Без плана на все случаи жизни

 Тойе от волнения хочется прыгать до потолка. Сердце стучит как бешеное, ещё детская энергия и восторг переполняет тело и заставляет мчаться ещё быстрее по узкому коридору дома, к кабинету отца, задевая мамины картины и стены.  Тойю разрывает, ведь у него недавно получилось сделать своё пламя настолько горячим, что оно стало голубым, как июльское небо. И пусть он не знает до какой температуры в цифрах оно должно прогреться до такого цвета, но ему этого и не надо. Ему только всё думалось:  — Вау, Тойя, твоё пламя стало голубым? — старатель оттолкнул рядом стоящего маленького шото, — прости, я погорячился, шото мне больше не нужен, теперь ты мой любимый ребенок. И тойя бы, уходя, показал ему язык. Обязательно.  Он смеялся себе под нос от своих же фантазий, детально представляя, как Шото корчится и рыдает. Старатель сейчас, наверное, занят. Но какая разница? Не побьёт же он своего сына за два слова?  Дверь резко открывается под натиском детской ноги и Тойя кричит:  — Папа! Приди пожалуйста сегодня на гору Сыкото в шесть! Я тебе такое покажу!  И убегает, даже не удосужившись посмотреть на хмурое лицо отца. Он всегда такой. Особенно когда работает, это нормально. Мальчику и в голову не приходило, что вся его семья — ненормальная, что в других семьях такого нет и быть не может. Что в "нормальных" семьях мать не должна ранить своего ребёнка, а отец не должен изнурять тренировками маленьких детей. А если такое и происходит, то строго карается законом и общественным мнением.  И старался не думать о том, что его одноклассник на днях рассказывал, как они с отцом едят чипсы и ходят в кино. Как и о том, как этот же самый одноклассник удивился, что его отец все детство заставлял тренировать причуду. Каждый день по несколько часов, до слёз. До того момента, пока Тойя не убедил себя в том, что это для его же блага и его всё устраивает, лишь бы отец его похвалил. И всё равно на ожоги по всему телу.  Но папа ведь герой номер два — он не может быть плохим человеком, потому что все герои служат на благо людей. Правда же?  В любом случае, что бы он ни делал, Тойя уверен, что это всем на благо. И неважно, нравится ему это или нет, ведь потом он скажет "спасибо".  Парадная дверь открывается так же резко, чуть ли не слетая с петель и ударяясь о стену. Маленький мальчик со свистом вылетает из проёма, сухой, порывистый ветер обдувает его лицо и поднимает светлые волосы. Солнце над ним пока даже не собиралось заходить. До назначенного времени оставалось порядка двух часов.  Тойя сегодня всё утро в поте лица трудился, чтобы из досок сделать что-то отдалённо напоминающее мишени: старые, обшарпанные доски, стоящие колом в земле с прибитыми кверху досками по-меньше. Это для того, чтобы всё было по высшему классу. Получилось около нескольких десятков.  Все два часа он бегал, прыгал, выжимал из себя все соки и весь огонь, стараясь сделать его как можно горячее, чтобы цвет его был не блевотно-красный, а синий. Этот цвет стал симпатизировать Тодороки намного больше. Лишь изредка он падал на зелёную траву и пытался отдышаться, но в этот самый момент в голову лезли мысли о том, что это всё через каких-то пару часов будет наблюдать отец и оценивать качество его работы и решать, достоин ли ребёнок его внимания сегодня. И тойя сразу вскакивал, как будто и не уставал вовсе.  Через какое-то время, обливаясь седьмым потом и проклиная бренное человеческое, небезграничное тело он всё же идёт к реке неподалёку. Она широкая и глубокая, а вода кристально чистая. Если бы тойя захотел, он мог бы смотреться в отражение как в зеркало. Вода приятно охладждает лицо. Ещё мокрая рука поднимается, чтобы убрать непослушные волосы назад.  Тойя поднимает эту же руку выше и видит: между солнцем и горизонтом четыре пальца. Сейчас около шести часов и старатель скоро должен прийти. Глаза вновь загорелись энергией, он вскочил на ноги и выпустил сразу несколько огненных снарядов в "мишени". Всё попал. Когда же старатель пидёт? Ему бы понравилось. Он бы своего сына по голове потрепал. Вот только уже, видимо, не судьба — те несколько импровизированных мишеней были последними, они быстро обуглились и упали на траву. Тогда же он начал стрелять по деревьям, сухим веткам, и они вспыхивали голубым огнём, менялись на красный и потухали с первым же порывом сильного, сухого ветра.  