Пока я помню

Тилл просыпается позже обычного. Ему сегодня не нужно туда. В то место, о котором он даже думать не хочет — ни словами, ни в мыслях. Просто… не туда. Он морщится от наглого солнечного луча, что врезается прямо в глаза, и криво усмехается — ну конечно. Кто бы ещё, как не он сам, поленился вчера встать и закрыть шторы? Сжав зубы, он поднимается. Всё в теле тянет обратно в кровать, но — ванная, умыться, кофе. Простые, механические шаги, которые помогают не развалиться. На кухне он привычно ставит чашку на подоконник, открывает окно и закуривает. Телефон в руке, сигарета в зубах. Мозг включается неохотно. Вспоминает — Хёну он так и не предупредил. Почти уснул вчера, когда вспомнил. Успел отправить короткое сообщение. Сейчас читает её ответ: [09:00] Хёна: О нет!!!! Как я буду без тебя??? Ладно, как-то выживу этот день без тебя. Развлекайся. [11:15] Тилл: Как-то до этого выживала же. [11:18] Хёна: Вообще-то не без труда. Без твоего ворчания в коридоре тут стало подозрительно тихо. [11:19] Тилл: Давай я тебе голосовуху пришлю — буду бубнить с кухни. [11:20] Хёна: О, господи, убереги меня от этого. Иди отдыхай. В ответ — стикер с недовольным котом. Хёна выходит из сети. Тилл затушивает сигарету, берёт чашку и идёт обратно в комнату. *** Тилл заходит в это очень шумное место и крутит головой вправо и влево, наконец находя столик со знакомыми лицами. Когда он подходит ближе, Мизи его сразу замечает и встаёт из-за стола. — Тилл! — радостно тянется к нему и обнимает. Он приобнимает её одной рукой и садится рядом. — Привет всем, рад вас видеть. — Не ври, ты нас ненавидишь, — усмехается Исаак, подвигая к нему рюмку с соджу. Тилл нехотя берёт её, чокается с остальными и выпивает залпом. Он заказывает себе рамен и откидывается на спинку сиденья. Снаружи ещё светло, а внутри уже весело шумит алкоголь. Он не против выпить — просто ненавидит вот эти сборища. С кем-то наедине было бы легче. — Ты как всегда не рад шумной компании, — говорит Мизи. Тилл пожимает плечами. — Не то чтобы. Я просто... быстрее устаю. — Ты всегда был занудой, — улыбается Исаак и наливает ему ещё. Все смеются. Тилл снова не понимает, что тут смешного. — Давайте выпьем за удачные съёмки! — Мизи поднимает рюмку, остальные следуют её примеру. Тилл неохотно присоединяется. Горло обжигает, и он хмурится. — Я рада снова работать с вами, — говорит Суа, и Тилл на секунду ловит её взгляд. Потом приходит ещё одна рюмка, и он молча её выпивает. Слова за столом превращаются в фоновый шум. Он просто сидит, кивает, смеётся, когда надо, и слушает, как пульсирует в голове алкоголь. Он резко встаёт. — Я — покурить. Он выходит на улицу и делает первую тяжку. Сигарета горчит. Через минуту к нему подходит Суа. Она закуривает молча, как будто просто решила подышать воздухом. — Слишком громко? — наконец спрашивает она. — Слишком всё, — выдыхает Тилл. Суа улыбается уголками губ. — Ты будто весь день держался, чтобы не думать, и вот тут отпустило. Тилл хмурится, смотрит куда-то в асфальт. — Наверное. — Ты ведь можешь уйти, если тяжело. — Не могу. — Почему? Он не отвечает сразу. Потом, с задержкой, как будто выговаривая что-то странное даже для себя, говорит: — Потому что мне там надо быть. Суа молча затягивается. — Хорошо, — только и отвечает она. Без вопросов, без попыток понять. И в этой тишине ему становится чуть легче. Они докуривают. Суа первой бросает бычок, и они вместе возвращаются к остальным. Рамен уже на столе. А дальше — всё как обычно: еда, алкоголь, разговоры. Тилл даже не замечает, как темнеет за окнами. Когда на часах пробивает 23:00, Тилл не понимает двух вещей: 1. Как он так долго тут просидел. 