Белый ворон

      Вдохновение приходит к людям по-разному. Это спонтанный порыв, застающий в неподходящий момент, это полет идеи, приходящий только, когда за окном дождь. Гедеон любил сравнивать вдохновение с птицей. Вольной, капризной. Ее можно приманить, но она сама решит, когда устроиться на краю подоконника. И ее очень легко спугнуть. Как сейчас, когда входная дверь открывается, в коридоре слышится металлический звон и стук, с которым винтовку ставят на пол у стены. Гедеон тщетно пытается ухватить хотя бы пёрышко того вдохновения, чтобы дописать начатые строки. Когда в кабинет заходит Люмьер, скомканный лист уже был отправлен в урну.       — Я помешал творческому порыву? — Люмьер не звучит виновато, его тон больше похож на добрую издёвку. Вот бы швырнуть в него чернильницу.       — Как и всегда, — зло кидает Гедеон, наконец повернувшись к гостю. — Зачем ты пришел?       — Я уже не могу просто зайти и повидать тебя? — у Люмьера добрая улыбка. С хитрым прищуром, слабая, но добрая. Может, ему даже жаль, что он оторвал творца от работы.       Ведь Уолдин любил то, как пишет Гедеон. Всегда первый читал его рукописи и захлёбывался строками. Ему было тяжело выразить то восхищение, что он испытывал, словами, но он знал, что Гедеона Хитклифа должен узнать весь мир. Он называл это простым хобби. Способом разгрузить мысли. Его будущее — быть банкиром, как отец. Но Люмьер знал, что это "хобби" для Гедеона важнее всего. Знал, что Гедеон хочет жить этим. Знал, что однажды так и будет.       Подняв только что выброшенный листок, Люмьер расправил бумагу и пробежался глазами по словам. Видимо, часть главы для нового романа или рассказа. Внимательный и строгий взгляд Гедеона его не смущал. Довольно хмыкнув, Уолдин зачитал вслух одно из предложений.       — Хорошо получилось, необычное для тебя описание. Почему не закончишь?       — Потому что кое-кто мне мешает, — Гедеон вырывает бумагу из чужих рук, но не бросает лист обратно в урну, а прячет в ящик стола, с громким стуком закрыв его.       — Хорошо-хорошо, я буду предупреждать в следующий раз, — он не будет, Гедеон это знает. — Просто проходил мимо и решил зайти.       — Ты сейчас на службе? — взгляд пробежался по форме Люмьера.       Офицер Люмьер Уолдин славился своей отдачей работе, ответственностью и справедливостью. Просто зайти во время работы в патруле он не мог, совесть не позволит. Оказалось, что его сегодня вызвали для помощи в обыске, после которого он был свободен. Но обыск в этих местах? В тихом и дорогом районе Ромуса? Кто-то украл цветы с чужой клумбы?       — Эх, если бы это были цветочки. Убили одного чиновника, — со вздохом офицер устроился в свободном кресле, заметно помрачнев.       Гедеон морщится. Люмьер редко имел дело с подобными происшествиями, и лучше бы вообще их не касался. Его работа опасная, Гедеон это знает. Но Люмьер имеет достаточно влияния, чтобы просто сидеть в кабинете с кипой бумаг, да в карты играть с начальством. Но Уолдин сам рвется на патрули, берется за расследования. Это у него от отца. Тот погиб на службе, когда сыну едва пять лет исполнилось. Виновника Люмьер нашел и посадил за решетку ещё в первый год работы. А теперь словно делал всё, чтобы повторить судьбу отца. "Больной героизм" — так называл это Гедеон, скрывая за словами свое волнение. Сомневаться в Люмьере не приходится, но от шальной пули не спасет ни профессионализм, ни удача. Увы, он может только порицать Люмьера за это за чашкой чая или бокалом вина, надеясь, что тот скоро одумается.       Дело об убийстве чиновника с каждым днем обрастало новыми деталями и слухами. Город тревожился, в их районе по вечерам было совсем тихо, улицы пустовали. Люмьер не часто делился подробностями своей работы, когда они виделись, но сообщил, что они уже близки к поимке преступника. На поиск улик и свидетелей ушло больше времени, чем рассчитывал отдел полиции. Словно преступление совершил "призрак". Лишь благодаря сети информаторов Люмьера они смогли выйти на след убийцы. Наверняка не обошлось без допросов и рукоприкладства, но это ещё одна деталь, о которой не хотелось думать. Добывать, а иногда выбивать информацию Уолдин умел как никто другой, но этим же он наживал себе врагов. Как бы не пытался Уолдин дипломатично узнавать информацию, дорогу он переходил многим.       — Серьезно? Подозреваемый простой мальчишка? — Гедеон не хотел так думать, но неужели Люмьер ошибся?       — Не простой. Он достаточно сообразительный, только вот не в то русло направил свой талант. Даже мне не удалось узнать про него абсолютно всё. Но его вина почти доказана, — Люмьер был удивительно серьезным. В деле была угроза второго убийства, а он просто не мог этого допустить.       — Когда-нибудь тебе надоест гоняться за отребьем, — взмолился Гедеон.       Если бы только его молитвы были услышаны.       Пятничное утро на центральной улице выдалось шумным. Забрав от отца документы, Гедеон вышел из здания банка и стал свидетелем задержания. Среди отряда констеблей в форме он заметил до боли знакомую фигуру Уолдина. Зеваки толпились, и то и дело закрывали обзор на то, как офицеры окружили вооружённого парой револьверов чернокудрого юношу. Ему предлагали сдаться, угрожали винтовками. У парня не было ни шанса уйти с площади не схваченным. Едва он выстрелит — последует ответный залп. Словно загнанный в угол зверек, парнишка идет ва-банк. За звуком выстрела револьвера слышится шум винтовки. Офицеры подстрелили юнца, попав в колено и плечо. Тот остался жив, но судить его будут теперь за два совершенных убийства.       Талантливый офицер Люмьер Уолдин был убит при исполнении. Гедеон Хитклиф видел это собственными глазами. Это был один краткий миг, за которым на груди Люмьера расцвело багряное пятно. Мир потерял краски и звуки. Гедеон не видел ничего, кроме тела Люмьера, над которым склонились сослуживцы. Из толпы к ним выбежал врач. Но сам Гедеон не мог пошевелиться. Тело замерло, пока в одно мгновение к нему не вернулось ощущение реальности. В ушах зазвенело от шума вокруг, от шока, от ужаса. Один короткий шаг, второй. Затем бег. Он кричит, протискивается через толпу к Люмьеру. Глаза застилает влага, пока он наблюдает, как жизнь покидает близкого человека. Руки тряслись, мысли путались. Что делать? Он не может его отпустить. Только не его. Почему пуля не задела кого угодно другого? Почему Люмьер умирает у него на глазах, а виновник жив? Гедеон в приступе слепой ярости тянется к лежавшей на земле винтовке, но его останавливают, держат за плечи, заломив назад руки. Сил не хватает, чтобы вырваться, пристрелить паршивца. «Говорят, он хочет помочь городу, победить несправедливость, избавится от тех, кто отравляет жизнь людей. В трущобах его очень уважают», — рассказывал однажды Люмьер про это чудовище. И где тогда справедливость? Убить нечестного чиновника? Может быть. Но честного офицера? Яростные ругательства сменились рыданиями.       В госпитале, куда Гедеон отправился вслед за полицейским экипажем, действуя скорее на каком-то автопилоте, врачи подтвердили смерть от ранения. Тогда его покинули последние силы. Он не мог даже принять стакан воды из рук медсестры, не то что добраться до дома. Дома, где на столике в гостиной еще стоят две чашки после их прошлого чаепития. Где еще вчера они спокойно болтали, обсуждали работу Люмьера, новый роман Гедеона. Больше этого не будет. Ничего больше не будет.       После похорон Люмьера прошло больше двух недель. Глаза болели от слез, которые сами лились из глаз почти каждый вечер. Пытаясь найти утешение в писательстве, Гедеон лишь сильнее тонул. Каждое слово давалось с трудом. Перечитывая строки вновь и вновь, Хитклиф задумывался: «Что бы про это сказал Люмьер?», «Ему бы понравилось?». С судорожным вздохом Гедеон отложил перо, губы скривились, а в горле встал ком. Он не может ничего написать. Некому больше его вдохновлять.       Но он пытался. Выдавливал из себя слова и предложения. Пока однажды не вывалил на бумагу то, что таилось внутри. Пока не перестал пытаться придумать историю о том, что понравится людям, пока не начал писать о том близком и любимом человеке, по которому смертельно скучал. Писать про него было больно, но так легко. Словно на краткий миг образ Люмьера оживал.       Из открытого окна в комнату влетел ворон и устроился на подоконнике. Только вот перья у него цвета снега. Про такое явление Гедеон читал, но впервые увидел сам. Было глупо считать это каким-то знаком, но он цеплялся за эту глупость. Цеплялся каждый раз, когда птица посещала его дом. Неожиданно, шумно маша крыльям, отвлекая так же, как однажды его отвлекал кто-то очень родной. Кто-то, про кого он написал роман. Неожиданно трогательную и романтичную историю о благородном юноше.       Вдохновение приходит к людям по-разному. Гедеон любил сравнивать вдохновение с птицей. Его вдохновение — это белый ворон. Его вдохновение — это Люмьер Уолдин.