Белый Шиповник

Говорят, было это в далёких землях — таких, у которых если и есть хозяин, то его имя не помнят даже самые старые старики, да и сам он, наверное, давно позабыл о своих владениях. Неподалёку от одной деревни, в уединённой долине, стоял древний заброшенный замок. Никто не знал, чей он и кто там живёт, но слухов ходило множество: одни говорили, что в замке томится, ожидая избавителя, скованная проклятьем красавица, другие — будто ужасное чудовище охраняет несметные богатства, спрятанные в подвалах. Сходить же и проверить никто не мог: замок был окружён густой изгородью из дикого шиповника. В начале лета шиповник покрывался чудесными белыми цветами, благоухавшими на всю округу, но их сладкий аромат был смертелен: каждый, кто в пору цветения подходил к замку хотя бы на сто шагов, лишался рассудка и сам бросался на колючие кусты, раздирая своё тело в кровавые клочья. И вот как-то раз в той деревне объявился путник. На нём был потёртый плащ, старая шляпа и худые сапоги, но шагал он легко и бодро, и с лица его не сходила улыбка. Это был Арнас — весёлый бродяга, которого считают первым в мире авантюристом. Смеркалось, и Арнас попросился на ночлег в один из крестьянских домов. Его накормили досыта, напоили допьяна и расспросили обо всём, что видел в пути. Арнас всё любезно рассказал, а потом и сам стал спрашивать: что интересного есть в здешних краях? Нет ли работы для искателя приключений? Услышав про замок с ядовитым шиповником, он воскликнул: — Вот это дело! Шиповник — доброе растение, ему бы исцелять, а не убивать. Стало быть, цветы прокляты. Красавица там заперта, или чудовище, или ещё что — я прорвусь в замок и освобожу его! Покажите только, добрые люди, в какой он стороне… Напрасно его отговаривали крестьяне: уж если молодому авантюристу взбрело в голову стать героем — он им станет, пусть и ценою жизни. Арнас поспал немного в их доме, а ещё затемно взвалил на плечо свой дорожный мешок и отправился в замок Белого Шиповника. Был самый разгар лета, так что Арнас, едва завидев с холма зубчатые башни и белые, словно невестина вуаль, кусты, поспешил остановиться и на всякий случай встать с наветренной стороны. — Эге, — сказал он себе, — не хватало ещё стать удобрением для этих цветочков! Тут надо поступать по-умному… Покопавшись в своём мешке, он нашёл почти целую сальную свечку и недолго думая отщипнул от неё два кусочка, чтобы заткнуть себе ноздри. Затем обмотал лицо мокрым платком и, обнажив нож, бросился прямиком к замку. Ох, как душило его ядовитое благоухание! Как больно жалили острые шипы! Весь плащ Арнаса превратился в лохмотья, рукава пропитались кровью, но он всё так же яростно рубил ножом твёрдые колючие ветки и топтал сапогами колдовские цветы, пока наконец не пробился к входной двери. Подёргал за ручку, и — о чудо! — та оказалась не заперта. — Да меня тут ждут! — воскликнул Арнас и тут же вошёл, оставив проклятый шиповник позади. Уже совсем рассвело, и замок не казался ни жутким, ни отвратительным — разве что невообразимо печальным. Солнечные лучи пробивались сквозь пыльные узкие окна, подсвечивая искусную резьбу на ветхих настенных светильниках, изящные статуи, покрытые грязью и паутиной, и тёмные от старости гобелены. Лица у статуй, у дам и кавалеров на гобеленах, даже у чудовищ, державших канделябры, казалось, были вытянуты от скорби, но Арнаса это не смутило. Никогда ещё он, мальчишка, выросший в бедности и тесноте, не видел такой красоты! Он даже забыл поначалу, зачем пришёл, и вздрогнул, когда услышал вдалеке тихий женский голос, напевающий какую-то