своими словами

олли сидел молча. сидел, будто был частью земли, частью этого скрипучего, изломанного мира, который в последние дни начал предательски сыпаться, теряя края, трескаясь под ногами и рассыпаясь в пыль. он не знал, что именно происходило, но нутро, чуткое, демонически острое нутро, уже визжало на грани боли — предупреждало, предвещало, пыталось спасти. что-то было не так. не «что-то мелкое», не «плохой день», не очередная истерика кого-то из младших, не проклятая погода, не недостаток внимания. нет — что-то в воздухе, в самой структуре ада, в самих корнях лагеря гнило, разрушалось, ломалось с тихим, хрустящим звуком, как ломаются крылья, если на них наступить с достаточной злобой. всегда было трудно. всегда было бурно. ад — он и есть ад. но это… это было что-то иное. он встал. неторопливо, будто боялся вспугнуть ощущение, сдавшее его в плен. прошёлся. шаг за шагом. под ногами потресканная земля, лёгкий дымок над чьим-то костром, смех, но не весёлый — нервный, с надрывом, с хрипом, с треском. и вот — он увидел её. пи. пенелопи. девчушка, которая раньше бесиась до слёз, устраивала хороводы из огня, воровала еду у старших, рисовала на стенах символы из крови и угля. пи, которая умела смеяться до потери пульса и до тряски в плечах. валялась у края одной из пещер. лежала, уставившись в небо. совершенно молча. не шевелилась. не было даже той усталой, ленивой ухмылки, которая раньше жила у нее в уголках губ. она просто смотрела. сквозь всё. мимо. у олли пересохло в горле. он подошёл, присел рядом, чуть склонился. — эй, ты чего… пи медленно повернула голову. глаза у нее были мутные, как будто тень прилипла к радужке. она посмотрела на олли — и не узнала. не узнала. не узнала. — неинтересно, — прошептала она. — больше нечем играть. у олли дрогнули пальцы. он встал, отступил, не говоря ни слова. потому что понял: это уже не просто выгорание, не просто дурное настроение. это гниль. внутренняя. страшная. нарастающая, как болезнь. и тогда он услышал шаги. по тропе, ведущей от самых глубоких, самых древних пещер, спускались они. семь. старшие. главные. грехи, что держали на себе каркас ада, каждый в своей роли. зависть, гордыня, похоть, алчность, лень, чревоугодие, гнев — демоны, к которым не подходили без причины. демоны, которые вечно сидели по отдельности, по своим норам, управляя, воровали власть у стихий. теперь шли вместе. вместе. это было хуже любого землетрясения. шли молча. в их глазах — разное. кто-то выглядел усталым, кто-то — напуганным, кто-то — омерзительно живым. но все были обеспокоены. они подошли к центру. возле костра, что почти не горел. и начали говорить. не шептаться, не спорить, говорить — вслух, с нотками паники, с намёками на догадки, с раздражением, с холодной аналитикой. разбирались. пытались. спорили. олли наблюдал. сердце в горле. дыхание резкое, спутанное. что-то происходит. ландо медленно подтачивает ад изнутри. он чувствовал, как всё вокруг вибрирует — не физически, а энергетически, ментально. будто где-то сорвался замок. будто что-то вырвалось наружу. будто один единственный шаг — и всё, что они знали, будет уничтожено. олли вдруг понял: они на краю. и не знает никто, что делать, потому что не снаружи враг — он внутри. внутри каждого. он вытаскивает наружу всё тёмное, всё больное. в ад закралась пустота. не огонь, не разрушение. именно пустота — жуткая, липкая, всепоглощающая. и он знал: либо они найдут способ снова держаться друг за друга, либо этот лагерь падёт. как и рай. как и всё остальное. он присел на краю выжженной тропы, всматриваясь в дымку над лагерем. воздух был сухим и цепким, как будто каждая его капля пыталась вцепиться в горло когтями. под пальцами — потрескавшийся камень, в волосах — пепел. за последние сутки он увидел, как пи не среагировала даже на шутку с хвостом, как юки держался за голову, будто в ней взрывались не мысли, а мины, как бесконечно молчалвивые демоны становились разговорчивыми, и наоборот. всё было смещено, разбито, криво и косо, как после сильного землетрясения, где ничего не погибло, но всё треснуло в основаниях. и тут — шорох. знакомый, почти родной, почти раздражающе близкий. дэни. — олли, — прошептал он, и это прозвучало как выдох — лёгкий, но настойчивый. — пойдём. олли обернулся. на лице риккардо, вечно ухмыляющегося, вечно слишком светлого для этого места, не было улыбки. и это уже тревожно. — куда? дэн не ответил. просто шагнул назад, вглубь ущелья, туда, где солнце едва касалось земли. олли не стал спрашивать второй раз. встал, отряхнулся, пошёл за ним. шаги отзвучивали по каменным стенам, будто кто-то невидимый шептал им под ноги. ущелье встречало их прохладой и эхом. и вот — палатка. натянутая из пепельно-серой ткани, с наложенными на края символами, исцарапанными в спешке. пахло травами — горькими, терпкими, сладкими, чужими. пахло болью. пахло жизнью, которую кто-то пытался удержать от полного распада. возле входа — два демона в молчаливом дозоре. внутри — гулкое напряжение, как перед бурей. олли вошёл — и почти сразу отпрянул, услышав голос. — ты