Безымянное «что-то»

…Через пару дней из трещин в потолке составляю твои черты,

Я искал тебя в каждой чёртовой очереди,

Где ты?

~

Что-то ломается с тех пор. Надсадно воет, скрипит, глухо трещит. Так, словно это «что-то» хочет разорваться на части. Оно царапает, удушливым жаром стекается к горлу, липко обвивает гортань, оставляет на языке привкус гнили и безнадёжности. И невозможно сдержать этот кашель, этот скулёж, что всё рвётся и рвётся наружу, но в итоге не проходит и застревает во рту – где-то между зубов – невысказанный. Я глотаю его – так, как уже делал раньше. Но сейчас это особенно трудно. Это «что-то» удивительно похоже на хруст разбитого стекла, и я выбираю посильнее наступать на острые края чашки под названием «безутешность». Края у неё лазурные, очаровательно глянцевые, как из набора миниатюрной посуды для особенных чайных церемоний. Тем чётче на контрасте видно отчаянное уродство содержимого. Я растираю осколки в стеклянную пыль и смакую, смакую, смакую колющее чувство на кончике сознания. Так, чтобы боль не могла отступить и успокоиться. Чтобы она продолжала вибрировать, и чтобы эта рана кровоточила дальше. Ей нельзя затягиваться. Мир (или скорее то, что от него осталось) неприветлив. И война с его жуткими остатками, даже если мы не называем это войной, лишь усугубляет голодный зуд внутри. Ровные ряды запечатанных бутылок с вином в давно опустевшем баре Архея. Я морщусь, встаю под разными углами, вытираю пыль рукавом белой формы и пытаюсь увидеть в искривлённом отражении тебя. А если наклониться вот так? Повернуться в профиль? Встать на голову? Привалиться плечом и косо ухмыльнуться? Но это не ты – это я, всё ещё я, только теперь более нелепый в несвойственных мне позах. Замок в пригороде – возможно, там жил какой-нибудь пафосный богатый ублюдок типа Тадмавриэля. Впрочем, Время его тоже не пощадило. Башни похожи на те, что ты возвёл для себя в моём измерении, и так легко представить, как ты ходишь тут по коридорам, напевая себе под нос: «Джон, Джон, Джон! Самый умный он! Нет таких, как Джон. Только если слон…» Слон? Ну и что я несу? Стылая каменная стена под ладонью напоминает лучше всякого, что тебя там нет и быть не может. А я есть – и я не в порядке. Я брожу у бункера, не заходя внутрь. Помню, как всё тут ломалось, вечно выходило из строя, словно говоря – тебе тут не место, Лололошка. А я вываливался из кровати, еле впихивая свои конечности в скафандр, чтобы залезть на крышу и починить очередной радиатор. И ты был рядом – где-то. Невидимый, но рядом. Я во все глаза пялюсь на серые стены, воспроизводя кадры в голове.. Паническая атака застревает в районе груди, но не случается, и ты, конечно, не появляешься. Я жую еду, приготовленную Сдериком – вяло, без малейшего интереса, только потому что Малецки назидательно сообщает, что «Ло, ты что, не жрёшь ничего? Ну-ка пойдём, Сдерик приготовил обалденный овощной суп, такое нельзя пропустить!». Овощи и правда мягкие, с нежным послевкусием ароматного чеснока и маслянистыми волокнами, которые тают во рту. А я даже не знаю, какое у тебя любимое блюдо. Я спрошу, когда ты придешь в следующий раз. Я… Я ничего не узнал. Не спросил, когда была возможность. Я не знаю, какой твой любимый цвет. На какой части кровати ты спишь. Болит ли у тебя, как у меня, правая часть ключицы на непогоду. Как ты относишься к чаю без сахара. Ну вот хотя бы к тому, что остывает в моей кружке. Чай без сахара, серьезно? Это так глупо. Чай. Мир рассыпается, а я думаю о том, какой чай ты любил. Я иду на ринг и дерусь с Эриком – бью сильнее, чем нужно, но он только улыбается и с благодарностью отсыпает мне синкоинов. В момент, когда его кулак неуверенно целится мне в рожу, я словно вижу край твоего острого плеча – и