печальную песню. Стало быть, красавица, рассудил Арнас. Что ж, тем лучше — с нею хотя бы не придётся драться! Бой с ядовитыми цветами утомил его, и меньше всего ему теперь хотелось нового подвига. Замирая и прислушиваясь на каждом шагу, Арнас двинулся на голос и вскоре оказался на пороге небольшой залы с огромными, во всю стену, окнами — такими же грязными, как и всё в этом замке. Перед одним окном стояла прялка, а за прялкой сидела женщина — она-то и пела песню. Кружилось, жужжа, веретено, в воздухе танцевали пылинки, а обитательница замка оставалась неподвижна, как сухая былинка в безветренный день. Арнас застыл, не смея прервать ни песню, ни работу женщины. Что ему делать? Как с ней заговорить? На помощь ему пришла маленькая шустрая пылинка: она залетела путнику в нос (к счастью, уже освобождённый от восковых пробок), и тот, не выдержав, оглушительно чихнул. А потом ещё раз, ещё и ещё… Расчихавшись, он и не заметил, как смолкло веретено, а женщина, наоборот, испуганно вскрикнула и побежала к нему. — Ах! — запричитала она ещё издалека. — Ах, добрый человек, я не верю своим глазам! Прошу вас, не уходите, не исчезайте… Знали бы вы, как ужасно сидеть тут одной! Заклинаю, спасите меня! Она схватила его за руку, затем упала на колени и прижалась щекой к ладони, щедро заливая её слезами. — Что вы, встаньте! — пробормотал Арнас, вырывая руку. — Я не для того сюда с боем пробивался, чтобы сразу же уйти! Ну же, успокойтесь… Женщина всхлипнула было ещё раз, но тут же вытерла слёзы и легко поднялась на ноги. Арнас наконец увидел её лицо… и едва сдержал разочарованный вздох. Он-то ожидал красавицу, а девица перед ним оказалась худой и бледной, точно больная, да к тому же косила на один глаз. Платье на ней было чёрное, как копоть, а волосы напоминали спутанные сухие ветви. Но всё же вежливость была ему не чужда, и он попытался изобразить на лице любезную улыбку. Девица тем временем успокоилась, отступила на пару шагов и, склонив голову, низко присела перед гостем. — Простите мою несдержанность, — сказала она. — Я так давно не видела человеческого лица, что напрочь забыла все манеры… Моё имя Мильда, и я — хозяйка этого дома. Арнас не на шутку растерялся от такого церемонного приветствия, но всё же представился и, как умел, отвесил хозяйке поклон. — Несказанно рада, что вы ко мне зашли, — улыбнулась Мильда. — Идёмте. Припасов у меня не так много, но я постараюсь вас чем-нибудь угостить. А заодно расскажу о себе. Может, вы будете так любезны, что не откажете мне в услуге… Сели в низкой длинной комнате за старинным круглым столом. Мильда принесла откуда-то хлеб, масло, несколько ломтей копчёного мяса, сыр, сладкий пирог с грушами и орехами и кувшин вина, расставила изящные старинные тарелки и кубки и начала рассказывать: — Этот дом — мой по праву рождения. Когда-то я жила здесь с отцом; матушка моя умерла, когда я была ещё совсем крохой. Мы были богаты и счастливы. Отец давал балы, к нам ездили соседи, а мы — к ним… Так было, пока не пришла мне пора выходить замуж. Вы не глядите на меня сейчас — я тогда была очень красива. Итак, ко мне сваталось множество достойных людей, но я всем отказывала: не хотела расставаться с отцом, хотела и дальше быть хозяйкой в этом доме… Разумеется, женихи быстро поняли, что ездить ко мне бессмысленно. Три года я прожила спокойно, как вдруг однажды к нам явилась одна старуха. Ни до того дня, ни после я её не видела. Старуха эта хотела сосватать ко мне своего сына. И я, наверное, даже согласилась бы — всё-таки уже слишком долго сидела в невестах, — если бы она не