не сейчас

***

Распаренное после душа тело слегка пощипывает приятным ощущением чистоты. От подобного Лэйн начала отвыкать — после крушения базы «Адам», где в душ можно было попасть регулярно, теперь вода — а особенно горячая, — казалась настоящей роскошью. В импровизированном душе ещё шумит вода: Ян пошёл мыться после неё. Увиденное там слегка беспокоит Лэйн, но уже гораздо меньше — всё здесь искажается из-за влияния разлома, но порою вызванные аномалией галлюцинации пугают особенно сильно. Как и этот появившийся силуэт Киры, от которого Лэйн так любезно спас Ян. Если и искать плюсы, то теперь она наконец сумела объяснить сама себе, что тогда, ещё до отбытия из Роткова, случилось с ней и Дмитрием в заваленных коридорах «Сибири»: вероятно, почудившийся ей второй Дмитрий был подобной аномалией. Вода стихает. На не самом просторном диванчике с разобранной спинкой лежит длинная подушка от старого подлокотника. Не самое плохое место для ночлега, но, конечно, в особняке Романова большие кровати смотрелись куда удобнее. Остальному отряду досталось чуть меньше удобств — те же диваны в соседней комнате, Ноа повезло ещё меньше: он устроился на трёх поставленных рядом стульях. Об отряде думать не хочется. Веет лёгкое чувство вины, а тень неудач и череда смертей серьёзным грузом давит на плечи и тормозит, заставляя оступаться и совершать новые глупые ошибки. С каждой потерей Лэйн стихает, никнет всё сильнее, становится мрачной и гораздо более нервной, что, вообще-то, не совсем ей свойственно. Вечная собранность криптографа куда-то улетучивается, оставляя Лэйн обезоруженной, напуганной, стыд въедливо вгрызается в мозг, отравляя под стать чернеющих у заражённых вен; и одна мысль живо трепыхается, бьётся об черепную коробку изнутри: «Что, если ничего не получится?». И там же ответ: «Тогда все смерти были бессмысленны. Напрасные жертвы. И ради кого? Такой, как ты?». Бесполезной? Лэйн трясёт головой. Это место точно сказывается на её психике пагубно. Уставший взгляд цепляется за теплый плед, наполовину сползший с дивана на пыльный пол. Она тянется его поправить, оперевшись ладонью на самый край. Как вдруг на бедро ложится большая ладонь, едва не заставившая её от неожиданности взвизгнуть. Рука опускается от бедра вниз, ласково оглаживая ногу. Лэйн оборачивается через плечо, встретившись взглядом с Яном. Он не улыбается, а в глазах у него плавится какая-то затаённая нежность и пласт восхищения, эта тинистая вязь каре-зелёных радужек Лэйн затягивает в немыслимый щекотливый водоворот, успокаивая её взвинченные нервы. — Прости, не удержался. Слишком соблазнительным был вид. Конечно, его лицо не выражает никакого сожаления или стыда, только легкая улыбка касается губ, и эти его полуприкрытые глаза... А затем он шире улыбается, сев рядом, и смотрит нарочито невинно, словно не при чём. «Он точно не догадывается, как влияет его симпатичное личико на остальных? Этим глазам можно многое простить». Она по нему соскучилась. Бесконечные дни, наполненные беготнёй, страхом и дышащей в затылок смертью слегка отдалили всех друг от друга, каждый погряз в собственных мыслях и тревогах. Казалось, что она целую вечность к нему не прикасалась, не целовала его; в Роткове они делили одну кровать, но все дни Лэйн проводила в бреду и горячке, помня только, как он ласково шептал ей что-то и постоянно находился где-то поблизости. Лэйн задерживается в этой позе, всё ещё чуть наклонённая вниз на диване, давно поправившая этот несчастный плед. Ненавязчиво, практически незаметно поведя бёдрами, она