2. И зачем столько выпил. Он не в стельку, но голова всё равно кружится. Кто-то предлагает расходиться — Тилл сразу соглашается. Тилл обещает перекинуть Суа деньги завтра, и та просто кивает. Он садится в такси, прикрывает веки, позволяя городу за окном размываться в пятна. Мозг, как обычно, отказывается отключаться. Съёмки, суета, он сам. Знакомая палата. ...Что? Нет. Не туда. Не сейчас. Он потирает глаза тыльной стороной ладони и думает только об одном — добраться до дома, упасть в постель и вырубиться. Без снов. Без воспоминаний. *** Тилл не предвидел, что после этой мини-пьянки ему придётся вставать рано. Но ещё меньше он предвидел, что его мозг решит прикольнуться и разбудит его в восемь утра — за полтора часа до будильника. Спать больше не хотелось. Точнее, не получалось. Теперь он вливает в себя уже вторую чашку кофе и бездумно залипает в инстаграме на видео с котами. Хотя бы кто-то в этой жизни не требует эмоциональной отдачи. *** Тилл сидел в машине, и его веки предательски наливались тяжестью. Какого чёрта ему так клонит в сон именно сейчас? За окном снова лил дождь — противный, липкий, затапливающий мысли. Опять. Он ненавидел дождь. Когда такси подъехало к больнице, Тилл с трудом заставил себя вылезти из тёплой машины и пройтись пару метров до входа. Он коротко поздоровался с женщиной за стойкой, не в силах выдавить из себя улыбку, и поднялся к кабинету Хёны. Постучался. — Входите, — раздался голос за дверью. — Привет, — сказал он, заходя. Из-за сонливости голос звучал хрипло, будто простыл. — Привет, Тилл. Присаживайся, — ответила Хёна, не отрываясь от бумаг. Он опустился на стул, лениво откинувшись на спинку. Молча наблюдал, как она бегло просматривала документы. — Хорошо отдохнул вчера? Как там все поживают? — спросила она, не глядя. — Как всегда — слишком шумные. — Дай угадаю. Особенно Исаак? Тилл кивнул, даже не улыбнувшись: — Особенно Исаак. Хёна, наконец, отложила папки, подняла глаза и чуть улыбнулась. — Я хотела отправить вас на прогулку по территории. Но дождь разрушил все мои грандиозные планы, — она вздохнула. — Поэтому сегодня ты просто побудешь у него в палате. Чуть дольше, чем в прошлый раз. Он снова кивнул, молча. Спустя несколько минут в дверь постучали. Открылась, и одна из сотрудниц просунула голову: — Иван вернулся в палату. — Отлично, — отозвалась Хёна и повернулась к Тиллу. — Можешь идти. Он встал, поблагодарил и направился к знакомой двери. Каждый шаг отдавался в висках слабым эхом усталости. Но стоило дойти до палаты, как будто что-то внутри чуть щёлкнуло — не проснулся, но… собрался. Тилл заходит в место, которое в начале прошлой недели казалось ему приговором. Сейчас это больше напоминает просто неприятное здание. Он ловит себя на мысли, что вскоре и вовсе перестанет воспринимать его как что-то «опасное». И, может быть, это даже к лучшему. Он видит Ивана — тот снова устроился на полу, но в этот раз без книги или тетради. Просто сидел. Тилл замялся у двери, а через пару секунд Иван поднял на него взгляд — тот самый, тёмный, бесконечно глубокий. Ни слова. Тилл воспринял это молчание как приглашение и сел на привычное место. Пол был холодным, но его это не волновало. Прошло около пятнадцати минут. Тишина, с которой Тилл уже почти подружился, была нарушена. Как и в прошлый раз — Иваном. — Почему ты молчишь и ничего не спрашиваешь? — он подогнул