привезла его с собой! Это был сущий медведь — грубый, волосатый, неповоротливый… Он рыгал за столом, ковырялся в зубах, не умел ни поухаживать за девушкой, ни мужскую беседу поддержать. И отец сказал мне: отказывай! И я отказала. Как рассвирепела тогда старуха! Затопала ногами, заскрежетала зубами — и наконец плюнула мне под ноги и сказала: «Ну и сиди здесь одна, гордячка! Сто лет сиди, и двести сиди, пока какой-нибудь дурак не проведёт с тобой три дня и три ночи!». И исчезла. А я… я вдруг упала без чувств, а когда очнулась, отца рядом не было, и слуги тоже исчезли без следа. А шиповник вокруг дома — матушкино наследство — сомкнулся, как клещи, вокруг дома, так что ни мне выйти, ни другому зайти. Так и живу с тех пор. Дом не ветшает. Все припасы, что были у нас в тот день: пища, вода в бочках, дрова — никогда не иссякают, а всё потраченное в ту же ночь появляется на своих местах. И я не старею. Только всё худею, бледнею и дурнею, потому что солнца не вижу и кусок в горло не идёт… Удивительно, как до сих пор не истаяла без следа! Может быть, — закончила со вздохом Мильда, — зря я тогда так поступила? Вышла бы за того медведя, может, и приучила бы его к порядку, детей родила и умерла почтенной женщиной… Всё лучше, чем так мучиться! — Нет, нет! — горячо возразил Арнас. Про еду и вино он давно забыл: всё его существо переполняла жалость к бедной девушке. — Я считаю, Мильда, что вы поступили правильно! Нет ничего хуже, чем делать что-то против своей воли. Вы заперты в этом доме, но сердце и душа у вас остались свободны, и это главное… А кстати, неужели к вам за все эти годы никто так и не заглянул? — Были, — опять вздохнула Мильда, но лицо её от слов Арнаса немного просветлело. — Много смельчаков пыталось пробраться ко мне в замок, но шиповник одолели только трое, а трёх дней и ночей не продержался никто. Один сбежал на первую же ночь, и я видела из окна, как он бредёт по тропинке к деревне, седой и с ног до головы в крови. Второй слишком много выпил, стал распускать руки, но теперь они крепко вплетены в стену шиповника. А третий просто сгнил заживо в постели. Пришлось там все перины и простыни сжечь, а комнату запереть — и всё равно ведь смердит на полдома!.. А знаете, Арнас, что я вам скажу? — лукавая улыбка вдруг тронула её губы. — Если вы будете так любезны, что согласитесь погостить у меня три дня и три ночи, без подарков не уйдёте. Свобода должна доставаться дорогой ценой, а мужество — вознаграждаться щедро. Арнас возмутился: конечно, он согласен помочь узнице свободолюбия, и никакая награда ему не нужна! — А если я не продержусь, — сказал он, — то хоть на день или два скрашу ваше одиночество! Весь первый день они провели, бродя по замку и разглядывая старинные покои. О каждой комнате у Мильды находилась история: тут она как-то подожгла ковёр, и всё крыло чуть не обратилось в пепел, в этом шкафу пряталась от строгой няньки, а в круглой зале, самой древней, якобы жило семейное привидение… — Но сейчас здесь нет призраков, кроме меня, — с улыбкой прибавила Мильда. Девушка была невероятно умна и начитанна, так что Арнас слушал её с открытым ртом. Немало он слышал историй на своём пути, но такой красивой речи — никогда! Впрочем, и ему самому было что рассказать, и Мильда тоже была на редкость благодарной слушательницей: задавала вопросы, ахала и охала где надо и сдержанно улыбалась грубоватым шуткам странника. Долго-долго они разговаривали, так что сами не заметили, как село солнце и взошла луна. Только глубокой ночью Мильда спохватилась, что её гость, должно быть, устал, и повела