бросаюсь вперёд с возгласом «Джон!». Но тебя нет, а вокруг проносится удивлённый шепот сотрудников Организации. Я не сплю совсем. Или сплю слишком много. Я не знаю, где грань, как найти баланс, когда всё вокруг теперь про тебя, окрашенное звуком твоего имени. Это не должно было происходить с тобой, ты ведь знаешь. Пусть с кем-то другим, не с тобой. Ты ведь бессмертен. Ты гениален. Ты, а не кто-то. Не Свен, Сильви или Реджинальд. Ты. Так почему умер ты, Джон? Ты всегда знал, как выбраться из жопы. Ты всегда знал, что делать, и как может быть так, чтобы тут не смог? А где был я… Там, в прошлом? Неужели снова «где-то»? Делая «что-то»? Я ложусь прямо на пол, не добредая до кровати, и просыпаюсь от твоего лёгкого пинка, похожего на тот, которым проверяют дичь на охоте – умерла, или ещё теплится жизнь? Стоит добить? – Симпампусик, так и будешь страдать? Почки отморозишь. Всё-таки полы у них не из кедра. Сплошная синтетика! Я открываю глаза, но не шевелюсь – смотреть на тебя снизу-вверх ощущается так правильно. – Джон… – Чай я люблю с сахаром, а тебе лучше перелечь в кровать, – ты забавляешься, как всегда. Конечно, даже собственная смерть для тебя – не более, чем досадное недоразумение, которое не стоит обсуждать. Один акт слабости не приравнивается к слабости перманентно. – Джон, послушай… – не верю, что мой голос так охрип. Ну нет, я не распущу слюни. Только если немного. Но ты лишь качаешь головой, и я знаю, что ничего не могу с тобой сделать. Ты никогда не был тем, кого можно было контролировать. Даже если ты вот здесь – это часть меня. Я не имею над тобой власти. – Джон, я думал, что это всё… Что я спасу Вселенные. Что я вернусь к тебе. Я ведь хочу вернуться. Ты только хмыкаешь. Блёклый свет очерчивает контуры твоего тела, словно возносит тебя на уровень божества. И я не могу не согласиться с этой чрезмерно эстетичной ассоциацией. – Но, получается, будет некуда? Джон, я не понимаю. Я так устал. Ветки, миры, миллион копий нас. Ты ведь можешь дать мне ответ. Можешь хотя бы сказать! Но если бы ты мог – это не был бы ты, верно? Ведь ты никогда не давал ответы просто так, всегда ёрничал: «Подумай сам, авось твоя очаровательная голова выдаст что-нибудь дельное». И с чего я вдруг решил, что факт смерти сможет это изменить? Даже сама смерть не может изменить натуру Джона Дейви Харриса. – Ло, не надо. «Что-то» стремительно поднимается к отметке «максимум». Это и зуд в теле, и боль во всех конечностях, и ёбаное отчаяние, которое сжимает сердце похлеще адреналина. Меня шатает, но я нахожу силы встать. Кажется, что я даже Искру свою чувствую – или что мне там выжигает органы изнутри? – Я мог бы переписать историю. Я мог бы всё изменить. Тут. И вернуться в прошлое, и… Ничего бы не было. Мне плевать на парадоксы. Слышишь? Мне плевать. Так не должно быть. – Ты знаешь, что это невозможно, – мягкие интонации, которые ты вкладываешь, сами по себе приговор. Ведь Джон Дейви Харрис никогда не пытается быть мягким, и я это знаю. Но ты будто пытаешься обточить острые углы, понижая голос. – Это нарушит все мыслимые и немыслимые законы Вселенной. Или «преступник однажды – преступник навсегда»? – кажется, ты смеёшься. А седая прядь волос спадает тебе на лицо, подчёркивая скулу. Красиво. – Тогда скажи, что мне делать? Как мне Жить? Сколько еще я должен буду существовать без своих друзей? Без тебя? Не могу же я с этим просто смириться. Это жестоко. Я закрываю глаза, когда твои губы оказываются в подозрительной близости от моего лба. – Время придет, Ло. И ты исчезаешь – снова. Теперь мне кажется, что уже навсегда.

~

…Когда…

Время придёт, мы окажемся рядом

Не торопись, всё своим чередом, тебе так далеко до заката

А я здесь полежу, я тебя подожду

Я тебя дождусь…

Тебя дождусь.