На улице холодает, даже вспотевший Тодороки это чувствует. Солнечный свет становится всё желтее и желтее, как на старых фотографиях, и уже не раздражает своей яростью. Тени от деревьев тоже меняются — они с каждой минутой всё длиннее, темнее и всё больше заставляют напрягаться и всматриваться в себя.  Тойя даже пытается поджигать эти самые тени. Они моментально вспыхивают ярким огнём и горят дольше, чем ветки, и даже исчезают, перестаюь теребить детские глаза. Трава быстро чернеет, темное пятно разрастается и огонь на её краях так же быстро угасает.  В голове вертится назойливый голос сестры, которая всем сердцем любит природу и терпеть не может, когда Тойя ей "пренебрегает":  " — Да у тебя сто, мазгов нет?? Потьки похерены... Паростки абаззэны... Насикомым кирдык... А катят ты тозэ так падзыгать будес??"  Тойя как можно более комично и криво передразнивает её недавние слова, когда он сжёг траву на соседнем поле. Случайно. Но даже если и специально, какое ей дело? Не её же поростки! Не её это вообще дело, чем её старший брат занимается в свободное от учёбы время, лишь бы не играл в куклы, как лузер последний. Как шото, который, хоть и обладает не слабой причудой, и тойя это признаёт, но характер у него как у девчонки, только ныть и умеет. Ходит за отцом и сопли подтирает. Бесит!  И ладно фуюми так себя ведёт, она всё таки девчонка. Было бы странно, если бы она возомнила себя альфа-самцом.  И ладно, если бы всем на это было всё равно, так отец в нём души не чает, всё своё время ему отдаёт, всё тренирует и тренирует, пока эта мелочь опять не разревётся.  Зато Тойе вообще запрещает пользоваться причудой.  Не то, что раньше.  Лучше бы шото не рождался.  Тойя гневно старается выдавить из себя как можно более жаркий пламень, игнорируя горящие от ожогов руки. Тени под деревьями, кажется, зашевелились, и он с силой швыряет туда размашистыми зарядами огня, лишь бы они успокоились. Лишь бы они никогда его больше не трогали.  В небо поднимаются тонкие столбы черно-серого дыма. Тодороки закрывает ладонью нижнюю часть лица, чтобы не задохнуться от него. Старатель уже, наверное, не придёт. Огонь вспыхивает со всех сторон, быстро разрастаясь по сухой траве. В горле першит и Тойя тяжело кашляет, как старик. Становится тажело дышать, он останавливается, ждёт, пока это всё погаснет, чтобы он мог отойти и поджечь что-то ещё.  Вот только он стоит и пытается не думать о том, почему же он так долго не гаснет. Такое чувство, что его стало только больше, но ведь Тойя ничего больше не поджигал, правда? Стоял смирно и зажимал нос. Может сам не заметил?  Танцующие полосы пламени завораживают глаз и пахнут гарью и углём, горячий воздух обжигает нос. Только сейчас ему в голову пришла нехорошая мысль. Мысль о том, почему же отец всегда учил его тушить огонь, или хотя бы за ним следить, чем Тойя всегда пренебрегал. Нет, конечно, он не дурак, он знал, что предметы имеют свойство загораться, но думал, что его-то это не коснётся. Сколько раз так делал, и ничего. Думал, это всё — всего навсего страхи и пороки взрослых людей. Знаете, как бабушка до смерти боится, если внучок поголодает лишнюю минуту или не наденет шапку в сентябре. Но он-то не слабак, чтобы от своего же пламени трястись, как сучка. Зато теперь горе-сынишка отлично понимает, почему отец был с ним так строг.  Тойя старается игнорировать свои дрожащие руки. Он отходит по-дальше, туда, где расширенные от света зрачки мало что видят.  Тени по углам зашевелились. Они отражают в себе яркий огонь и танцуют, как будто радуются, что ненавистный Тодороки скоро умрёт, как будто этого и добивались. Тойя чувствует нарастающий страх перед исчерпывающей темнотой, перед тем местом, где он только и может, что поджигать и делать ситуацию ещё хуже своими же руками. Но он всё равно, скорее машинально, поднимает руки и стреляет во все стороны сразу. Темные фигуры уже не слушают его.  Тьму освещают свежие массы огня, трава почернела и пустила густой дым, но тени-то никуда не ушли, они просто отступили назад, ждут, пока он сам к ним придёт.  