спрашивает, пряча двусмысленные нотки в глубине своего голоса: — Нравится? Её ноги плотно обтягивает чёрная ткань тёплого, но короткого узкого платья. Выгодно подчёркивая каждый изгиб точёной подтянутой фигуры, платье облепляет стройную талию, абрисы ровной спины, плечи и бёдра. Вздёрнутые кверху бёдра, на которых полоска ткани ползёт вверх, открывая вид на заднюю сторону ног. Разве ему может не нравиться? Ладонь Яна возвращается на женскую ногу, по платью вниз, к голой коже, которая на касание отзывается мелкими мурашками. Он усмехается: — Конечно нравится. Верно считав её настроение, Ян смелеет, трогая её раскрепощённо и жадно, сминает бёдра, подтягивая ближе к себе. Лэйн выдыхает, чувствуя, как приятная пелена близости затмевает собой чувство вины и тревогу. Она выгибает спину и игриво уходит из под прикосновений, сев на диван и подняв на него такой же невинный, как у него самого минутой ранее, взгляд. Ян склоняется к ней, его нос касается линии её челюсти, губы едва задевают шею, не целуя по-настоящему, что заставляет её тихо и нетерпеливо хмыкнуть. Он шепчет, касаясь губами мочки: — Ты вкусно пахнешь. — Мылом? Ян мычит утвердительное «мгм», целуя её под ухом. — Тогда мы одинаково пахнем... Его смешок приземляется на покрытую мурашками шею. Ян отстраняется, чтобы видеть её лицо. — И правда. Его рука на этот раз ложится на её щёку, пока Ян смотрит на неё, как завороженный; и в этих его жутко обольстительных глазах отражается некая святость, вера в лучшее, такое откровенное любование, что Лэйн во всём этом хочется раствориться и потеряться, лишь бы не возвращаться к серости полуразрушенной «Сибири», этим чёртовым аномалиям и собственным страхам. Спрятаться бы в нём, пробравшись под теплую кожу, обосноваться где-нибудь внутри, став частью Яна, частью неотделимой, будто очередной лоскут кожи отродья, пришитый медицинскими скобами. Она не знает, о чём он думает в этот замеревший миг, но уже следом Ян проникновенно шепчет: — Какая же ты красивая... И целует, наконец целует, спустя, кажется, настоящую пропасть из страхов и грязи. Так, как умеет только он с этими его движениями языка, доселе Лэйн незнакомыми, но такими до головокружения приятными, опьяняющими не хуже коньяка. Жадно и чувственно, нисколько не стесняясь проявленной любви, пусть его высокопарные высказывания её иногда и забавляют, но она не станет скрывать, до чего ей приятно когда он открыто говорит ей, что правда любит. Лэйн до ломоты нужно услышать это снова и она, оторвавшись от его губ, тихо просит: — Скажи мне это ещё раз. — Что? — Что я твоя?.. И он очаровательно, очарованно улыбается, натягивается шрам. Большой палец аккуратно гладит бархат её щеки, касаясь строгой родинки. — Конечно же моя, Лэйн. Только моя, вся-вся. Лэйн подаётся обратно к нему, ныряя в новый омут поцелуя, привставая на коленях, чтобы быть ещё ближе. Ян одной рукой обнимает за талию, а второй зарывается в ещё влажные после душа волосы. Ей в одежде жарко, ей неудобно, ей хочется всё с себя стянуть и кинуть куда-нибудь подальше, в один из сырых пыльных углов, забыть о несчастных тряпках как минимум до утра, которое снова они встретят без восхода. Холодные пальцы скользят под его водолазку, касаясь кожи беспрепятственно, имея все права на это, и Лэйн слабым отголоском такой власти больше, чем упивается. — Тогда и ты — мой? — шепчет она, целуя, уже по выработанной привычке, рубец на щеке. — Да, — на выдохе отвечает Ян, — Конечно... Шорох снимаемой одежды тонет в тихих звуках встречи губ, в скольжениях ладоней по разгорячённым и