горячую плоть.       — У кого-то времени на фантазии даже больше, да, наяд? Я говорю, что не трахался с ними. Ни с одной, — томно шепчет на ухо и хватается зубами за мочку.       — Но почему?       — «Почему»? — Чонгук вскидывает голову, отстраняясь. — А ты почему их не поимел за всё время изгнания?       — Мне это неинтересно.       Чонгук цокает и, приподняв юбку хитона, садится верхом на бёдра морского духа, интуитивно нащупав голым задом полувставший член под чужой туникой.       — Представь, мне тоже это неинтересно. Ведь я хочу, чтобы входили в меня.       Нимф голодно улыбается, развязывает хитон на поясе и, медленно стянув тот через левое плечо, оказывается полностью обнажённым. Тэхён ведёт дурманящим взглядом по хрупким ключицам, аккуратной груди и торчащем слегка вверх небольшим членом и громко сглатывает. Чонгук совсем не стесняется своей наготы, а наоборот — без зазрения совести показывает её и без стыда потирается сочащейся плотью о чужую одежду. Капельки брызг красиво оседают на оголённую кожу, и даже в кромешной тьме щёки наяда покрываются румянцем — лёгким, насколько это возможно для синеватой кожи.       — Мне нравится, как ты для меня краснеешь. — Чонгук облизывается и цепляет пальцами бесцветный хитон Тэхёна. — А твои рисунки… Они чувствительные, если на них… — Он приближается и проводит по ним языком. — Надавить? — И прикусывает.       Тэхён запрокидывает голову, потому что да, чувствительные. И Чонгук, ощущая, как пальцы наяда сжимаются на его тонкой талии, только больше распаляется и безостановочно засыпает чужие ключицы и плечи кусачими поцелуями. Вода под ними начинает бурлить, и нимфа усмехается про себя, пока будоражащая волна не накрывает их с головой.       — Прости, — выдыхает Тэхён, — мне тяжело это сдерживать.       Морская вода приятно холодит кожу; она мелко капает с волос Чонгука прямо на грудь наяда.       — А ты не сдерживайся, — лукаво хрипит нимф. — Сними… Сними всё это с себя. Скорее!       Тэхён привстаёт на локтях, позволяя духу солнца стянуть с себя одежду, и, оставшись полностью обнажённым, сжимается будто от холода.       — О, Зевс, он и правда синий, — взвизгивает Чонгук и тянется к полувставшему члену.       Наяд сразу чувствует, как жар поднимается от шеи к кончикам ушей, и накрывает пах руками.       Чонгук, этот проклятый искуситель, замечает его реакцию и хищно улыбается:       — Ты чего? Стесняешься?       — Просто ты чересчур развратный.       — А Гелиосу так не казалось, — вдруг рявкает Чонгук, вмиг решая ступить на опасную дорожку.       — Замолчи, — шипит Тэхён, но его собственное тело предательски реагирует на каждое движение, каждую дрожь этого солнечного безумца.       — Он вколачивался в меня так, что я имени своего не мог вспомнить. Хочешь знать, что у меня ещё было с Гелиосом, мм? Или… О! — Чонгук вдруг приподнимается, его дыхание обжигает ухо наяда. — Ты ведь никогда ни с кем не делал этого в воде, да? Я твой первый?       Тэхён сразу чуть не давится собственным языком. Он чувствует, как его обычно бледная, как лунная дорожка на воде, кожа заливается постыдным румянцем. Его стихия — всегда такая послушная — вдруг начинает вести себя как разбалованный ребёнок: волны беспорядочно бьются о скалы, а на поверхности воды пенятся странные круги, будто море хихикало над его смущением.       Он в ярости зажимает ему рот ладонью и ловко меняет их местами, укладывая лопатками на шершавые камни. Чонгук ахает от неожиданности, когда острые выступы впиваются в спину, но в то же время ликует от того, какая неистовая сила возобладала над наядом в момент жгучей ревности.       — На этом острове ты никому не принадлежишь. — Голос Тэхёна звучит низко, как грохот подводных плит. — Особенно Гелиосу.       Наяд медленно проводит пальцами по шее Чонгука, оставляя за собой мокрый след: вода послушно стекала с ладоней, обвиваясь вокруг тонкой горловины как живой ошейник.       — Гелиосу нет дела до всех нас. А тебе… я хочу принадлежать полностью.       Наяд утробно рычит и скользит пальцами ниже — по вздымающейся груди. Он цепляется за соски, заставляя Чонгука выгибаться под ним с немым стоном. Вода снова приходит в движение: струится по их телам как дополнительная пара рук — ласкает, щиплет и проникает туда, куда не достают пальцы Тэхёна. Тот наконец убирает ладонь с его рта, позволяя сделать прерывистый вдох.       — Видишь? Даже море знает, что тебе нужно. А Гелиос знал?       Чонгук собирается ответить, но в этот момент пальцы наяда входят в него неожиданно и без предупреждения — вместо слов с губ срывается только сдавленный вопль. Вода сразу подхватывает движения своего повелителя и, обвиваясь вокруг пальцев Тэхёна, проникает глубже, заполняя все складки.       — С… с тобой… — Чонгук захлёбывается, цепляясь за мокрые плечи духа. Его тело дрожало как лист во время шторма. — С тобой мне намного лучше.       Тэхён наблюдает за каждой реакцией с тёмным удовлетворением. Он ускоряет движения, добавляя палец, и море послушно усиливает напор, создавая невыносимое давление.       — Вот так, — шепчет он, чувствуя, как тело под ним напрягается до предела. — Ты же хотел этого?       