не имеешь никакого права вмешиваться! — оскара, всегда собранного и остроумного, всегда тихого и бесчувственного, сейчас будто било током. — я старше тебя. я выше тебя по статусу. и если ты здесь сидишь, то только потому, что я отвоевал тебе место врачевательницы! в ответ — тишина. сухая. выжженная, как всё вокруг. руна. она стояла спокойно, почти бесшумно, спиной к нему. её силуэт был застывшим. в нём не чувствовалось гнева, только неподвижность, как в эпицентре урагана. она повернулась медленно, её глаза скользнули по олли — и будто насквозь, глубоко, точно. — выйди, — сказала она оскару негромко. — я буду говорить только с ним. олли почувствовал, как оскар сжал кулаки — будто хотел броситься на неё. но не сделал ни шага. просто резко вышел, задевая плечом входную ткань, отчего вся палатка вздрогнула. руна не извинилась, не объяснила. просто кивнула — жестом, в котором была не просьба, а вызов. — садись. олли присел неуверенно, как на экзамене, которого не ждал. запахи были резче, взгляд — пристальней. — ты что-то чувствуешь? — спросила она. олли замер. потом кивнул. — всё... рушится. трещит. они... они меняются. пи... не смеётся. что-то гниёт изнутри. руна кивнула медленно, задумчиво, словно подтверждала диагноз, давно известный ей. — это не просто упадок, — сказала она. — не просто эмоциональная яма. это — распад. энергия скапливается, крутится, не находит выхода. она жжёт. искажает. ломает. делает вялым тех, кто был живым. и делает неистовыми тех, кто раньше был просто шумным. олли вгляделся в неё. в её морщины, в глаза, которые видели слишком много. он едва дышал. — почему… ты говоришь мне? руна подошла ближе. её тень легла на него. тёплая. пульсирующая. будто сама магия. — потому что ты соединил души; нашёл, достиг, раскопал то, что рушит нас. ты — точка баланса, которую даже ты сам не видишь. и если ты треснешь, если ты не выдержишь — пойдёт волна. олли чуть не рассмеялся. горько. надрывно. — я? баланс? я бегаю по деревьям, устраиваю сцены, разрушаю всё, к чему прикасаюсь. я кричу, срываюсь. он сидел, всё ещё склонив голову, не зная — от тишины ли звенит в ушах, или от всего, что он только что услышал. ему казалось, будто пространство вокруг замкнулось, скукожилось до размеров этой палатки, до размеров дыхания руны, стоящей перед ним, до размеров тех слов, которые срывались с её губ и, казалось, оставляли следы прямо на его коже. — ты думаешь, это все? — тихо сказала она, и в её голосе больше не было ни строгости, ни напора — только усталость, такая глубокая, что, казалось, она знала всю эту боль ещё до того, как кто-то здесь родился. — думаешь, ландо просто страдает? просто мечется? просто... живёт в этом аду, потому что так совпало? нет. всё гораздо... хуже. глубже. древнее. олли молчал, глядя в пол, будто там могла быть истина, которой он не хотел слышать. он чувствовал — всё это... больше, чем он. руна медленно опустилась на колени, села напротив. её голос звучал ровно, чуть глухо, как будто она говорила сквозь воду. — у демонов, которые дают клятву, энергия — не просто магия, не просто инструмент. это их кровь, их дыхание, их связь с миром. и если клятва не находит ответа... если тот, кому она была дана, не отвечает равным огнём, то всё начинает гнить. энергия остаётся, но не может быть отдана. и она начинает есть изнутри. она замолчала, словно давая этим словам возможность впитаться. и олли чувствовал — они впитываются. как яд. медленно, но неотвратимо. — ландо, — продолжила руна. — дал свою клятву. полную. древнюю. без остатка. он не просто связал свою магию с другим — он также отдал душу. навсегда. и ты, как его партнёр... олли поднял голову резко, как от удара. — нет, — сказал он. — нет, нет, ты ошибаешься. руна прищурилась, будто не сразу поняла. — вы же всегда вместе. ты — проводник. ты — тот, кого он держится, кого тянет, к кому... — мы... прикрываем друг друга, — перебил олли. он не знал, как объяснить. не знал, как выглядел со стороны. — мы не пара. я... у меня есть другой. я люблю другого. ландо знает. руна выдохнула — медленно. глаза её были тёмными, глубоко вдавленными в лицо, как будто каждый их взгляд прожигал сквозь слой лжи и недосказанности. — значит, я ошиблась, — сказала она, не сожалея, не оправдываясь. — но тогда всё ещё хуже. олли не понял. руна поднялась, жестом велела следовать. ткань палатки приглушённо колыхалась, словно дышала. шаги были глухими. с каждым метром запахи становились тяжелее, гуще, как будто не воздухом была наполнена палатка, а дымом из чужих снов. они вошли в дальний отсек — более узкий, более тёмный. и там, под серым пледом, тихо дышал ландо. олли застыл. он не был спокоен даже во сне. пальцы сжимались, губы что-то беззвучно шептали, крылья — надломленные, будто изломанные изнутри — дрожали едва уловимо. и весь он — даже спящий — казался... выжженным. будто под ним давно должен был быть пепел. руна стояла рядом. молча. и только спустя несколько секунд прошептала: — сколько бы я его ни лечила... он все рушит. я могу отгонять симптомы, могу временно залечивать