его в одну из спален. — Вот здесь вы проведёте ночь, — сказала она, показывая на огромную кровать под расшитым балдахином. В её изножье стоял резной сундук, куда мог бы спрятаться человек, и ещё место бы осталось. — Надеюсь, вам будет удобно. И ушла. Арнас скинул сапоги и плащ и опустился на кровать, но уснуть не мог. Он бы с радостью променял роскошные покои на духоту и тесноту дорожной корчмы или жёсткую лавку в доме крестьянина; даже волчий вой и сырая от росы трава казались милее этой гнетущей тишины и одиночества! Он подумал о Мильде: как ей, наверное, тяжело столько лет подряд коротать ночи одной! — и, взяв из мешка свечку, выскользнул из комнаты. Хозяйка дома не показала, где она спит, но Арнас не растерялся и стал заглядывать в каждую дверь в коридоре. Мильды нигде не было; в каждой комнате его встречали лишь тени, таящиеся по углам. Арнас почти отчаялся и хотел уже вернуться в свою спальню, но тут заприметил в самом конце коридора узкую, грубо сколоченную дверь. Она была приоткрыта, и Арнас, замерев, услышал чьё-то невнятное бормотание и стоны. Снедаемый любопытством, он потянул за ручку — да так и замер на пороге. Перед ним раскинулся настоящий сад: длинные грядки с цветами и пряными травами, огромные кадки на полу и маленькие горшки на столах; грабли, лопатки, ящики с компостом… Вот только главного здесь не было: ночной прохлады. Сад оказался покрыт стеклянным куполом, таким грязным, что он почти не пропускал лунный свет. В самом центре, на круглом столе, стояла расписная кадка, а в ней — Арнас даже присвистнул от изумления — человеческая голова! Иссохшая, как старый гриб, прямо из темени растёт куст маленький куст шиповника с белыми цветами, но глаза — живые, чёрные, блестящие, как угли. Завидев Арнаса, голова остановила на нём свой печальный взгляд и прохрипела: — А, новый гость! Трое было, ты четвёртый… Ну, юноша, как тебе понравилась моя дочка? Арнас уже хотел сказать, что Мильда прекрасна, но щёки залила предательская краска, и язык онемел точь-в-точь как в детстве, когда он пытался соврать матери. А голова растянула в улыбке страшный безгубый рот: — Первый сказал: «уродина» — и ушёл, но глаза его стали белыми цветами, а мозг — комом сухой земли. Второй сказал: «сойдёт» — и его похотливые руки до сих пор тянутся к Мильде, да не могут достать через стену. А третий сказал: «красавица» — и его тело вместе с лживым языком теперь удобряет наш шиповник. А что скажешь ты, юноша? — Мне нечего сказать, — выдохнул Арнас, — я ведь едва её знаю… Знаю только, что Мильде очень страшно и тоскливо сидеть одной. А вы торчите в этом горшке и даже не хотите дать ей знать, что рядом. Жестоко! Глаза мертвеца в горшке заблестели ярче; он засмеялся, и с его цветов, кружась, посыпались лепестки. — Проклятье, — прохрипела голова. — Его воля страшна: моей дочери — одиночество, мне — бессилие и невозможность защитить её… Но ты не таков, как те, другие. Ты сначала подумал о Мильде, а не о себе, и за это я тебе открою одну тайну. Посмотри-ка, что лежит подо мной в земле… Не без опаски Арнас протянул руку к мёртвой голове — вдруг укусит? — и вытащил из-под опавших лепестков маленький костяной гребешок, украшенный резным шиповником. — Отнеси его Мильде, — велел мертвец. — И смотри, ни слова обо мне! Иначе, клянусь, и из тебя редиска вырастет… И едва он произнёс эти слова, луна скрылась за тучами, свеча в руке Арнаса погасла, и сад погрузился в непроглядную темноту. Немалых трудов Арнасу стоило ощупью добраться до спальни. Но всё-таки, когда он второй раз забирался под шёлковое одеяло, душа