Лиц обжигает горячий воздух, когда Тойя смотрит в сторону пожара, но и туда ступить он не может. Страх сковал всё его тело. Конечности давно потяжелели и ноги не слушаются. Он знает, что нужно бежать домой и звать на помощь, что он уже ничего не контролирует, а не стоять с испуганными глазами и молча наблюдать, как горит лес.  Подул черный от копоти ветер. Но не потушил, он ничего не потушил. Он только разнёс его по другим деревьям, и те как спички быстро сгорали и обугливались сверху вниз.  Пожар уже почти подбирается к его ногам, а лицо всё больше болит, пока он безмолвно стоит перед огнём. Своим огнём.  "Тебе ли пламени бояться?"  Тойя резко вскакивает и бежит, разрывая глотку криками о помощи и с ужасом понимая, что один он уже не справится. Он бежит в ненавистную темноту. Ноги сами его несут семимильными шагами, а сознание сопротивляется. Зато руки выпускают неконтролируемые залпы направо и налево, лишь бы было хоть немного света вокруг. Все его тело трясёт крупной дрожью.  Он спотыкается и летит вниз головой прямо на большой камень. Вот только не сразу понимает, что это не просто синяк. Когда он стоит на четвереньках и пытается встать на передние ноги, у него не получается. Они опять не слушаются.  Даже орать четкое "на-по-мощь" уже не получается. И не потому, что его горло уже, по ощущениям, кровоточит. От себя же он слышит лишь бесформенный крик.  "А не рано ты сдаёшься?"  Голос отца стучит в висках и заставляет думать дальше. Не сдаваться, не отключаться, по крайней мере сейчас.  Взор опускается вниз и снова хочется закричать: на землю капает густая, почти чёрная кровь. Она пачкает его футболку, а в луже этой крови белая, маленькая, непонятная хреновина — кусочек его челюсти — отражает оранжевый свет и как будто улыбается ему.  Вся его одежда насквозь протиталась кровью, она течёт в три ручья, а он даже не может закрыть рот — и тут он чувствует боль. Боль такую, какую никогда не чувствовал. Ни от каких ожогов. Как будто его били об стену не меньше пары сотен раз, до перелома челюсти, до потери сознания от болевого шока. Хотя нет. Сейчас больнее. Сейчас его лицо выглядит безобразно: челюсть отвисла, а на подбородке виднеется белая кость с обнаженным мясом и стекающей кровищей. У Тойи из глаз начинают катиться слёзы. Руками он размазывает их по лицу, смешивая с кровью. Глаза вообще как будто пустые, не выражающие ничего, кроме животного ужаса.  Мозг судорожно пытается хоть как-то оценить ситуацию, и вовремя вспоминает о том, что где-то рядом должна быть река. Тело подрывается и мчится со всех ног, работая только на адреналине и стучащей в жилах крови. Тойя даже не знает, куда. Может, он бежит на верную смерть. Он всё бежит и бежит. Вокруг — столбы огня в десять сажин. Сам Тойя — уже, считай, труп на ногах.  Его футболка загорается, оставляя на спине ожог, который заставляет гортанно орать во всё горло. Но крики — уже не человеческие. Крики такие, будто кричит лось. Рана на лице обгорает, кровь кипит пузырями, кровь чернеет и испаряется. Воздух наполнился запахом жареного мяса. Человеческого мяса. Но Тодороки там он уже ничего не чувствует. И он этому рад. Его психика не в силах такое вынести. Кровь стучит в ушах, и у Тойи такое чувство, что сейчас сознание и остатки здравых мыслей его покинут.  В его памяти раз за разом вспыхивают воспоминания, вся жизнь проносится перед глазами, и он понимает, что сейчас умрёт. Обгорит, кремируется самостоятельно, и, возможно, никто даже тела его не найдёт.  А будет ли отец плакать?  А мама?  А шото?  Он опять падает, тут же встаёт и бежит даьше на четвереньках. И сквозь дым видит что-то чёрное. Без огня. И бежит дальше.  Руки и колени обжигает и режет от острой желто-черной травы. Но когда он выбегает из леса, его бросает в холод, как будто на улице не двадцать градусов, а минус десять. Но это его ни капельки не пугает. Он чувствует только облегчение, ему думается: ещё чуть-чуть, ещё чуть-чуть.  Он из последний сил кидается в холодную воду, она шипит и разбрызгивается, а раны Тойи на миг как будто исчезают. Он даже подумал, что умер. Но думать ему больше не нужно. И гореть не нужно.