Призрак былой любви

      Цыгане будят в людях пороки! Они — язычники, выдающие себя за христианских паломников, только и способны, что сеять вокруг себя смуту и соблазн! Судья Фролло с ненавистью смял бумагу, которую так и не дописал. Почему очевидные для него вещи о том, что этот народ бесчестный, опасный и вредный, с трудом доходят до остальных? Даже королю недоброжелатели успели напеть, будто методы судьи Фролло слишком жестоки. Глупцы! Клод Фролло швырнул недописанное письмо в камин, оставив его чернеть и съёживаться среди языков пламени. Только огонь способен очистить скверну, только меч вырезать заразу, только верёвка сломать шею пороку.       Судья закрыл глаза. Ноздри щекотал запах сандала и более тонкие ноты девичьего пота. С отвращением судья достал забытый за пазухой газовый шарфик цыганки. Это он смердел пороком! Ласкающая шелковистость ткани объяла пальцы. Судья вспомнил цыганскую ведьму Эсмеральду, которая отметила его сегодня этим платком. Чудовищная пародия на Прекрасную даму, одаривающую рыцаря знаком своего внимания. Только вместо достойной дамы цыганская Иезавель, вавилонская блудница в багрянце и золоте! Рука сжала невесомую ткань и приложила шарфик к носу. Клод Фролло с наслаждением втянул этот пьянящий аромат, поженивший сандал с горячей смуглой кожей. Ноздри затрепетали, а память перенесла судью в сумрак собора Нотр-Дам, где он схватил ведьму и так неосторожно вкусил аромат её волос. Проклятая девка! Нос продолжал вдыхать сладостный запах, глаза закрылись. Клод Фролло вновь переживал мгновения очарованности, он крепко держал девку, или это она держала его, захватив в тенета своей красоты. Он дичь, она охотница, что расставила силки. Теперь он трепещет и умирает от любви к той, которой суждено стать его палачом.       Но этот запах, он не был чужим! Это-то особенно поразило его, оглушило и повергло почти в религиозный экстаз. Когда-то он уже чувствовал запах этой кожи и этих волос, только тогда они мешались не с ароматом сандала, а с пьянящими нотками розового масла. Когда-то… В прошлом, настолько далёком, что его и не разглядишь с берега стылого настоящего. Так же пылал камин, а пальцы его касались шелковистой кожи, белой и манящей, как лепестки лилий. И была страсть, жадность обладания и боль от потери.       Судья Фролло резко открыл глаза и отвёл от лица руку с шарфиком. Горячая тяжёлая ненависть текла по его жилам. Как можно было забыть? Его страдание, его позор. Рука комкает воздушную ткань, в глазах бушует пламя былых обид. Судья встал и резко приблизился к камину, чья огромная мраморная пасть полыхала, как преисподняя. Клод Фролло бросил шарфик на догорающие поленья. В голове шумели мысли, одна другой абсурднее. Всплыло имя той, другой, и этой, новой. Эсмеральда. Безобразное, отвратительное имя, перед которым он всё равно испытывал трепет. Что общего у смуглокожей зеленоглазой красавицы и утончённой дамы из его прошлого? Губы вытянулись в нитку, взгляд сделался особенно страшным.       Бестолковый стражник распахнул дверь.       — Цыганка сбежала!       Разумеется, цыгане не могут жить в клетках. И она должна была сбежать, как и та из прошлого.       — Обыщите всё! — жёстко велел судья Фролло.       Но сам он думал о другом. Неужели после стольких лет он напал на след? Суровый взгляд, брошенный на стражника, привёл того в глубокий трепет. Клод Фролло выпрямился, мысли утихли, голова прояснилась. Он непременно найдёт эту девку.       

