Рядом

Дом давно затих. За стенами — густая, почти осязаемая ночная тишина. Ни шагов, ни звуков, ни даже шороха — только слабое потрескивание термостата где-то в углу и редкий, ленивый стук капель из-за не до конца закрытого крана. Наверху, за дверью спальни, Хосок с Тэхеном продолжали вполголоса переговариваться — приглушённо, с ленивой домашней интонацией тех, кто давно привык друг к другу. Их спор о том, кто моет посуду, давно превратился в игру. Сначала «ты», потом «нет, ты», потом хихиканье. А потом — тишина. Уверенная, глубокая, насыщенная. Чимин лежал на спине. Ладони — за головой. Веки тяжёлые, но сна не было. Он слушал тишину, как слушают незнакомую мелодию. Слова не запоминались, но чувство оставалось. Ночь пахла новой простынёй и пылью в углах. Немного скошенным светом от уличного фонаря. Чужим домом. Он встал. Медленно, беззвучно. Не включая света, прошёл по коридору, по скрипучим, податливым ступеням вниз — на кухню. Открыл холодильник. Свет ударил в глаза. Он взял бутылку воды, сделал глоток — и краем глаза заметил движение за стеклянной дверью балкона. Фигура. Хрупкая, сгорбленная чуть больше, чем нужно, с тонкими плечами, словно придавленными собственной тенью. Человек стоял, опершись локтем о перила, и почти не двигался. Юнги. Тонкая сигарета горела в его пальцах тусклым светом, отражаясь в стекле. Он был босиком, а халат — тёмный, мягкий, чуть сползший с плеча — казался не одеждой, а каплей ночи, случайно упавшей на человека. Он не дрожал, не двигался, не курил жадно. Но было в этом какое-то молчаливое, почти разрушенное бессилие. Как у человека, который уже принял свою бессонницу и давно перестал бороться. Чимин тихо, двумя пальцами, постучал по стеклу. Не взывая. Просто — чтобы обозначиться. Юнги повернул голову. Не вздрогнул. Не удивился. Он просто посмотрел. В упор. И в этом взгляде было всё: усталость, которую не лечат сном. Холод, который не согреть пледом. Грусть, которую уже не назовёшь по имени. Чимин, всё ещё с бутылкой воды в руке, молча кивнул в сторону двери: можно? Юнги кивнул в ответ, чуть заметно, и отвернулся, как будто вовсе не ждал, но и не был против. Балкон встретил прохладой. Лёгкий ветер скользил по коже, по открытым рукам, затекал под футболку. Чимин встал сбоку, у стены. Не рядом. Не слишком далеко. Почти в тени. — Не спишь? — сказал он спокойно. Ни вопроса, ни упрёка. — Привычка. — отозвался Юнги. — Я редко сплю всю ночь. Даже когда всё хорошо. А тут… Он не договорил. Затянулся. Дым вышел тонкой линией, исчезая в воздухе. — Тут слишком много чужого. — тихо добавил он. — Знакомо. Они помолчали. — Мне казалось, — Юнги снова заговорил, — ты будешь другим. Уверенным. Громким. Альфой в позолоченном мундире, с лозунгом на лбу: «я отец, и я всё исправлю». Чимин усмехнулся, медленно покачал головой. — Нет. У меня уже было желание всё исправить. Оно сгорело, оставив только пепел. — И что осталось? — Спокойствие. И сын. — он сделал глоток. — Всё, что действительно стоило оставить. Юнги молчал. Он слушал, как будто впервые кто-то говорил без прикрас. Или без напряжения. Чимин на секунду задержался у стеклянной двери — было тихо. Он уже собирался вернуться на кухню, когда Юнги заговорил снова, не отрывая взгляда от темноты за перилами: — Ты тоже не спишь? — Не могу уснуть в чужом доме, — ответил Чимин. Ободок конденсата на бутылке холодил пальцы. Он прислонился к стене рядом, на почтительном расстоянии, не навязываясь. — Место не мое. Мысли — громкие. Юнги чуть усмехнулся, выдыхая дым в сторону неба: — Это ты ещё не пробовал спать рядом с альфой, который говорит во сне. С таким напором, будто он ведёт заседание в ООН. Чимин мягко усмехнулся, но взгляд его оставался внимательным. Он сделал глоток воды, а потом, чуть тише, будто осторожно ступая на тонкий лёд, спросил: — А когда в последний раз ты действительно спал? Юнги молчал какое-то время. Дым рассеивался медленно, словно не хотел покидать воздух между ними. Затем он сказал, глухо: — Не помню. Я вроде ложусь. Но утром будто ничего не было. Ни отдыха. Ни тишины. Только новая усталость. Тишина между ними на секунду стала особенно плотной. Чимин не отвечал. Просто кивнул — коротко, почти неуловимо. Он не спрашивал подробностей. Не лез в чужую боль. Но был рядом. Достаточно рядом, чтобы это ощутили. Юнги бросил окурок в керамическую чашку, оставленную на перилах. Стёр пальцами тлеющий след со своей ладони. Снова затянулся. — Они счастливы, — сказал он, будто продолжая мысли вслух. — Наши дети. — Да, — кивнул Чимин. — И ты об этом заботишься. Видно. Юнги не обернулся, но в уголке губ появилась