его была спокойна, и он сразу уснул обычным своим крепким сном. Проснувшись же, долго думал: послушаться мертвеца — или рассказать Мильде, что отец её здесь, что он любит и беспокоится за неё?.. В конце концов решил: если хозяйка спросит, что было ночью — он расскажет. Про гребень, спрятанный в кармане, он быстро забыл. Но Мильда не спросила. Накрывая стол, она выглядела бодрее и румянее, чем накануне, а за завтраком болтала без умолку и даже сама съела несколько кусочков пирога. И Арнас подумал, что девушка не так уж и дурна собой, и даже косоглазие её не портит… А после завтрака он достал мешочек с игральными костями и предложил: — Сыграем? Они играли весь день. Сначала просто так, потом на откровения и желания; а когда наскучили кости, Мильда принесла круглую доску с резными деревянными фигурками и научила Арнаса древней игре солнца и луны. Игра, однако, оказалась для молодого бродяги слишком сложна, и девушка беззлобно подшучивала над неудачами гостя. А Арнас краснел и думал, что никогда ещё не слышал такого чистого и радостного смеха… Солнце клонилось к закату. Множество игр было сыграно, множество историй рассказано и песен спето; из глубоких дубовых кресел хозяйка и гость перебрались на медвежью шкуру у камина и теперь сидели молча, только изредка бросая друг на друга быстрый взгляд или улыбку. Но вот, когда Арнас в очередной раз поворачивался, чтобы устроиться поудобнее, что-то острое кольнуло его в ногу. Он запустил руку в карман штанов — и нащупал костяной гребень, отданный мертвецом. И тут же вспомнил, что вообще-то обещал отнести его Мильде… но как это сделать сейчас, чтобы она не спросила, откуда у него взялась эта вещица? И Арнас опять взялся за кости. — Сыграем последний раз, а? — лукаво произнёс он. — Если выиграете, я вам кое-что подарю… — А если проиграю? — в тон ему отозвалась Мильда. — Вы не думайте, мне есть что поставить, но ведь награда должна быть соразмерна… — А вот когда проиграете, тогда и решим! И Арнас метнул кости первым. Что и говорить — он был отменным игроком и, как это ни грустно, неплохо умел и жульничать. Но разве часто приходится поддаваться, специально выбрасывая меньше? И на его костях выпало одиннадцать. Ещё никогда он так страстно не желал противнику выигрыша. А Мильде, казалось, было всё равно, победит она или проиграет — и с тонким смешком она выбросила двенадцать. С мнимой неохотой Арнас вытащил из кармана гребень. — Вот, — сказал он, — нашёл сегодня ночью… Кажется, он ваш. Мильда ахнула, прижала ладони к губам: — Вы, верно, смеётесь надо мной! Я не видела этот гребень с того самого дня, как старуха разгневалась на меня… Это же матушкино наследство! Дрожащей рукой она провела гребнем по волосам, и — вот чудо! — спутанные ветви тут же расправились и стали мягкими, будто шёлк. Арнас даже ахнул от изумления — так хороша теперь была его хозяйка: румяная, улыбающаяся, с густой каштановой гривой до пояса. — Теперь я понимаю, — прошептала она, и её глаза засверкали, как листья под росой. — Теперь я всё-всё понимаю… Вот почему я стала такой уродкой! Арнас хотел было спросить, о чём она, но не успел: Мильда вдруг бросилась ему на шею, и слёзы потекли по его щеке тёплыми ручьями. — Просите что хотите! Хоть всё в этом проклятом замке заберите — он ваш! Только умоляю, раньше срока не уходите… Но Арнасу не нужен был замок, не нужны были и богатства. Он поцеловал Мильду на закате и не отпускал, пока замок Белого Шиповника не окутала глубокая чёрная ночь. И даже когда прогорел последний уголёк в камине, они не замечали темноты, не чувствовали холода — объятия грели лучше любого огня, а для них лишний свет только вреден. Хоть всю ночь до рассвета Арнас провёл бы рядом с Мильдой, но, едва взошла луна, та отстранилась. — Ещё не время нам ночевать вместе, — сказала она. — Ещё один день и одна ночь — и, клянусь, никакая сила нас не разлучит… На этот раз Арнас провожал Мильду до спальни. Дорогой он заметил, как печальна стала девушка, как дрожат её пальцы в его руке, как горячо и доверчиво она прижимается к его груди, обнимая на прощание — и заподозрил неладное. Да его возлюбленная явно чего-то боится, только не решается сказать! И он решил к себе не идти, а затаиться в том же коридоре и посмотреть, что будет. Сел у ближайшей колонны так, чтобы видеть дверь, а самому оставаться в тени, и стал ждать. Ждал, впрочем, недолго — едва успел устроиться как следует в своём убежище, как из каменной стены неподалёку, точно из воды, вышли три тёмные фигуры. Покачиваясь и дрожа в лунном свете, они поплыли к Мильдиной двери, и Арнас услышал их бесплотный шёпот: — Моя… — хрипела дородная тень в шляпе и длинном плаще, с такими роскошными усами, что они явственно выделялись даже на прозрачном лице. — Я чую её сны — они сладки, как мёд и лесная земляника, и я выпью их до капли… — Нет, моя! — отвечал тощий призрак со шпагой на боку и таким же длинным и острым носом. — Ты мерзкий обжора, тебе бы только пить да есть — я же защекочу её, зацелую, заглажу… То-то она удивится, когда проснётся вся в синяках и ссадинах! А третий лишь глухо зарычал и, оттолкнув остальных, проплыл вперёд. Арнас так и замер, увидев его грузную фигуру, косматую голову и меховой воротник на шее. Тот самый медведь, сын ведьмы, проклявшей Мильду! — Прицепились же, бездельники… — проворчал он. — А ну пошли отсюда, пока мать не позвал! Кому сказано — моя она! Есть и будет моя! Но другие призраки не отстали от медведя, только пристроились за его спиной. Арнас сжал кулаки. Что же делать? Как спасти возлюбленную? И как назло, в карманах пусто, только огарочек свечи завалялся… Делать нечего: кое-как высек искру, поджёг фитиль и бросился к Мильдиной двери призракам наперерез. — Уходите! — крикнул он, выставив перед собою крошечный огонёк. — Вас сюда никто не звал, и Мильду вы не получите! Тени замерли. Свечка в руке Арнаса затрещала, заискрила — и медведь отпрянул, будто в испуге. — Мальчишка, — прохрипел он, — ты ж ничего о ней не знаешь! Отойди, дай проучить эту гордячку… — Я знаю достаточно: Мильда сказала вам всем «нет»! Арнас замахнулся свечой на призраков, чуть не подпалил себе рукав, но не отступил. — Проваливай! Девчонка наша, наша по праву! — прошипел из-за спины медведя призрак со шпагой. — Её нам обещали… — Она вам ничего не обещала! — рявкнул Арнас, и пламя в его руке вспыхнуло ярче любого факела, став из рыжего — белым, как лунный свет. Призраки заколебались, словно паутина на ветру; один перетекал в другого, порой они сливались в жутких чудовищ — с двумя или тремя лицами, шестью руками, десятком глаз по всему телу, — но Арнас продолжал стоять, выставив перед собою свечу, будто щит, и охранять спальню Мильды. Первым сдался толстяк в шляпе — растёкся по коридору белёсым туманом и тонкой струйкой вплыл в стену. Второй обнажил было шпагу, но, наткнувшись самым её кончиком на волшебный огонёк, зашипел и осел на пол, как горелая паутина. Остался только медведь. Они стояли друг против друга — мрачная чёрная тень ростом с колонну и маленький человек из плоти и крови с крошечным, смешным оружием в руках. — Ну зачем, зачем?.. — вдруг прохрипел призрак. — Зачем ты здесь стоишь, зачем