***

      Поиски не заняли много времени, после предательства Шатопера судья знал, что доверять никому нельзя. Глупец отказался выполнить приказ! На этого мельника жалоб приходило столько, что немного поджарить его для острастки не повредило бы. Разбавлял муку песком, хранил наворованное цыганами и перепродавал это сообщникам! Но Шатопер — этот доблестный вояка — не выдержал испытания. Клод Фролло дал ему уйти, чтобы тот наследил. Каждая капля из раны этого дуралея приведёт судью к ней. А ещё был Квазимодо, конечно, это он помог девчонке сбежать из собора. Цыганская кровь. Судья усмехнулся своим мыслям и приказал следить за своим воспитанником.       Сработало! Когда два следа слились в один. Шатопер оказался в соборе, а Квазимодо был достаточно глуп, чтобы помочь капитану пройти до Двора чудес. Премило. Добрыми намерениями выстелен путь в ад, можно было не сомневаться. Горбун и бывший капитан привели идущих по их следу солдат к катакомбам, где, словно крысы, прятались от белого света цыгане. И Эсмеральда оказалась среди них. О, как полыхали изумрудные глаза, когда судья провёл пальцем по нежной щеке. Дерзкая, дурно воспитанная девчонка, хорошенькая лисица, угодившая в капкан.       Цыган и капитана приняло подземелье Дворца правосудия, где в смрадной сырости они будут дожидаться суда, который состоится даже не завтра. А когда? Тогда, когда Клод Фролло посчитает нужным. Мятежного Квазимодо заковали в железо, но оставили пока на попечение архидьякона: пусть старый дурак займётся своим никчёмным звонарём. Но самую желанную добычу — эту серну с зелёными глазами — судья Фролло увёз в свой особняк.       Девка шла, руки и ноги сковывали кандалы, даже стража, сопровождавшая их, как будто сочувствовала цыганке. Давно судья не проводил допросов у себя, но старые сержанты помнили, в каком состоянии несчастные пленники покидали мрачный дом. Многие не могли держаться на ногах, но это и неважно, всё равно голубчики прямиком отправлялись на плаху.       Цыганку приковали к стене, разведя широко руки и ноги, только после этого стража получила разрешение покинуть подвал.              — Как будто в склепе побывал, — поёжился один солдат, тот, что помладше, когда отряд отошёл на безопасное расстояние от дома судьи. — Думаете, он её того?       — Чего? — недовольно спросил его старший товарищ.       — Красивая ведь, — с сожалением протянул «салага» и получил кулаком в скулу. — За что?       — Помалкивай, дурень, — накинулись на него два других стража. — Это нас не касается.       

***

      Судья наблюдал за ней, сидя за столом, на котором лежал его шаперон. Девка держалась, не плакала и не просила пощады, она упрямо молчала и лишь сжимала и разжимала кулаки, чтобы не затекали руки. Напрасно, ещё немного — и она перестанет чувствовать своё тело. Светильник, потрескивая, бросал на её опущенное лицо тени. Судья подошёл ближе, с чуткостью умной лошади цыганка вскинула голову.       — Что тебе от меня надо? — бесстрашно и даже зло спросила она.       — Правду, моя дорогая, — он поднял её лицо за подбородок, чтобы заглянуть в колдовские глаза. — Мне нужна правда, и ты, возможно, не пострадаешь.       Она плюнула в судью, плевок медленно стекал по глумливому лицу. Клод Фролло резво схватил её за волосы, а потом нанёс два чувствительных удара ладонью по лицу. Девка прикусила губу.       — Я ничего тебе не скажу, — просипела она.       Он сильнее сжал её волосы, так, что она от боли закрыла глаза. Судья высунул язык и лизнул горячую от пощёчины кожу. Солёная, как прибрежные камни, выбеленные солнцем. Эсмеральда содрогнулась от отвращения, но тут же открыла бесовские глаза и попыталась укусить судью. Тот ещё сильнее сжал волосы.       — Зачем тебе мучиться, дитя? — спросил он ласково. — Ты так молода. Мне нужна правда, за которую я пощажу тебя и твоих друзей. Разве не соблазнительно?       — Ты лжёшь! — с ненавистью воскликнула Эсмеральда, но тут же вскрикнула.       Судья свободной рукой надавил ей на межножье и первобытный страх, боязнь поругания, овладел гордой цыганкой. Клод Фролло отпустил её волосы и убрал руку, вообще отстранился от неё. Теперь он стоял на расстоянии и по-змеиному улыбался.       — Ты же видишь, что в моей власти? Но мне не хочется столь приятный вечер завершать безрадостным соитием. В моём возрасте такие вещи уже не так важны. А что мне действительно важно, так это знать правду.       Она гордо молчала, он облизнул губы. Светильник продолжал потрескивать и дарить тусклый янтарный свет. Эсмеральда тёрлась щекой о блузу на плече, желая стереть даже напоминание о слюнявом языке.       — Твоя мать ведь была не цыганка? — спросил судья холодно.       Эсмеральда от удивления, казалось, потеряла дар речи. Она пристально смотрела на старика, который сейчас рассматривал её со скрупулёзностью книжника, читающего манускрипт.       — Не цыганка, и даже больше, она была из благородных? — карие глаза прищурились. — Говори, не молчи.       — Нет! — Эсмеральда уже овладела собой. — Моя мать была самой настоящей рома, как и мой отец!       — Лжёшь, — спокойно произнёс судья. — У тебя такой же запах, как у неё, и вкус, — он криво улыбнулся, — и лобок такой же твёрдый и округлый. Твой безродный папаша измарал смолью её светлые локоны и белоснежную кожу, поэтому ты такая, как есть. Но породу не обманешь.       — О чём ты говоришь?! — Эсмеральда потеряла терпение и закричала, всё что угодно, лишь бы этот человек замолчал.       — Правду, цыганка, — судья Фролло усмехнулся. — Ночь долгая, а терпение моё не безгранично. Давай покончим со всем быстро.       Он стянул с себя мантию, положил её рядом с шапероном. Теперь Клод Фролло предстал перед Эсмеральдой в нижней одежде: котта, камиза, чёрные шоссы.       — Ты ведь неглупая, — Клод Фролло посмотрел на напряжённые руки цыганки. — Выглядишь, как потаскуха, и танцуешь также, но ты ведь девственница?       Эсмеральда посмотрела на него с лютой ненавистью.       — Нет ничего проще, чем сделать тебя тем, кем ты кажешься со стороны, — судья красноречивым жестом показал на нижнюю часть своего тела. — Я жду правду.       И она назвала имя, то самое, которое он жаждал услышать.       

