Твой силуэт в моих глазах

      Осень в долине ещё не тронула клёны, но небо уже стало высоким, прозрачным, будто само наблюдало за миром, который наконец перестал истекать кровью. Деревня жила — дышала, росла, словно не из войны выросла, а из старой, доброй почвы, удобренной потом и прахом предков.       Кланы Учиха и Сенджу жили теперь бок о бок, на одной земле. Их дети обучались в одной школе; их женщины покупали рис у одного торговца; мужчины смотрели друг другу в глаза и желали доброго утра, будто их руки не пахли одинаково железом.       Мадара не делал ничего. Он просыпался, как будто из подвала — темно, душно, и ничего не хочется. Каждое утро начиналось с тем же вкусом: ржавчина во рту и камень под рёбрами. Еда была безвкусной, слова — лишними. Все звуки вокруг были будто бы глухими. Даже птицы пели через стену.       Он не смотрел. Не дышал с ними тем же воздухом. Он был среди них — но отдельно, как тень в зеркале.       Он помнил, как Сенджу Тобирама убил его брата. Не услышал, не догадался. Видел. Каждый взмах, каждый шаг.       Это был бой. Не битва, нет. Она закончилась раньше, когда причина вражды между Сенджу и Учиха не потерялась в памяти, была свежа и звучала убедительно. Сейчас же остались только пара фигур среди умирающих криков.       В тот день меч вошёл между рёбрами Изуны под углом. Не убил сразу, не оставил даже шанса излечиться потом. Изуна пал, но жил. Жил и страдал.       Боль рвала его, и он звал брата, звал отца, просил. Сначала помощи, потом воды, мести, а потом — тишины. Изуна не просил не прощать, отомстить, не кричал о справедливости и величии клана.       Он умирал долго. Сухо кашлял, мучился. Его губы трескались, из глаз текли слёзы, но не от чувств, а от жара. Он горел, как уголь. Горел трое суток, и Мадара сидел рядом, сжимал его руку, молился, не зная, кому. Он клялся, что отомстит, но знал: не сможет.       И с тех пор Мадара не убирал ту подстилку, на которой Изуна умирал. Она лежала свернутая в его комнате, пропахшая потом, лекарствами, кровью. Иногда, в бессонные ночи, он разворачивал её, садился на край — и ждал. Не знал чего. Может, того же жара. Может, голоса.       Он всё ещё разговаривал с братом. Не вслух — но и не в себе. Иногда ему казалось, что Изуна отвечает. Что он наблюдает. Что он всё знает.       Тобирама жил. Почему бы ему не жить? Хаширама был прекрасным целителем, он бы не позволил своему брату погибнуть от ран.       Тобирама вернулся, был на собрании, когда объявили о мире. Стоял среди своих — прямой, спокойный, холодный. Его взгляд встретился со взглядом Мадары. Он не отводил глаз, не прятался. Не извинялся.       Мадара тогда подумал: сейчас. Он мог бы достать клинок, броситься, успокоить наконец зуд где-то за глазницами. Но руки не слушались. Они лежали на коленях, как мёртвые. И он понял — время ушло. Умерло вместе с Изуной.       Годы прошли, однако ничего не поменялось. Изуна снился каждую ночь. Иногда живой, иногда — гниющий в своих белых одеяниях, с голосом, что звучал, как ржавый металл. Он звал брата. Он спрашивал, почему тот не отомстил. Он снился Мадаре то ребёнком, то уже в крови. То шептал, то молчал, глядя с укором. Иногда он просто стоял — мёртвый, но живой. Иногда говорил голосом Тобирамы.       Мадара пытался забыть. Уходил в работу, тренировки, дела клана. Он строил стены, подписывал бумаги, говорил с подчинёнными. Притворялся другом, главой клана, счастливым человеком, чья детская мечта воплотилась в жизнь. И всё равно — в конце каждого дня он знал, что настанет момент, и он встретится с Тобирамой лицом к лицу. Завтра, послезавтра. И так до скончания веков.       Он начал следить за ним. Не специально — поначалу. Просто замечал. В каком часу тот выходит на улицу. Как здоровается с людьми — не улыбается, но вежлив. Как учит детей дзюцу. Как разминается по утрам. Удары точные, сухие, без излишней силы. Его движения были чистыми, как резец по дереву.       Учиха знал, что Тобирама спит на боку. Что по ночам долго пишет в своих заметках, пытаясь сделать Коноху лучше. Что враждебно настроен, несмотря на сладкое перемирие. Что носит одежду без вышивки. Что редко говорит впустую. Что у него есть привычка закусывать внутреннюю сторону губы, когда он думает.       Мадара начинал задыхаться от этих знаний. Они копились, обрастали плотью, превращались в желание. Тобирама разжигал в нём костёр злости, но однажды он понял, что горит сам.       Он не мог объяснить, когда всё изменилось. Когда ненависть стала чем-то другим. Одержимостью. Влечением. Тягой — мучительной, постыдной, нечистой.       Он не перестал его ненавидеть. Он по-прежнему хотел разорвать его. Но вместе с тем — потрогать. Подержать. Узнать, какое у него тепло под кожей. Сжать пальцы на запястье, смотреть, как тот дышит, когда задыхается от боли. А быть может… чего-то другого.       Мадара презирал себя. Пытался презирать клан, который проклял его шаринганом, который выжигал на веках каждый взгляд, каждое прикосновение. Пытался отогнать мысли. Поститься. Медитировать. Но всё напрасно. Тобирама возвращался к нему. Иногда во снах, иногда в реальности.       Учиха смотрел. Пытался не запоминать, но теперь даже в этих вопросах не контролировал себя. Смотрел на совещаниях, на вечерах с выпивкой, устроенных Хаширамой, даже когда стоял у окна башни Хокаге, смотрел не на деревню — а на него.       Прошло ещё несколько месяцев. Мадара больше не спал. Он тренировался до изнеможения, пил рисовую водку по ночам. Однако жажда не уходила. Она росла. Как болезнь. Как жажда крови. Только жажда тела. Вполне определённого.       Он знал, чем всё закончится. Это было не желание — это была лихорадка. Болезнь. Он перестал спать, терял вес. Каждый раз, встречаясь с Тобирамой взглядом, он ощущал укол в желудке, как от голода. Как будто бы в его теле поселился зверь.       Мадара хотел - даже не близости. Он хотел сломать его. Сжать до хруста. Заставить молчать, когда он войдёт в него. Хотел видеть, как Тобирама сдаётся. Как перестанет быть сильным, холодным, опасным.       Он знал - это низко. Это подло. Это преступление.       Но ничего не мог сделать.       А потом он прижал Тобираму прямо к столу для переговоров в самой резиденции, в коридорах которой постоянно ходили люди. Нагнул, горячо шепча что-то своё, внутренне чувствуя нечто совершенно иное. Постыдное. Но такое приятное.       Мадара хотел, чтобы Тобирама исчез. Но если бы это произошло, с кем бы он тогда спорил на переговорах?