не даёшь пройти? Мы ходим к девчонке уже сотни лет, сотни лет лакомимся её снами, её болью, её слезами… Она ведь сама виновата: могла бы выбрать любого — и сейчас мирно гнить себе в земле, как любая смертная! — Но не выбрала, — отозвался Арнас. — А выбрала она меня. И я покажу ей, что она не ошиблась! Пламя, будто в подтверждение его слов, взметнулось вверх огромным белоснежным языком, высыпало на призрака сноп искр — и тот с хрипом рассеялся голубоватыми туманными клочьями. — Вот так вот, — прошептал Арнас, переводя дух. — И больше не возвращайся, всё равно скоро будет незачем! Белый огонь последний раз лизнул его пальцы и снова стал обыкновенным, рыжим. В коридоре пахнуло свежестью, как весной после грозы. За приоткрытой дверью послышался лёгкий вздох — Мильда, не проснувшись, перевернулась во сне на другой бок. А на полу, там, где раньше качались в воздухе три призрака, осталось три белых лепестка. Следующее утро выдалось пасмурным и душным, и Арнас понял: вечером будет дождь. Он почти не спал ночью, перед глазами до сих пор стояли искажённые гневом и похотью призрачные лица, и только радостное щебетание Мильды удерживало его от порыва вернуться в спальню и просидеть там весь день. — Знаете, Арнас, — сказала хозяйка, нарезая хлеб к завтраку, — нынче ночью я впервые за много лет спала спокойно! Без дурных снов, без удушья, без этих странных метаний, от которых у меня по всему телу синяки, хотя я их совершенно не помню… Как думаете, что бы это могло значить? Арнас в ответ лишь вздохнул и спрятал улыбку за чашей с молоком. Он мог бы рассказать, как всю ночь охранял покой возлюбленной и как уничтожил призраков её бывших женихов, но не стал — решил, что знать об этих трусах, мучивших девушку во сне, было ниже её достоинства. Третий день в замке Белого Шиповника пролетел незаметно. Арнас опять рассказывал Мильде байки из своей жизни и мечтал, как однажды они купят лошадь, чтобы ей не пришлось сбивать ноги об острые дорожные камни. А Мильда щурилась от счастья, прижималась к его груди и слушала, как бьётся в ней живое сердце. Лишь поздно вечером, когда уже стемнело, они ненадолго разлучились. Мильда, сказав, что хочет что-то показать, отправилась в чулан за свечой, но вернулась с пустыми руками и озабоченным лицом. — Все свечки пропали! — воскликнула она, входя в гостиную, где оставила Арнаса. — Так странно, ещё вчера вечером был полный ящик… Арнас не стал размышлять, почему так произошло, а просто вытащил из кармана всё тот же огарок сальной свечи. Он помог ему пробраться в замок, довёл до головы в горшке и защитил Мильду от призраков — а теперь должен был осветить дорогу к последнему её секрету. Они взялись за руки и отправились в круглую залу — ту самую, где, по слухам, обитало привидение. Здесь не было ни мебели, ни ковров, ни гобеленов и лишь одно маленькое оконце под самым потолком. Только крохотная свечка, их оберег и проводник, бросала на голые каменные стены рваные лоскуты света. Мильда поставила её на пол между собой и Арнасом. — Смотри! Пламя взметнулось ввысь, и её тень на стене — тонкая, с раскинутыми руками — вдруг обрела прозрачные крылья, а в волосах, чуть сколотых костяным гребнем, проросли витые рожки. Изменились и глаза: правый остался изумрудным, только заблестел сильнее, а левый, косящий, почти почернел, только тонкий золотой ободок засветился в темноте. — Вот кого ты спас, Арнас, — сказала Мильда, и в её голосе теперь слышался и рокот грозы, и звон серебряного колокольчика, и крик раненой птицы. — Старая ведьма не просто заперла меня в доме — она украла