Чонгук не может ответить. Его сознание сужается до одного лишь ощущения — нарастающего, неумолимого, как прилив. А потом пальцы, до этого растягивающие его изнутри, внезапно исчезают — Чонгук остаётся пустым и дрожащим. Нимфа хочет запротестовать, но в этот момент Тэхён берёт его за бёдра, резко приподнимает и прижимает к скале так, что острые выступы впиваются в спину.       Между их телами скользит член Тэхёна — длинный, облитый морской водой, блестящий, напряжённый, в ночи отливающий серым подтоном, будто выточенный из мрамора прибоем. Чонгук невольно облизывает губы и, раздвигая колени шире, властно касается пальцами ног крупной головки.       — Ну, давай же! Я полностью открыт для тебя.       Тэхён стискивает зубы, щёки слегка трогает малиновый румянец, но он входит в него одним мощным толчком, заставляя Чонгука выгнуться в дугу. Но когда солнечный нимф раскидывает руки по камням с непристойным стоном, наяд вдруг замирает. Его пальцы, только что так уверенно сжимавшие бёдра партнёра, слегка вздрагивают.       — Милостивый Дионис, такими стонами ты точно соберёшь зрительный зал из нимф.       Чонгук лишь смеётся на это и проводит ногтями по своему животу, следуя за каплями воды, стекающими с их сплетённых тел и волос.       — Ты думаешь, они не подсматривают с самого начала? — Его голос звучит нарочито громко, и это заставляет Тэхёна бросить нервные взгляды на окружающие скалы. — Или тебе не нравится, как я тебя принимаю?       Море вдруг начинает бурлить, выдавая смущение наяда. Он резко дёргает бёдрами вперёд, пытаясь заставить Чонгука замолчать, но добивается лишь громкого стона, который эхом разносится по бухте. Нимфа выгибается дугой; Тэхён видит, как вязкая смазка стекает с его зажатого между животами члена, толкается глубже и, в отличие от нимфы, позволяета себе лишь сдавленный вздох.       — Т-тише, — тяжело дыша, просит и пытается зажать чужой рот, но Чонгук ловко уворачивается и прикусывает его палец.       — А вот и нет. Хочу, чтобы каждая нимфа на этом острове знала, кому я принадлежу. Чтобы каждая донесла об этом слушок непокорному Гелиосу! — Он лукавит и намеренно говорит громче положенного.       Тэхён чувствует, как горят рисунки на его плечах, чувствует, как море бушует за спиной. И в отместку он резко меняет угол, заставляя Чонгука взвыть, но тот, вместо того чтобы сдаться, только сильнее обхватывает его ногами и говорит в самое ухо:       — Да-да, вот так… О боги, Тэхён! Ты чувствуешь, как я сжимаю тебя? Хочешь, чтобы я описал подробнее, как твой член…       — Заткнись! — Рык наяда тонет в шуме внезапного водоворота, поднявшегося вокруг них.       Волны взметается высоко в воздух, скрывая их от посторонних глаз, но Чонгук только смеётся, чувствуя, как Тэхён двигается в нём ещё яростнее, ещё глубже, будто пытается заткнуть именно таким, самым приятным в жизни способом.       Когда волна удовольствия накрывает их обоих, Чонгук нарочно громко стонет, из-за чего где-то вдали с криком взлетают чайки. Тэхён, всё ещё дрожащий от оргазма, сразу прижимает нимфу к камням и, зажав его рот рукой, застывает, затапливая сжимающуюся дырочку обильным количеством семени.       — Ты невыносимый. — Он тяжело дышит, но глаза блестят странным смешением ярости и восхищения.       Чонгук в ответ подмигивает и игриво облизывает ладонь наяда, заставляя его дёрнуться.       — А ты невыносимо сексуальный, когда тебе сносит крышу.       Он коротко чмокает Тэхёна в щёку, и вода вокруг них вмиг начинает шипеть, отражая внутреннюю борьбу наяда между желанием придушить его или, наоборот, притянуть к себе. Но он выбирает второе и ни капли об этом не жалеет.       Отныне Тэхён больше не прячется в глубинах. Нимфы поутру шепчутся, игриво прищуриваясь, потом оставшийся вечер хихикают, зажимая рты кулачками, а после полуночи совсем уже свыкаются. Они видят, как морской дух — некогда холодный и неприступный — теперь подолгу сидит на берегу, пока один солнечный нимф спит у него на коленях, и не мешают.       Чонгук больше не вспоминает о Гелиосе.       Правда, иногда, в те моменты, когда ему особо хочется ощутить внутри себя всю мощь и ярость морского повелителя, он нарочно выдыхает:       — А вот Гелиос…       И тогда Тэхён сжимает его так, будто желает раздавить, входит глубже, резче, не заботясь об удобстве, и Чонгук остаётся полностью без сил — распластанный, обнажённый, но безумно довольный. Уж не знаю, дойдёт ли до ушей Гелиоса этот грязный слушок?       Посейдон больше не вмешивается — лишь изредка усмехается, когда его ближние слуги докладывают о некоторых выходках пары. Но, однажды увидев, как его дух затопил целую бухту и лишил половину острова урожая после очередной шутки Чонгука, лишь машет на них и думает про себя, что этот солнечный безумец станет отличным наказанием для его отставки.       А по ночам, когда луна освещает океан серебристой дорожкой, они встречаются под тем самым утесом. Чонгук растягивается на камнях и, бросая на Тэхёна вызывающе игривые взгляды, без зазрения совести стягивает свои одежды ещё на берегу, а море вокруг них затихает затаив дыхание, прежде чем взорваться новой бурей и укрыть возлюбленных от сотни похотливых глаз ночного острова, ставшего союзом для двух беспричинно воюющих богов — помяни Олимп его слово.