колени к груди, уткнулся подбородком. — Разве так можно «понять» меня? — Может, как раз в тишине всё и проясняется, — спокойно ответил Тилл. Иван недовольно морщится. Он не привык к такому. Обычно его заставляют говорить — вытаскивать из себя мысли, чувства, объяснения. Так принято. Так правильно. Разве нет? Он считает Тилла странным. Странным — потому что тот не задаёт вопросов. Потому что, будучи актёром, почти не смотрит фильмы. Потому что продолжает приходить — несмотря на характер самого Ивана. Тилл странный. Но и Иван, если честно, не менее. Прошло уже минут двадцать, может больше. Тилл не отслеживает время, он просто сидит. Наблюдает, слушает дождь за окном, отмечает, как Иван иногда моргает чуть чаще — будто в голове у него мысли бегут быстрее, чем он успевает их осознать. — Мне было пятнадцать, — вдруг произносит Иван. Его голос глухой, будто вытащенный из-под воды. — Когда я попал сюда в первый раз. Тилл почти не двигается. Только чуть повернул голову в его сторону. — Всё было слишком белым, — продолжает Иван. — Слишком светлым. А я... я тогда просто хотел спать. Постоянно. И чтобы никто не трогал. Но все постоянно спрашивали что-то. Медсестры, психиатры. Кто-то пытался шутить. А кто-то делал вид, что ему не плевать. Он замолкает, поджимая губы. В глазах нет ни гнева, ни боли. Только усталость. — Я прятался. Под кроватью. Под столом. В шкафу. Один раз залез в техническое помещение через открытый выход. Не потому что сбежать хотел. Просто не хотел видеть никого. Никого и ничего. Тилл всё ещё молчит. Он не задаёт вопросов. И именно это почему-то заставляет Ивана говорить дальше. — Тогда я считал, что если спрячусь достаточно глубоко, они меня забудут. И я исчезну сам по себе. Знаешь… как в старых сказках: если ты не видишь чудовище, оно тебя тоже не видит. Тилл тихо вздыхает и молчит пару минут, убеждаясь, что Иван закончил. Потом заговорил: — Тебе должно было быть страшно тогда. Ты ведь был совсем юным. — Я не трус, — сразу парирует Иван. — А я и не говорил, что ты им являешься. После этого снова опускается знакомая тишина. Та, что помогает разложить мысли по полочкам. Спустя какое-то непонятное количество времени дверь тихо приоткрывается, и в проёме появляется Хёна. Она подходит ближе и начинает расспрашивать Ивана о самочувствии, а потом обращается к Тиллу: — Извини, я совсем про тебя забыла. Ты тут уже почти три часа. — Ничего, — отвечает Тилл. — У меня хороший собеседник. Хёна усмехается, и когда Тилл уже собирается уходить, он бросает на прощание: — Спасибо, что рассказал. *** Следующий день выдался пасмурным, но без дождя — серое небо будто зависло над городом, лениво отбрасывая рассеянный свет. Он выходит из машины, проходит через холл, кивает дежурной за стойкой и привычно поднимается к кабинету Хёны. Она встречает его короткой улыбкой и указывает на стул. — Доброе утро, — говорит она, кладя ручку на стол. — Сегодня у меня к тебе просьба. Даже… не просьба, скорее предложение. — Уже звучит подозрительно, — Тилл усмехается и откидывается на спинку стула. — Всё нормально, — Хёна кивает, — просто сегодня я бы хотела, чтобы вы с Иваном немного погуляли. Вчера был дождь, а сегодня его нет, так что это неплохой шанс немного проветрить ему голову Тилл поднимает бровь: — Где именно мы можем гулять? — Территория за административным корпусом. Там сад, дорожки — тихо, спокойно. Его там знают, но всё равно присматривают издалека. Ты не волнуйся, — она делает паузу. — И если он скажет, что хочет вернуться — сразу