у меня память о матери, память о моей природе… А теперь я всё вспомнила. Моя мать — фея, и звали её как меня: Мильда из Дальних Садов. Я не знаю, как она сошлась с моим отцом, но лишь потому, что он был смертным, этот замок смог стать моей клеткой… И лишь благодаря матери не стал моей могилой. Она улыбнулась, и Арнас увидел в её рту маленькие острые клыки. Одним из этих клыков Мильда прокусила себе палец, уронила каплю крови на пол — и та зашипела, впитываясь в камень, и тут же проросла молодым кустом шиповника, точь-в-точь такого же, как вокруг замка. — Теперь я свободна, — прошептала она. — Но в мире людей мне нечего делать; придётся уйти на родину матери, в Дальние Сады… Арнас молчал: от изумления и ужаса у него перехватило дыхание. Конечно, он раньше никогда не видел фею, и новый облик Мильды поразил его до глубины души, но гораздо страшнее было, что она сейчас исчезнет, уйдёт в свои Дальние Сады, а он останется один в этом мрачном замке, в пустом мире, где уже не будет его возлюбленной… Но что он мог поделать? Не для того он с таким трудом добывал Мильде свободу, чтобы сейчас, уже на пороге, удерживать её при себе! — А какие они, твои Дальние Сады? — спросил он глухо. — Я никогда не видела своей родины, — вздохнула Мильда, прикрыв глаза, — но слышала, что трава там растёт в такт музыке, которую никто не играет. Когда рекам надоедает старое русло, они текут вспять. Деревья помнят каждое слово, что было сказано под их сенью, и шелестят листвой, если попросить их повторить твои слова. Луна иногда заглядывает к нам в гости и рассказывает, что видела, светя людям. Радость там становится песней, гнев — грозой, а любовь… — она распахнула веки, и в её глазах заплясали огоньки, слишком яркие, чтобы быть просто отражениями свечи. — Любовь оставляет следы. Там, где проходят влюблённые, расцветают розы. Дикие и колючие, как шиповник, или бархатные, с кулак размером — тут уж как повезёт… С минуту они стояли молча, глядя на огонь под ногами и тоненький молодой куст, выросший из Мильдиной крови. — Твоя родина прекрасна, — проговорил наконец Арнас, не смея поднять глаз. — Ты будешь счастлива там. Мильда тихо усмехнулась и погладила его по щеке. — Была бы, если бы ты пошёл со мной, мой Арнас. Но смертного Дальние Сады могут с непривычки напугать, а то и свести с ума… И тут Арнас не выдержал — рассмеялся: — Я прорвался сквозь ядовитый шиповник, подружился с мёртвой головой, закопанной в цветочный горшок, и победил трёх твоих женихов одной свечкой. Я, в конце концов, искатель приключений! Думаешь, меня удивят какие-то злопамятные деревья и болтливая луна? Идём, — он взял Мильду за руку и крепко сжал прохладные тонкие пальцы, — засадим все твои Сады розами вдоль и поперёк! Мильда рассмеялась в ответ, хотя глаза её заблестели ярче обычного — от слёз радости, любви и благодарности. Присвистнула, тряхнула головой, ударила пяткой по горящей свече — и белые лепестки сорвались с куста, закружились в воздухе; некоторые осели венком ей на волосы, а остальные собрались в дрожащую арку. Шиповник больше не стоял стеной — он приглашал в путь. Они шагнули вперёд, не оглядываясь. А замок Белого Шиповника, оставшийся без хозяйки, в тот же миг обратился в руины. Так Арнас, первый в мире авантюрист, стал также первым из смертных, кто вошёл в Дальние Сады по своей воле. Говорят, они с Мильдой прожили ещё много столетий в мире и согласии — и до сих пор живут, если им только не наскучило. А ещё говорят, что по всем Дальним Садам теперь нет ни одной дороги, вдоль которой бы не рос знак их любви — белый шиповник.