трещины. но пока его клятва висит в пустоте, пока он не найдет... он будет прожигать себя. и остальных. и наш дом. олли сжал пальцы в кулаки. где-то глубоко внутри уже не было злости, только страх и безысходность. все было хуже, гораздо хуже. руна опустила голос ещё ниже. — если ты не его — тогда скажи мне, кто? назови имя. я наведу мираж. я дам ему образ, с которым он сможет на время... восстановиться. хотя бы на день. на ночь. на дыхание. олли молчал. всё внутри него сопротивлялось. звалось. умоляло. сказать. выдохнуть имя. всего лишь имя. чтобы спасти. хоть чуть-чуть. но он знал, знал, чем это может закончиться. если мираж станет навязчивостью. если он станет заменой реальности. если ландо привяжется к этому ещё сильнее, чем к настоящему. он знал — мираж может стать последней искрой, но может стать и последним гвоздём в крышку. руна ждала. олли посмотрел на ландо и сердце его сжалось. до боли. до слабости. до... желания свернуться клубком и исчезнуть. — я не скажу, — тихо прошептал он. — прости. руна не ответила. просто кивнула. тишина вернулась. и в ней — только дыхание, болезненное, надорванное, и холод, который невозможно было изгнать никакими травами. олли стоял, всё ещё глядя на ландо, словно пытаясь разглядеть в нём того, кто когда-то шутил, спорил, злился по пустякам и смеялся так громко, что окружающие непременно просили потише. сейчас всё было иначе. сейчас ландо напоминал тлеющий уголёк, который вот-вот рассыплется в пепел. и даже не от ветра — от себя самого. от того жара, что рвётся изнутри и уже не спрашивает разрешения. — могу я... остаться? — тихо спросил олли. его голос сорвался, прозвучал чуть выше, чем он хотел, но он не стал повторять. просто стоял, сжимая ладони, стараясь не выдать дрожь. руна повернулась к нему не сразу. посмотрела внимательно, чуть прищурившись, будто пыталась заглянуть глубже, чем можно было бы. в голосе её не было мягкости — только усталость, сдержанное недоверие и ощущение, будто она давно устала бороться с тем, что не поддаётся лечению. — можешь, — сказала она наконец, медленно. — но близко не подходи. даже если будет казаться, что ему хуже. даже если он... позовёт. или начнёт шептать. олли кивнул. коротко. послушно. и всё же не смог удержаться от вопроса: — почему? — хотя ответ, кажется, уже знал. руна вздохнула, обернулась и на ходу, уже почти исчезая в проходе палатки, произнесла: — потому что он вспыхивает. он не понимает, что делает, когда это случается. это не он. это то, что осталось. если подойдёшь — можешь не успеть отскочить. и её больше не было. только тишина. только сухой запах коры и пепла. только сны, что гудели в воздухе, не прикасаясь к острому краю реальности. олли остался. сел на пол, на туго сплетённый коврик из чего-то тёмного, пружинящего, пахнущего травой. облокотился о стену и обнял себя за плечи, словно хотел не замёрзнуть — а удержать. от паники. от боли. от желания броситься вперёд, схватить ландо за руку и потрясти, заставить проснуться, заговорить, хотя бы моргнуть, чёрт возьми. но он не делал этого. не потому что боялся вспышки, не потому что боялся боли, а потому что понимал — всё, что происходит внутри этого тела, внутри этого уставшего, сломанного парня — гораздо страшнее любого внешнего ожога. ландо снилось что-то, это было видно. он дёргался, подёргивал губами, изредка напрягал пальцы. порой дыхание сбивалось, порой замирало, словно он забывал, как именно это делается. и каждый раз у олли поднималась паника до горла — но он не двигался. только крепче сжимал колени и продолжал смотреть. иногда в воздухе проходила тонкая дрожь. не звук, не ветер — дрожь. пространство будто выгибалось на миг, и тогда по полу пробегала искра. тонкая, оранжевая, исчезающая прежде, чем можно было моргнуть. иногда на коже ощущался жар — мгновенный, нереальный, как будто в самом воздухе просыпался кто-то чужой. как будто что-то старое, забытое, жившее внутри ландо, пыталось пробиться наружу. и каждый раз олли замирал. не от страха. от бессилия. он не смыкал глаз ни на минуту, даже когда веки ныли, а спина ломилась от усталости. даже когда мозг кричал: ничего ты не сделаешь, уйди, оставь, пусть спит. но он не ушёл, не мог. он просто сидел и смотрел. и в какой-то момент, когда тьма за пределами палатки стала совсем вязкой, когда стало ясно, что до рассвета ещё не меньше пары часов, ландо тихо, совсем тихо, как будто дышал сквозь боль, прошептал что-то. неразборчивое. только один слог. «ка...» — или «не...», или «на...». может, это было имя. может, просьба. может, остаток молитвы. а может, — крик, застрявший внутри. олли подался вперёд. на сантиметр. два. и в тот же миг, едва заметно, из ландо вырвался жар — плотно, тихо, почти красиво. как вспышка огня в снегу. не направленная, не злая — просто... остаточная. и исчезла, не коснувшись. и всё же олли понял, что руна была права. и всё равно не отступил. просто опустил лоб на колени, и шепнул в темноту: — ты не один. слышишь? ты не один. и сидел так до того момента, когда воздух перестал дрожать. до тех пор, пока ландо не начал