тонкая, почти невидимая складка. Ни улыбка, ни гримаса — след чего-то настоящего. — Ты — не такой, каким я тебя себе представлял. — А ты — сложный человек, Юнги. — Я — уставший человек. — И всё же… красивый. Живой. Юнги вскинул бровь. Медленно повернулся. — Опять ты со своими честностями. Ты знаешь, это сбивает с толку? — Но не раздражает. — спокойно парировал Чимин. Юнги на мгновение закрыл глаза, вдыхая. Когда открыл — в них было меньше стекла. Снова — тишина. Но уже мягкая. В ней не было ничего враждебного. Только присутствие. Только двое взрослых, уставших мужчин, которые встретились не по своей воле — но остались здесь по своей. — Ты ведь не пытаешься мне понравиться, да? — тихо спросил он, не глядя прямо, но явно не случайно. Голос был ровный, почти ленивый, но в нём слышался настоящий интерес — как будто он не то чтобы рассчитывал на откровение, но… не прочь был бы его услышать. Чимин на секунду задумался. Слишком долго — и это само по себе было ответом. Он перевёл взгляд на ночное небо, потом вернулся к Юнги. — Пытаюсь, — сказал он, негромко. Спокойно. Как будто признавался не в поступке, а в каком-то свойствах характера. — Честно. Не особо изощрённо, но… да. Юнги чуть повернул голову. Не удивлённо, не настороженно. Просто слушал. — Мы с тобой, по сути, чужие, — продолжил Чимин, — но теперь наши дети супруги и скоро, возможно, у нас будут общие внуки. Он сделал глоток воды. — И если уж выбирать, как к тебе относиться, я выбираю… с уважением. А для этого неплохо бы, чтобы ты хотя бы не думал, что я полный кретин. Он усмехнулся — коротко, без самодовольства. — Хотя бы на первом этапе. Юнги молчал. В его лице ничего не менялось, но в глазах промелькнуло что-то — не раздражение, не защита. Он повернулся к пепельнице, задумчиво провёл пальцем по краю. — Оцениваю пока на твёрдую четвёрку. — С перспективой на пятёрку? — осторожно спросил Чимин. Юнги фыркнул. Почти рассмеялся, но остановил себя. — Ну пока не начнешь петь мне песни под гитару. — Уф. — Чимин притворно выдохнул с облегчением. — Ты даже не представляешь, как я плохо пою. Юнги впервые улыбнулся — немного, совсем чуть-чуть. Но улыбка была настоящей. Не вежливой, не враждебной. Просто… живой. — Тогда у тебя всё ещё есть шанс. Чимин посмотрел на него — открыто, спокойно. И в этом взгляде не было ни одной скрытой цели. Просто человек, которому по-настоящему интересно, с кем он сейчас рядом. Юнги вдруг опустил взгляд и тихо, почти невесомо добавил: — Это непривычно. Когда никто не ломится сквозь стены. И не ждёт, что ты будешь кем-то другим. — Я никуда не ломлюсь, — так же спокойно ответил Чимин. — У тебя свои стены. У меня — свои. Но, может быть, на этой веранде можно просто… отдохнуть. Юнги не ответил. Он перевел взгляд в глубь дома. Во тьму кухни, где затихли голоса, шаги, звон посуды. Где всё, наконец, стало тихим. Мир, в котором никто ничего не требует. И он, кажется, не спешил его покинуть. Чимин облокотился на перила, теперь ближе — но всё ещё на расстоянии. Не нарушая чужое пространство. — Хочешь, утром сварю тебе кофе? — негромко предложил он, будто между прочим. — Настоящий. Не из капсулы. Юнги медленно повернул к нему голову. Его глаза были всё те же — глубокие, недоверчивые, взрослые. Но в них больше не было остроты. Только усталость. И что-то… потеплевшее. — Ты варишь кофе? — Если под рукой нормальные зёрна — варю. Без сахара, с щепоткой соли. так делали у нам в Пусане. Юнги выдохнул через нос. Что-то между усмешкой и долгим, терпеливым выдохом. — Щепотка соли… Господи. Кто тебя так испортил? Чимин улыбнулся. И пожал плечами. — Может, мир. Может, жизнь. Может… бывший муж. Кто-то из них точно. Юнги хмыкнул. Тихо, но уже без насмешки. — Ну, тогда мне придётся остаться до завтра. — Можешь уйти после чашки, — заметил Чимин, — но утро без кофе — это насилие. Я бы не хотел быть свидетелем твоего пробуждения без него. Юнги, наконец, повернулся к нему всем телом. Встал ровно, убрал за ухо выбившуюся прядь. Свет от окна едва касался его скулы, делая лицо почти прозрачным. — А ты, Пак Чимин, очень стараешься мне понравиться. — Уже не скрываю. — тихо ответил Чимин. И на этом всё. Ни шагов навстречу. Ни случайных касаний. Только взгляд, как признание. Как спокойное: «Я здесь. Я не боюсь. И не тороплюсь». Юнги молча кивнул. — Тогда… пусть будет кофе. Они стояли ещё пару секунд. А потом Юнги отвернулся и ушёл внутрь — босиком, молча, легко. Дверь за ним закрылась мягко. Чимин остался. Ещё минуту — просто стоял, глядя в небо. И только потом, уже уходя, вдруг понял: он действительно хотел, чтобы утро началось с этого кофе.