расслабленным телам. Трещит оторванная пуговица. Пальцы сменяют её губы, целуя плоскую крепкую грудь, беззастенчиво зубы прикусывают сосок, будто расплачиваясь с ним за прошлую его выходку. А Ян глубоко дышит, прикрывая свои до невозможности живые и яркие глаза, полные обожания и восхищения, пальцы в её волосах напрягаются. И кожа к коже, томно и медленно, так, как ей сейчас нужнее всего — с желанием прочувствовать каждый изгиб, каждый шрамик, венку и косточку, и Ян жмётся так же близко, его руки плотным кольцом оборачиваются вокруг Лэйн, отчаянно желая ощутить. Сгребают в крепкие объятия — не отступить, не убежать. Она и не собирается. Близость у них была словно в предыдущей жизни. И почему секс с ним всегда похож на привидевшийся сон? Уложив Лэйн на разложенный диван, Ян устраивается позади неё, целуя соблазнительно и доверчиво вытянутую шею. Его нечувствительные пальцы ползут ниже, щекочут низ живота, пока не касаются промежности и сосредоточенной меж губ влаги. Лэйн запрокидывает голову с тихим шипением сквозь зубы — так хорошо, — жмётся голой спиной к его груди, опьянённая ощущением его близости, тем, что при желании его тело способно полностью её спрятать. Неспешные ласки отзываются в её теле желанным ощущением лёгкости и блаженной пустоты, отогнавшей прочь все мысли. Лэйн бездумно отдаётся его пальцам, скользнувшим внутрь. Ян не отлипает от её шеи, словно дышать иначе не может, кроме как запахом её чистой кожи и влажных волос. Холодная свежесть комнаты таит легкий пасмурный полумрак и тихие вздохи, едва срывающиеся на стоны, сладостные объятия нагих тел. Первый толчок члена чувствуется настолько же тягучим, как в их первый раз, снова вызывая в Лэйн одну и ту же реакцию — натянутый шумный стон. Её поднятая нога покоится на сгибе его локтя, пока Ян прижимается сзади, двинув бедрами до упора. И шепчет: — Потише... Отряд рядом. Разбудишь. Лэйн ничего не может поделать с волной острого трепета от этой мысли — разбудишь, разбудишь... Разбудишь — кто-нибудь услышит лёгкий скрип старого дивана и тихие стоны, уловит терпкий, густой запах страсти, поймёт, чем они заняты. И Лэйн с какой-то своей извращённой стороны этого хочется, ей бы ощутить себя им похищенной, пойманной, запертой — до изнеможения, почти до боли; от умопомрачительной парадоксальной безопасности этой фантазии её обдаёт жаром только сильнее. Но она послушно затихает, спрятав свое лицо в сгибе руки, и Ян в полутьме наблюдает, как дрожит от прерывистого дыхания её грудь, откладывая желание припасть к соскам ртом куда-то на потом, на следующий раз. Обещая себе и ей, что следующий раз обязательно будет, что бы ни случилось, что всё равно они окажутся рядом и всё равно сгорят в объятиях друг друга, что бы этот Апокалипсис ни выкинул. Его рука отпускает женскую ногу, чтобы одним плавным, аккуратным движением перевернуть Лэйн лицом к себе, а следом толкнуться внутрь неё снова. И завладеть её припухшими губами, заглушая упрямые стоны, так и рвущиеся из неё, позволить стонать — тихонько — в свой рот. — Сильнее, — шепотом просит Лэйн, и он видит, как в её серых глазах клубится желание. Ян слушается. Она закидывает ногу на его бедро, прижимаясь теснее, обнимает, чувствуя биение его сердца своей грудью. Под нарастающий темп проникновений Лэйн в забытьи вторит его имя любовной мантрой, касаясь горячей шеи губами, оставляет поцелуи-обещания, не желая, чтобы эта ночь потерялась и забылась, чтобы не казалась наутро бредовой галлюцинацией аномального места; и неумолимо, до бессилья двигается навстречу, принимая, как ей