дышать чуть глубже. пока не разжались пальцы. олли остался. не потому что должен был, а потому что... если никто не останется рядом, когда всё рушится, то зачем тогда вообще держаться? ночь тянулась, как смола. липкая, беззвучная, безвременная. казалось, даже время отказалось идти вперёд — остановилось где-то в стороне, наблюдая, как один сидит, свернувшись, не дыша, а другой лежит, полурастворённый в собственной боли. будто ночь решила: пусть. пусть посмотрят, сколько можно выдержать, пока не треснет кожа, пока не сгорит разум. олли сидел ближе, чем нужно, ближе, чем руна разрешала. но он не прикасался, просто сидел — и от этого казалось, что между ними не просто воздух, а пустота. колючая, звенящая. и всё же он не отступал, не отходил. он смотрел, как ландо всё чаще дёргается, как его лоб покрывается тонкой плёнкой пота, как веки дёргаются во сне — слишком быстро, слишком тревожно. он начинал дрожать. тонко, едва заметно — как будто что-то глубоко внутри начинало рушиться, и тела хватало только на то, чтобы дрожать в ответ. олли сжал зубы. сдвинулся ещё чуть ближе. подтянул покрывало, которым руна укрывала ландо, и аккуратно накрыл плечи. сам не заметил, как начал тихо шептать. какие-то слова, ни молитвы, ни заклинания — просто поток, не перестающийся. слова, чтобы не было пусто. чтобы хоть что-то звучало. — ты сильный. ты сильнее, чем всё это. слышишь? я здесь. я рядом. ты вытащишь себя. ты не сгоришь. ты не сгоришь. ты не сгоришь. и вдруг дрожь стала сильнее. ландо вздрогнул. будто внутри него кто-то рванулся наружу, и даже воздух в палатке задрожал. олли успел вскрикнуть — тихо, почти про себя — и в тот же момент ткань палатки распахнулась, впуская в себя запах дождя и силу, которая шла быстрее ветра. руна. она не говорила. не спрашивала. просто прошла вперёд, расстегнула сумку, вынула какие-то травы, смешала их в ладонях, что-то тихо прошептала — и комната вдруг наполнилась зелёным, ровным светом. неярким. греющим. ландо дернулся. снова. потом выдохнул. и будто бы — будто бы — стало легче. дыхание выровнялось. чуть. но олли заметил. руна подошла ближе, коснулась пальцами его лба, пробормотала: — жар ушёл. но не надолго. он опять выгорит, если не отпустит то, что жжёт его изнутри. и уже на выходе добавила — всё так же тихо, в полутьме, не оборачиваясь: — следи. если начнёт кричать — зови. если замолчит слишком надолго — тоже зови. и исчезла. как тень. а ночь осталась и снова села рядом. олли снова опустился на пол, поджал ноги, обнял себя. долго смотрел в потолок палатки, и ему казалось, что звёзды где-то там, за этой тканью, тоже смотрят. знают. ждут, когда же, наконец, всё сломается. и всё же — не уходил. иногда ландо хрипел. иногда снова начинал дрожать. пару раз у него пошла кровь из носа — тонкой струйкой, как будто внутри перегорела какая-то важная нить. олли вытирал её краешком рукава, осторожно, почти нежно. в какой-то момент он прошептал: — ты дурак. ты всегда был упрямым дураком, ландо. но я никогда... никогда не думал, что ты вот так. что ты... исчезать начнёшь. он не знал, слышит ли его ландо. скорее всего — нет. но это было неважно. важно было то, что он остался. что ночь шла — медленно, неумолимо — а олли не сдался. не отвернулся. не убежал. просто сидел. рядом. и если бы ландо умер в эту ночь — он был бы первым, кто бы это заметил. но ландо не умер. и это уже было чем-то. часами спустя, утро не пришло — оно вошло, как чужак. неуверенно, с серыми тенями на плечах, будто извиняясь за то, что приходится тревожить то, что и без него висит на грани. сначала олли даже не заметил, что свет изменился. что в палатке стало не темнее, а просто иначе — прохладнее, ровнее, как будто ночной мрак отступил неохотно, оставив за собой гулкое послевкусие. ландо спал. нет — дышал. потому что в том, как он лежал, не было ничего похожего на покой. дыхание — хриплое, обрывистое, как будто каждое вдыхание он выцарапывал из воздуха когтями. и всё равно — жил. олли сидел с ногами, поджав их под себя, обняв руками. волосы спутались, спина затекла, глаза саднило — но он даже не пытался шевельнуться. он сидел, как корень врос в землю, как будто любое движение разрушит шаткое равновесие внутри палатки. шаги он услышал не сразу — мягкие, аккуратные. только когда запах изменился — терпкий, лекарственный — олли понял: руна. она снова здесь. она вошла молча. оглядела, как-то по-женски мягко — не врача, а сестры, не знахарки, а матери, которая уже всё видела, и всё равно надеется. присела на корточки, рядом с ландо. посмотрела на него, потом на олли. и снова — взгляд в лоб, прямо, без намёков: — хочешь сказать имя? олли смотрел на неё долго. слишком долго. он чувствовал, как у него внутри поднимается тяжесть — не гнев, не страх, а нечто вязкое, чернильное, то, что застряло между «можно» и «надо». он знал, что стоит сказать — и, возможно, ландо станет легче. возможно, мир вернётся в баланс. возможно, перестанет дрожать воздух над лагерем, перестанут пульсировать стены пещер, и костёр снова вспыхнет как прежде. но он также знал, что сказать — значит выдать. возможно — предать. поэтому он просто покачал головой. один раз. точно. и твёрдо. руна не стала спорить. она вздохнула, будто этот отказ — не первый, и точно не последний. и всё же... чуть приподнялась, чтобы уйти — но вместо неё в палатку вошёл кто-то ещё. воздух стал плотнее. тяжелее. как будто внутрь вполз гром, сдержанный, замкнутый, но готовый разразиться при малейшем неверном слове. фигура — высокая, тёмная, с отголоском чего-то огненного в каждом шаге. глаза — как старые угли, тусклые снаружи, но внутри ещё тлеют. макс. гнев. он не сказал ни слова. прошёл, остановился у ландо, посмотрел — коротко, пристально, будто видел не просто тело, а всё, что в нём копилось и гнило. потом сел на корточки рядом с олли, громоздко, без церемоний. пахло пеплом и чем-то металлическим. тишина. а потом — вопрос. без интонации, без эмоций, как констатация: — ангел? вопрос упал, как камень в воду. и всё затихло. олли замер. макс не смотрел на него — просто ждал. не настаивал. просто знал, что ответ будет. должен быть. олли сглотнул. посмотрел на ландо. потом в сторону, куда-то в ткань палатки, за пределы мира. подумал о кими. о крыльях. о том, как они шепчутся по ночам, о том, как тот гладит ему волосы и боится сказать «останься навсегда». подумал — и понял, что больше не может молчать. не потому что сдался, а потому что не было больше смысла защищать то, что уже рушится. кивнул. еле заметно. будто дыхнул. макс посмотрел на него теперь уже по-настоящему. медленно. не удивлённо, не обвиняюще — просто... глубоко. — ясно, — сказал он, и в этом одном слове было всё. и понимание. и принятие. и — возможно — предвестие. он пробыл в палатке ещё пару минут. сказал пару фраз — коротких, бессвязных. то ли к руне, то ли к себе. олли почти не слышал. только уловил слова: «связь нестабильна», «разрыв», «решать надо скоро». а потом макс встал, протянул руку и еле заметно коснулся плеча олли. и ушёл. как пришёл. только воздух за ним ещё долго не успокаивался. всё снова стихло. снова стало тихо. ландо зашевелился. слабо. еле-еле. и снова затих. в палатке царила тишина, слишком напряжённая, чтобы быть настоящим покоем. всё дышало как-то вяло: ткань на входе, приглушённый свет, ландо — бесконечно тихо, будто каждое движение могло разломать его окончательно. олли всё ещё сидел там же, не пошевелившись ни на дюйм. глаза были сухими, но внутри — всё болело. боль уже не резкая, а вязкая, застрявшая под рёбрами. шорох за пределами палатки. знакомый, почти родной. олли даже не поднял головы, только пальцы чуть дрогнули. вошёл оскар. он не сказал ни слова, просто присел напротив, подвинулся ближе, развернул тканевый свёрток. там — кусочек хлеба, мягкий сыр, тонкая сушёная рыбка, что пахла дымом. ничего особенного, но олли вдруг понял, как голоден. не потому что хотел есть — а потому что тело напоминало: «я живое. покорми меня, чтобы не забыть». оливер потянулся. медленно, будто каждое движение давалось через сопротивление. взял хлеб, чуть откусил. потом ещё. ел молча, по чуть-чуть, глядя куда-то в сторону, не на ландо, не на оскара — просто вовнутрь. оскар молчал, терпеливо ждал, пока он доест хотя бы половину. потом, всё так же спокойно: — давай я с ним немного посижу. тебе бы подышать. дэни тоже волнуется. он, конечно, делает вид, что нет, но я его знаю. олли посмотрел на него слабо, едва качнул головой: — нет… я останусь. оскар кивнул. не спорил. — мы просто хотим помочь, — сказал он немного позже. — но хотели так долго, что только все испортили, да? олли тихо усмехнулся. устало. не горько — просто как факт. — не знаю. не думаю, что вообще можно. ты видел, в каком он состоянии? он не просто горит — он внутри себя плавится. и всё потому что… — он замолчал, сжал руки в кулаки. — я даже не знаю, почему. — потому что он дурак влюбленный, — тихо сказал оскар. — он с карлосом каким-то своим странным, кривым, но настоящим способом связан. это… не любовь, наверное. но что-то глубокое и древнее, как сама ткань ада. олли вздохнул. кивнул. — я не могу бросить его… если я уйду, он может не очнуться. а если очнётся — будет другим. без остатка. пустым... я не хочу терять ещё кого-то. они посидели немного в молчании. снаружи кто-то проходил мимо, тени на ткани чуть шевелились. дышалось тяжело, как бывает после долгого бега — только олли никуда не бежал. — знаешь, — вдруг сказал он, уже почти шёпотом. — если бы он умер… я бы не простил себе. хотя я понимаю, что я тут ни при чём. но всё равно… не простил бы. оскар посмотрел на него внимательно. не как начальник, не как старший — как брат. как тот, кто потерял достаточно, чтобы понять. — тогда не дай ему умереть, — тихо ответил он. — просто… оставайся. и ешь хотя бы пару раз в день, пока остаёшься. оливер усмехнулся сквозь какую-то неровную боль, чуть кивнул. взял ещё кусочек сыра, откусил. и впервые за ночь — задвигался чуть свободнее. будто разрешил себе быть. а ландо, всё так же бледный и почти мёртвый, в этот момент выдохнул немного глубже. будто что-то рядом с ним стало легче. или чуть менее одиноко.

┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈

спустя пару дней тишина в аду раскололась. не резко — не молнией, не грохотом, — а как лёд под ногами: медленно, предательски, с надломом. с той самой тишиной, в которой слышны взгляды. в которой каждый шорох — как угроза. в которой воздух греется сам по себе, даже если никто не поджигает. собрание было назначено быстро, неофициально — просто «соберитесь на лощине, есть разговор». и все собрались. потому что давно уже зудело под кожей, что что-то не так. все чувствовали это: кто-то спал хуже, кто-то не спал совсем, кто-то — как ландо — сгорал, и это отражалось на каждом встречном. громкоголосые, сердитые, пылкие — они поднимались один за другим. одни говорили про тревогу, другие — про слабость, третьи — про расползающийся страх, которого не должно было быть в аду. ещё кто-то упомянул головные боли юки, и даже ту самую дымку, что повисла над центральным костром — почти незаметную, но будто бы дышащую не тем. оскар стоял в стороне, ближе к тени, и слушал. он пытался что-то сказать пару раз — о том, что выводы преждевременны, что грехи ушли разобраться, а не оставить их, что не вся тревога рождается снаружи, — но его не слышали. перебивали. выталкивали голосами. потом кто-то выкрикнул: — это всё ангелы. — ещё один — подхватил. третий — подтвердил. а четвёртый — уже предложил: — если они отравляют нас своей благостью, если они давят нас воздухом и светом, может, пора вспомнить, кто мы такие? может, пора ударить первыми? толпа зашумела. — война! — нам нужна искра! — они обрушивают нас изнутри! оскар сделал шаг вперёд, голос его был ровным, но громким. — это не они. это мы сами. наши страхи, наши ошибки, наша неуверенность. ангелы здесь ни при чём. и если мы… — и что ты предлагаешь? — резко бросил кто-то. — сжаться в комок и ждать, пока всё окончательно сгорит? — послушайте, это безумие, — говорил он, обводя взглядом толпу. — вы не знаете, что именно спровоцировало это. вы не знаете всей картины. если вы просто пойдёте на штурм — мы потеряем больше, чем думаем. но его голос тонул в гуле, в насторожённости, ярости, в страхе, с которым демоны были знакомы слишком хорошо. и тогда из теней выступила она — келли. высокая, грациозная, будто сотканная из дыма и пламени. её походка была медленной, словно она не просто шла — а приближалась, как шторм, шаг за шагом. — легко тебе говорить, — голос её был ясен и ядовит, как капля раскалённого масла. — когда у тебя никого не осталось, кого ты боишься потерять. — она смотрела прямо в оскара, без колебаний. — ты читаешь книги, высиживаешь в пещерах с руной, думаешь, что понимаешь, как всё устроено. но ты не мать. — она сделала ещё шаг. — у тебя нет дочери, которая спрашивает, почему в лагере стало тихо. нет девочки, которая выходит играть — и возвращается с глазами полными ужаса, потому что где-то, рядом, кто-то начал кричать от боли. оскар попытался возразить, но она не дала. — ты видел, что с ландо? — она повернулась к толпе. — вы все видели. — и снова вернула внимание на оскара. — и ты хочешь сказать, что мы должны ждать, пока это разрушит и остальных? пока кто-нибудь из нас не станет следующим? пока моя пи… она осеклась. в груди у неё что-то дрогнуло, и голос стал мягче, хриплее. — пока моя пи не начнёт спрашивать, почему она чувствует боль, когда никого не бьют. в зале повисла тяжесть. оскар не отводил взгляда, он понимал её, он тоже боялся. не не так, не войны, а того, что война ничего не решит. — я понимаю, — сказал он. — но ты ведь знаешь, что эта сила не от ангелов. не от них идёт перекос. и если мы развернёмся против них, если мы вторгнемся… мы только ускорим катастрофу. келли смотрела на него долго. а потом — будто устала — отвела взгляд. — а если мы ничего не сделаем, мы потеряем всё, — сказала она тихо. — а я не позволю потерять своего ребёнка. ни за чужие грехи. ни из-за чьей-то клятвы. ни из-за вашего молчания. она снова встала ровно, вся — в уверенности, в страхе, в любви. и больше не обернулась. только сказала, прежде чем уйти обратно в толпу: — если ты не защищаешь своих — ты уже проиграл. толпа её услышала и уже не слушала оскара. а где-то, возле выхода, девочка с густыми вьющимися волосами ждала свою мать, глядя на неё с глазами, в которых было больше мудрости, чем положено детям. а оскар стоял, окружённый стеной непонимания, и впервые за долгое время чувствовал, что не успевает. что всё, что он делал — читаемый, спокойный, добрый — теперь звучало, как шёпот в водовороте. и тогда кто-то другой, совсем не старший, но уже разогретый, выкрикнул: — у нас же есть ландо! тишина. гул остановился. на лощине будто разом упал снег — мгновенно, беззвучно. — он, — продолжили. — он полон этой энергии. он уже горит. он сильнее, чем раньше. может, мы направим его в нужную сторону? оскар застыл. — вы в своём уме? — выдохнул он, не веря. — вы хотите использовать его как… как что? как оружие? — а разве он не сам этим становится? — равнодушно бросили в ответ. — он опасен, если его не направить. с каждым днём — сильнее. и без цели он разрушит либо себя, либо всех. лучше уж сделать это… осмысленно. оскар смотрел на них и не узнавал. знакомые лица, знакомые имена — и вдруг такие чужие, как будто их лица надел кто-то другой. это был не гнев. не гордыня. не даже зависть. это был страх. истончённый, подогретый и одетый в маску решимости. страх, который уже принял форму — и жаждал действия. — вы не понимаете, — снова попытался он. — он не просто… переполнен. он разломан. и если вы ткнёте в него, он взорвётся. и плевать, в какую сторону вы его «направите». но его не слушали. кто-то уже начал звать ландо. кто-то говорил, что руна слишком много скрывает. кто-то пошёл за огнём — для чего? просто чтобы грелось в руках? или чтобы запустить? и в этот момент — в самый, казалось бы, накалённый — в воздухе повеяло серым. не пеплом. прахом. воздух сгустился, и всё зашевелилось внутри: не страх — ожидание. не