lunisolar!

Когда Хонджун впервые появился в гостях у Сонхва, он был только бесповоротно влюблён и даже представить себе не мог, что когда-то Пак откроет для него, что чувствует то же самое. Хонджун был очарован. Комната Сонхва — и тогда, и сейчас — похожа на его собственный маленький космос, полный своей собственной маленькой жизни, или на отдельную планету с бесконечным видом на Вселенную. Стены здесь тёмные и в каких-то красивых узорах-невидимках — они блестят, только когда на них что-то светит. Между рисунками поместилось несколько плакатов из журналов, а над изголовьем кровати — большой ловец снов с перьями и бусинами. По всей комнате развешаны гирлянды-звёздочки (Хва зажигает их по вечерам и, видимо, занимается какой-то магией), с потолка наблюдает его самодельная миниатюра Солнечной системы. На подоконнике — куча старых газет (никто не знает, зачем они там) и горшок с растением, и на полу два больших, и Сонхва всегда моет листья, как-то совсем по-доброму бормоча при этом что-то нудное про обмен веществ. На столе у него пушистый мох в банке среди тетрадок и чертежей на пожелтевшей бумаге. На полках много книг (наверное, там цветочные гербарии и сказочные заклинания, буквы оттуда так и шепчутся); колода Таро, свечи и какие-то интересные пахучие палочки. Хва как-то сказал, вроде, что это называется «диффузор», но это слово своей банальной замудрённостью Джуну настолько не понравилось, что он его не запомнил — да и в это сказочное гнёздышко оно по настроению не вписывается совсем. Давно забытое расписание, кнопкой прикрепленное к дверце шкафа, плюшевый заяц — чей-то подарок — на кровати, и столько-столько других мелочей… Так вот, когда Ким впервые вошёл сюда… Гирлянды-звёздочки светили ярким жёлтым и узоры на стенах едва уловимо блестели — это блёстки на обоях подмигивали; корешки книг и листья растений переливались жемчужным; одеяло на кровати было слегка помято, а плюшевый заяц тянулся к ловцу снов. Всё вокруг жило: пело и ровно гудело, светилось и пахло ветивером и розовым перцем. И рядом стоял такой потрясающий Сонхва и мягко улыбался. Хонджун в тот момент искренне поверил, что он здесь творит волшебство и пригласил его посмотреть. — У тебя невероятно… — вот что Джун тогда сказал, заворожённо открыв рот. Он помнит, Хва тогда посмеялся. Так тихонько, словно бархатом его укутал. Наверное, это выражение лица Хонджуна было настолько забавным, когда он разглядывал звёздную паутинку. Ну и ничего. Пусть Сонхва видит, как он восхищается. — Я редко зову кого-то домой. Пак признался и усадил зайца к себе на колени. — Почему? — Здесь моя душа. — Твоя душа прекрасна. Их взгляды на секунду соприкоснулись, и, Хонджун готов был поклясться, в воздухе между ними появилось что-то трепещущее, щекочущее. Он смотрел, потому что хотел доказать, что сказал правду, а Сонхва смотрел, потому что в нём словно что-то переключилось. После этого он как-то неловко опустил глаза и прижал зайца к себе покрепче. Неужели ему никогда не говорили таких вещей? Совершенно очевидно для себя, Хонджун влюбился ещё нежнее. В тот вечер он будто узнал о Хва самое личное. Влюбился нежнее и глубже, во всего Сонхва и в саму его душу. Они учатся вместе, так что Ким хорошо знает, что Сонхва всегда носит большие свитера и собирает волосы в пучок своей любимой китайской шпилькой. Знает, что он хорошо учится и на лету всё схватывает, и что на лекциях ему всё равно скучно, поэтому он постоянно чёркает всякие глупости на полях тетрадок и книжек; что Сонхва читает только в очках и всегда улыбается. Это все знают. Но он никогда бы не подумал, что именно ему Хва доверит больше. Потому что теперь только ему известно, какое у него расписание на неделю (давным-давно забытое), насколько ласково он относится ко мху у себя на столе, какая книга на полке — его любимая. И только он знает, что Пак всё-таки тоже не высыпается, что он не любит основной свет в помещениях, что ловца снов он тоже сделал сам, и что те глупости в