ужасно хочется — сильно, глубоко. До вытравленного из мозга страха. Необычайная раскрепощённость и чувственность Лэйн не волнуют, страх и стыд расступаются перед ней послушной челядью, прячась куда-то за пределы этой тесной комнатки, ускользая от неё песком сквозь расставленные пальцы и Лэйн плевать, плевать, так наплевать на всё, кроме этой близости, кроме ощущения полной принадлежности друг другу, кроме её Яна. Она запоздало осознаёт, что живость его глаз пристально следит за аккордами наслаждения на её лице, что Ян за ней наблюдает, как и всегда, что не отрывает от неё глаз, и это кричит громче слов, громче его презабавнейшего любовного бреда, и Лэйн так жарко — будто она сейчас и здесь сгорит. Он касается губами её подбородка, не прекращая двигать бёдрами и с сильного, ровного глубокого темпа не сбиваясь, короткими смазанными поцелуями добирается до её губ, охотливо принявших ласку. И снова он что-то творит языком — проходится по нижней, так и не скользнув внутрь, касается поцелуем её верхней губы, а затем с напором целует по-настоящему, крепче, своим языком прижимает её. А поднявшиеся с талии длинные пальцы ненавязчиво, ласково играют с её соском. Лэйн много и мало. Лэйн очень контрастно, очень хорошо, никакого шепота в голове, кроме возбуждённого стука собственной крови. И Лэйн очень, очень близко. Что с ними будет дальше — она подумает завтра. Что делать с этими аномалиями, с отродьями и переведённой книгой, которая, кажется, ничего хорошего человечеству так и не обещает, что там с Донован, другими бессмертными и ступающей на хвост смертью... Всё потом, всё не сейчас, только не сейчас. Сейчас Лэйн крупно вздрагивает, сейчас по инерции выгибается в его руках, с тихим, спрятанным в его шею стоном кончая, сжимая пальцы на его спине, словно всё таки собирается пробраться под кожу. Ян слегка замедляется, но Лэйн, как безумная, сразу же шепчет: — Нет! Нет, не останавливайся... Сырость из углов стеснительно, затравленно наблюдает за сплетением тел и тихими стонами. Сырости бы отсюда бежать, оставляя пьяную близость только на двоих, не быть свидетельницей чего-то настолько сокровенного. Соприкосновение кожи скоро превращается в глухие шлепки, когда Ян ускоряет темп по её откровенным мольбам, и он тоже не держится долго; как может, когда она — раскрепощённая и горячая, плавится в его руках и навстречу льнёт, балуя, правда балуя такой собой спустя все её ужимки и вынужденную отстранённость? Он тоже скучал. Горячие капли пачкают внутреннюю сторону её ноги, Ян утыкается лицом в её распластанные по диванной обивке высохшие волосы, глубоко вдыхая запах мыла, чистоты и — чуть терпкий — секса. Затем немного отстраняется, чтобы подобрать со столика снятые перед душем бинты и лениво вытереть её ногу. Дыхание выравнивается. Раз шума за стенками не слышно, значит, их шаловливая близость никого не потревожила, ну, либо тактичный отряд делает вид, что ничего не заметил. Лэйн обнимает его, когда Ян прикладывается обратно, приникая щекой к её груди. Он небрежно набрасывает поверх них плед, укутывая Лэйн посильнее. Её пальцы сами собой скользят в его ещё чуть влажные волосы, пахнущие тем же сладковатым мылом, что и её. И говорить ничего не нужно — всё ясно без слов. Ян засыпает первее, вымотанный чуть сильнее, чем она, всеми этими бесконечными физическими нагрузками и скитаниями по этажам. Его руки покоятся на ней, прижимая к себе ласково, но крепко, даря и обещая такую нужную Лэйн защиту и опору, молчаливо нашептывая «я всегда на твоей стороне». И Лэйн закрывает глаза: верит.