ярость — тревога. и тогда оскар понял, что это ещё только начало. всё начало рушиться слишком быстро. даже для ада. в тот момент, когда первые голоса за стенами палатки стали нарастать, переходить с восклицаний на выкрики, с выкриков — на команды, оливер уже сорвался с места. он услышал о скопившейся энергии, об использовании ландо как «искры» — и что-то внутри него застонало: глухо, остро, будто косточку под ногтем вогнали. он не думал. просто бежал. даниэль бросился следом — сразу, без лишних слов. один щёлкнул пальцами и закрутил вокруг себя щит, второй — раздвинул палаточный проём, влетел внутрь и почти столкнулся с руной, которая обернулась мгновенно, глаза у неё горели, будто она уже знала, что происходит снаружи. оскара она пропустила с кивком — коротким, резким, одобрительным, как приговор. — они идут, — сказал он, едва отдышавшись. — обсуждают стратегию, будто это игра. они хотят увести ландо. как оружие. руна сжала губы, лицо её сделалось резким, как у каменной статуи. — тогда у нас почти нет времени. олли уже был у ландо — тот по-прежнему лежал неподвижно, но глаза его были открыты, затуманенные, слезящиеся. в углу губ — след от прокушенной кожи. руки — горящие изнутри, кожа как пепел. дыхание — как у угасающего костра: с перерывами. — ландо, — прошептал олли, опускаясь рядом. — ландо, слышишь меня? он не ответил, но будто бы заметно сжал пальцы — и только тогда олли увидел, как они дрожат. дрожат всё сильнее. не от слабости — от накапливаемого давления. как перед взрывом. — его нужно увести, — сказал оскар, резко и тихо. — даниэль снаружи держит купол. он не продержится вечно, но время выиграем. я отнесу его. ты прикроешь? олли кивнул. — только попробуй сдвинуть его с места — он взорвётся, — буркнула руна. — ты хоть понимаешь, в каком он сейчас состоянии? но их уже не слушали. снаружи голоса слились в нечто единое, громкое, несущиеся лавиной вниз. отголоски шагов, размахов крыльев, потрескивание огня. палатка дрожала. даниэль зажимал зубы, едва удерживая давление щита, по лбу стекали капли — не пот, соль. концентрированное напряжение. — ландо, — снова произнёс олли, обхватывая его за плечи. — ландо, если ты… если ты слышишь, скажи. хочешь ли ты идти? мы унесём тебя, укроем. или останемся. скажи только. в этот момент сквозь шум наружу прорвался голос — гулкий, грубый: — откройте! — где он?! — он должен быть с нами, должен! — мы на войне! и палатка вспыхнула от разлома: щит дэна треснул, как стекло, и в следующую секунду внутрь ворвались демоны — знакомые лица, искажённые страхом, злобой и чем-то ещё — голодом власти. руна сразу рванулась вперёд, но её оттеснили. олли заслонил ландо грудью, развернув крылья, но их было слишком много. и тогда — в самый надлом — ландо, полусогнувшись, с пламенем на губах, прохрипел: — я… готов. если надо. тишина разрезала всё. оскар, замерший с одной стороны, руна — с другой, олли — обомлевший, не верящий. и демоны — все вдруг остановились, будто поняли, что играют с порохом. ландо поднял глаза. мутные, бессильные, но в них полыхнуло нечто. не сила. не решимость. а… покорность. как у свечи, которой велели гореть, пока не догорит. — если это… — он закашлялся, сплюнул сгусток, не глядя. — если это нужно, я сделаю. хотя бы так… будет толк. руна метнулась к нему, вжимая ладони в грудную клетку, едва сдерживая следующий выплеск энергии, и прошипела сквозь зубы: — он не знает, что говорит. вы все не знаете. — снова к ландо. — не смей. не смей. олли же стоял — и не чувствовал тела. всё внутри отступило, как перед падением: звук стал глухим, свет — тусклым, дыхание — ненастоящим. и только мысль одна жужжала: он сдался. он сдался, а вы рады. и он сгорит. а вы — воспользуетесь. и в этом был ужас.

┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈

ландо не несли — его тащили. и это чувствовалось каждой клеткой: он не падал, но и не шёл сам. ноги двигались по инерции, тело спотыкалось, но держалось, будто подвешенное на нитях — из боли, из долга, из чьих-то ожиданий. олли шёл с одной стороны, оскар — с другой, и каждый держал ландо так, будто тот мог развалиться в следующую секунду. а может, так и было. — ландо, — осторожно сказал олли, наклоняясь ближе. — ты же не обязан. скажи хоть что-нибудь. почему ты… почему ты согласился? ответа не было. только взгляд вперёд, сквозь всё. глаза ландо были серыми — не его серыми, а как затопленные пеплом. он даже не сжимал пальцы в ответ. шёл. просто шёл. — ты же не хочешь этого, — уже отчётливо тревожно сказал оскар. — ландо. ты… ты даже не знаешь, чем это закончится. и тогда, очень тихо, еле шевеля губами, ландо прошептал: — это хотя бы… будет кому-то нужно. хоть так его увидеть. и снова тишина. олли замер. оскар закусил губу. они переглянулись — и в этой немой панике всё уже было сказано. это был не выбор. не убеждённость. не сила. это было… смирение с тем, что ты остался только как инструмент. никто из них не успел ничего ответить. их уже вели дальше. долина, в которую они вышли, была сухой и выжженной, как кожа после пожара. склоны — острые, как кости. воздух — наполненный пеплом, в нём трепетали искры, оставшиеся от прежних битв, будто время здесь само плавилось от жара. именно здесь, по решению высших, ландо должен был «открыть проход». они поставили его в центр. вокруг него встали те, кто только что требовал его сдаться, словно он был не человеком, не демоном, а инструментом, каналом, батареей. руна, как бы ей ни запрещали быть рядом, стояла в тени, прижав ладони к груди. олли остался ближе всех. не ушёл. ландо стоял молча. дыхание — сухое. в его крыльях уже не было величия и силы — только обожжённые обломки, будто костяные лопасти. он не поднимал головы. — ландо, — попытался ещё раз олли, сделав шаг. — ты не обязан… но договорить не успел. первый всплеск силы разрезал долину, как топор. небо раскололось не сразу — сначала оно дрожало, будто не могло решиться. будто чувствовало, как