его тетрадках — и не глупости вовсе, а маленькие луны, солнышки и звёзды, потому что другое Сонхва рисовать не умеет. У Сонхва руки тёплые-тёплые, и он гораздо смелее, чем Хонджун. Ведь он признался в чувствах первым, первым сплёл их пальцы в замочек, первым прикоснулся к нему. А Джун раньше и крошечного понятия не имел, что когда-то будет настолько счастливым с другим человеком, что такое чудо, как Пак Сонхва, любить будет именно его — наверное, самого простого мальчика, который в колледж приезжает на велосипеде, иногда спотыкается на ровном месте, снимает воспоминания на видеокамеру отца и слушает старый рок. Человека глубже и искренней Хонджун никогда не встречал. В этом они очень похожи. Видимо, поэтому только ему теперь известно, что раньше никто не говорил Сонхва тех вещей, которые сейчас так часто говорит ему он. А больше никому и не нужно это знать. Это всё-таки как-то слишком интимно. Вечерами в комнате Хва звёзды шелестят и смеются, лучики играют с волосами, плакаты на стенах и растения сияют жемчужным. На улице пасмурно сегодня; форточка приоткрыта, и фантомный запах дождя смешивается с тёплым розовым перцем. Сонхва на кровати совсем уютно, с книжкой в руках, в которой он луны и солнца днём рисовал. Хонджун возвращается с кухни с двумя кружками чая с какими-то лепестками и лимоном, оставляет их на тумбочке рядом с новым космическим ночником — своим подарком — и садится рядом с Хва. — Что читаешь? — нависая сверху, он заглядывает на страницу и видит на полях рисунки, маленькие и аккуратные. Пак знает, что можно не отвечать, потому что Джун и так уже понял. — Скукота, — он фыркает, забирает у Сонхва книгу и отбрасывает куда-то в одеяло. — Хм? — он и не возражает, просто будет слегка притворяться; на самом деле, он уже снимает очки, — Что тебе не нравится? — Отдохни, — Ким подбирается к нему ближе, чтобы попасть в самые тёплые и любимые руки, — Ты лунно-солнечный, кстати. Знаешь, почему? Хва вскидывает брови в лёгком удивлении. У Хонджуна всегда была эта забавная спонтанность. «Дурачок», — проносится у него в голове, когда он встречается взглядом с его круглыми карими глазами, внезапно оказавшимися так близко, и когда Джун хлопает длинными ресничками. Он прикладывает кое-какие усилия, чтобы не хихикнуть. — Это антонимы, Джун… — он обвивает его своими руками и прижимает к себе. — Снова ты умничаешь, — возмущается. — Так почему? Хонджун смягчается и посмеивается, точно зная, что Сонхва интересно в любом случае, что бы он ни говорил и сколько бы ни умничал. — Ты излучаешь свет и тепло. Как солнце. А как луна ты потому, что у тебя есть обратная сторона, которую ты никому не показываешь. Ну, кроме меня, конечно, — он ухмыляется самодовольно и этим заставляет Хва, до этого внимательно и серьёзно слушавшего, цокнуть языком и закатить глаза, — И по вечерам ты отражаешь звёздный свет, — Хонджун указывает на паутинку из гирлянд под потолком, — Сияешь в любое время суток. — Как ты вообще до такого додумался, — Сонхва, даже не упоминая этого, обнимает его крепче. Для него эти прикосновения и слова значат слишком много. Ким решает, чего ему хочется. Сердце и у самого из груди выбивается, но с Сонхва он ничего не боится. Хочется залезть к нему под свитер. Объятия всегда согревают лучше. Небольшие ладони скользят под край вязаной кофты и ложатся на кожу так нежно — это заставляет Хва легонько вздрогнуть. — Что ты… Но Хонджун утыкается носом в его шею, как в плюшевого зайца, и Пак больше ничего не говорит. Вот так остаться хочется навсегда. — Твоя обратная сторона прекрасна, знаешь? — Джун закрывает глаза, шепчет и прячет в изгибе его шеи невесомый поцелуй; его руки греют рёбра и всё, что под ними, — В тебе бы потеряться. В месте, где губы коснулись кожи, едва ощутимо шипят искорки и приятно покалывают крошечные фейерверки. Сонхва в ответ целует его в висок и прижимается щекой к макушке. Много думает и точно знает, что ни за что в жизни первым не станет разрывать эти объятия.