возвращайся. Не настаивай. — Понял. Хёна встаёт. — Он уже ждёт у выхода. Я скажу, что ты пришёл. Тилл выходит вместе с Хёной и замечает Ивана, стоящего у стеклянной двери, ведущей в другой корпус. Он, как всегда, будто растворён в пространстве — не выказывает нетерпения, просто ждёт. Хёна что-то кратко говорит Ивану и уходит обратно, оставляя их вдвоём. Они переходят в соседнее здание, проходят через длинный пустой коридор, и наконец оказываются у двери, ведущей наружу. Хёна отворила её для них заранее — как будто всё было спланировано. Тилл выходит первым, и холодный ветер сразу же касается его щёк. Земля под ногами влажная после ночного дождя, воздух пахнет листьями и чем-то острым, будто стерильным. Он идёт за Иваном, не задавая лишних вопросов. Просто следует. На территории тихо. Несколько пациентов с врачами медленно гуляют по дорожкам. Птицы перекрикиваются где-то вдалеке. Всё выглядит непривычно живым после стен, к которым Тилл уже привык. Они подходят к скамейке. Иван садится первым, натягивая капюшон на голову, и замирает в привычной неподвижности. Тилл садится рядом. Молча. Только ветер, шелест листвы, дыхание. — Странно видеть тебя не в палате, — вдруг говорит Тилл. — Не знаю, почему. Просто… тут ты выглядишь немного иначе. Иван не отвечает, только чуть шевелит плечами. Мол, «может быть». Молчание. Уже не неловкое. Просто есть. Тилл вдыхает поглубже, потом, будто нащупав внутри себя нужную ноту, вдруг начинает говорить: — Когда мне было лет двенадцать, я сидел в первом ряду и смотрел, как мама играет на сцене. Она была актрисой. Хорошей. Я тогда думал, что она… вообще самая настоящая звезда. Люди аплодировали, а я только смотрел на неё и думал: «Вот бы быть как она». Он усмехается себе под нос. — А потом... она бросила театр. Сказала, что устала, что больше не может. Я помню, как мы тогда сидели на кухне, и я спросил, почему. А она ответила, что «жизнь — это тоже сцена, просто со скучным сценарием». И я не сразу понял, что это значит. Иван смотрит на него, не перебивая. Просто слушает. — Я сказал ей, что хочу попробовать. И она… она помогла мне. Поддержала, записала на курсы, даже нашла репетитора, чтобы я поступил в университет. Хотя уже давно не была частью этой индустрии. Тилл на секунду замолкает, поднимая взгляд на небо, по которому плывут тяжёлые облака. — Думаю, я до сих пор стараюсь быть хотя бы наполовину таким, каким видел её тогда на сцене. Иван немного поворачивается к нему. — Зачем ты мне это рассказываешь? Тилл отвечает сразу, без паузы, будто давно знал, что его об этом спросят: — Потому что не хочу, чтобы ты чувствовал себя «голым». Ты делишься своим, я делюсь своим. Это не... терапия. Это просто по-человечески. Я здесь, чтобы не только смотреть на тебя. Я здесь, чтобы быть. И вновь наступает тишина. Но теперь она уже совсем другая. Как будто чуть теплее. Спокойнее. Скамейка скрипит, ветер треплет край куртки. Где-то рядом капает с ветки, и Иван впервые за весь день позволяет себе лёгкую, почти невидимую улыбку. *** Иван сидел в палате. Он помнил, как вернулся сюда — но не мог понять, сколько времени просидел в тишине. Прикладывая руку к груди, он ощущал, как сердце всё ещё бешено колотится, будто только что сбежал от чего-то неуловимого. Внезапно что-то внутри насторожило его — тонкий холодок, пробежавший по спине. Время идти спать, подумал он. Но не так, как обычно — не физически лечь в постель и закрыть глаза. А мысленно, душевно... успокоить и унять бурю внутри. Спать не телом, а душой.