что-то неестественное прорывается сквозь его ткань. а потом... потом был звук. не грохот, не взрыв — рев. древний, из самого нутра мира. и следом — вспышка. земля пошла трещинами, и под ними забулькала странная река — будто бы из лавы и воды одновременно, кипящая, бурлящая, колышущаяся в разных ритмах. в центре неё — трещина. портальная плоскость. ландо снова поднял руки. и — снова выплеск. огненный рывок, холодное свечение. граница между мирами начала дрожать. один из демонов с радостным криком воскликнул: — он делает это! ещё один — подбежал, приказал ландо усилить напор. и тот починился. он будто не слышал, будто не чувствовал. он стал каналом, стал дверью, и дверь отворилась. граница между адом и раем заискрилась, и, в какой-то момент, отступила. там, где были непроходимые завесы — теперь зияло окно. и за ним — незнакомая, яркая, слепящая гладь, которую, наверное, когда-то ландо называл домом. он не дрогнул. не поморщился. он просто стоял. и продолжал. он будто вытянулся; не в росте, не в телосложении — в чём-то другом. он стал тоньше. не буквально, а в ощущения. как человек, который слишком долго держал в себе крик и, наконец, выпустил его — но не голосом, а светом, огнём, болью. его лицо осунулось, кожа стала почти прозрачной, будто тень от неё ушла. а из его плеч, из спины, из груди — вытекало что-то сияющее, как жидкий жар. интервенция началась почти сразу. крестом — в небо. змеёй — по реке. танцем — по плоскости портала. а ландо — ландо всё ещё стоял, пока его тело не качнулась. он бы упал, если бы олли не подхватил. — хватит, — прошептал олли. голос сорвался — еле слышно, едва уловимо, будто он говорил не вслух, а прямо в пространство между ними. — хватит, прошу тебя. земля вокруг всё ещё потрескивала — воздух гудел, как перед грозой, хотя она уже случилась. уже была. что-то треснуло в мире — раскололось. и теперь трещина всё ширилась, и обратно её не склеить. ландо стоял, повернувшись к нему — силуэт его дымился изнутри, будто энергия всё ещё сочилась сквозь поры, сквозь кожу, сквозь кости. он уже не был тем, кем был до этого. и всё же — всё ещё был собой. в глазах — потемнение. не зло. не безумие. скорее… отрешённость. как будто в нём что-то сгорело, и теперь он жил не ради себя. — вернись, — сказал он просто. — в лагерь. к своим. ты нужен там. олли мотнул головой, едва не сжав зубы — слишком резко, будто хотел этим действием отрезать всё сразу: нет. нет. нет. — нет, ландо. не оставлю. тот опустил взгляд, задержался на его руках — на пальцах, сжимающихся в ткань своей майки. вздохнул медленно. и сказал чуть мягче, почти ласково: — олли. послушай. это… это уже не наша война. не твоя. я выбрал. меня всё равно сожгут этим. а ты можешь быть там. рядом. с теми, кто жив. ты нужен живым. понимаешь? олли покачал головой. сердце грохотало, словно пыталось выломать грудную клетку. он не мог. не мог бросить его сейчас, не после всего, не когда ландо... когда он всё ещё здесь. ещё живой. ещё говорит. — я с тобой, — тихо выдохнул он. — не оставлю. не брошу. я… не могу. ландо провёл рукой по волосам — жест был грубый, усталый — и снова посмотрел в глаза олли. — оливер. умоляю. вернись. ты хоть раз можешь... послушать? просто — послушать? я не прошу тебя понять. только сделай. олли смотрел в его глаза и чувствовал, как внутри него что-то… трещит. словно всё это время в нём стояла стена, и сейчас кто-то — ландо — кулаком бил в неё изнутри. — а если ты умрёшь? — спросил олли. — если я уйду, и ты… и тебя не станет? ландо закрыл глаза. — так будет легче. мне. и тебе. тишина между ними зазвенела. жгучая, противная, как послещелчок по нерву. — если они нападут на слабых… — начал он и положил руки на плечи олли. голос был ровным, слишком ровным. олли замер. ландо наклонился к самому уху. — бей между оснований крыльев. прямо в лопатки. там печать силы. попадёшь — обездвижишь. мир замер. олли отпрянул, словно его ударили. плечи остались в руках ландо, но взгляд — оборвался. — что?! — его голос задрожала. не от страха. от ужаса. от… предательства, которое он почувствовал в себе. — ты... ты хочешь, чтобы я… — он задыхался. — ты хочешь, чтобы я бил в крылья?! ты понимаешь, что это значит?! что это делает с ангелами?! это — это хуже смерти! это… — я знаю. — ландо не перебивал. не оправдывался. просто сказал — я знаю. и всё. — и ты всё равно…? — я всё равно прошу. потому что если придётся, если выбора не будет — я хочу, чтобы ты знал, куда бить. потому что это — защита. не убийство. не месть. не зло. это… последнее, что ты сможешь сделать правильно. олли стоял, не дыша. руки его дрожали. ноги подкашивались. в груди — что-то надломилось. разом. и всё, что он смог — это просто опустить взгляд и кивнуть. очень медленно, как будто каждый миллиметр стоил ему отдельной жизни. ландо кивнул в ответ. в последний раз сжал плечи и отпустил. он уже собирался отвернуться, снова уйти в ту самую бурю, из которой он сам и вышел, когда олли прошептал: — …а если они найдут его? — ландо обернулся, словно уже знал, кого он имел в виду. — кими. — подтвердил олли чуть громче. голос дрожал. — если они узнают… если догадаются… я... — он не договорил. не смог. просто опустил взгляд, крепко сжав кулаки. — он… он не умеет драться. он даже не... он просто… ландо подошёл снова, остановился рядом, и впервые за весь этот разговор — действительно мягко, по-человечески, положил руку ему на плечо. легко, но с тем весом, который говорил больше слов. — я позабочусь о нём. — просто. без клятв. без пышных обещаний. — если увижу, что ему что-то грозит — я встану между. он будет в безопасности. с моей стороны — точно. олли медленно вздохнул, глаза наполнились чем-то невыносимо тёплым — не слезами, нет, — но тем, что глубже. тем, что остаётся внутри, когда уже даже боль прошла. он кивнул и сдавленно прошептал: — спасибо. ландо чуть приподнял уголок губ в подобии усталой улыбки. оливер сделал шаг назад; потом – ещё один. потом сбежал.