***

      Она говорила, а он не перебивал, — Эсмеральда сама запнулась на моменте, когда её мать слегла с жаром, да так и не встала больше. Сначала рассказ цыганки шёл с трудом, как будто она ныряет в море за жемчугом, но с каждым нырком в прошлое речь становилась всё ярче и быстрее.       — Матушка была прекрасна, как принцесса, ей приходилось мазать щёки сажей и прятать волосы под косынкой, чтобы на неё не глазели. Она умела прекрасно вышивать и делала это настолько искусно, что мы могли жить, только продавая её вышивки. Ей были известны самые изысканные узоры, отец только шёлк добывал и золото, если требовалось, всё остальное она сама делала, несколько вечеров — и готов был платок дивной красоты или наволочка на подушку. Горожанки с ума сходили, где бы мы ни оказались.       Судья вновь надел мантию и теперь сидел на стуле с высокой спинкой и слушал. Перед глазами мелькали белые руки с серебряной иглой, проворные пальцы, умелые. Он сосредоточился на цыганке и её рассказе.       Эсмеральда изнемогала, руки и ноги страшно онемели, силы вот-вот могли её покинуть, но воспоминания о матери дарили забвение и утешение. Мама умерла, этот старик не сможет ей навредить, а так, оживая в рассказе, она словно находилась здесь, в этой страшной комнате. Порой казалось, будто лёгкая рука касалась волос Эсмеральды, одаривая блаженной полузабытой лаской. Ей хотелось позвать маму, заставить ту вернуться с того света и отвоевать дочь у злого старика. И Эсмеральда продолжала говорить, особенно тяжело далась часть с болезнью.       — Матушка вся высохла, лицо пожелтело и руки стали тонкими, как хворостины, — внезапно осипшим голосом рассказывала Эсмеральда.       — Сколько тебе было лет? — раздался притворно-участливый вопрос.       — Я была мала, — уклонилась от ответа Эсмеральда, он и так слишком далеко проник в её историю. — Но скончалась она легко, во сне. Отец потом так горевал, что дал себя поймать городской страже, мы тогда в Реймсе были, — девушка замолчала и бессильно опустила голову. — Его повесили.       От долгого рассказа у неё пересохло в горле, глаза жгли невыплаканные слёзы. Она опять почувствовала себя маленькой и одинокой, только Клопен изъявил желание заботиться о сироте, за это его любимая девушка отказалась выходить за него замуж.       — У меня свои дети будут! Зачем мне ещё и эта на шею! — то была гордая цыганка, дочь герцога, её слово имело силу.       Клопен остался на всю жизнь холостым, а вот об Эсмеральде заботился хорошо, сам учил её танцам и фокусам. Но разве это заменит родителей? В уголках глаз всё же набухли и пролились горячие капли. Эсмеральда судорожно вздохнула, она уже и не помнила, где находится, погрузившись в печальные воспоминания.       ***       Судья Фролло усмехнулся: всё вышло даже лучше, чем он мог ожидать. Потаскуха, на которой его угораздило жениться больше двадцати лет назад, мертва, её единственная дочь в его власти, а тот, ради кого неверная жена сбежала из дома, давно истлел на виселице. Об одном Клод Фролло жалел, что этот негодяй не попал к нему в руки. Зато оставалась она! Эта девка! Судья поднялся и подошёл к плачущей Эсмеральде.       — Я дам тебе простой выбор, — сказал он, поднимая её голову за волосы. — Ты можешь выбрать меня или суд, который, будь уверена, отправит тебя на костёр.       — Ты сказал, что пощадишь нас! — она мотнула головой, чтобы освободиться, но ничего не вышло.       — Я вас пощажу, — сладким голосом произнёс судья. — А вот суд — нет. Но вот моя последняя милость: выбери меня, и суд будет мягок, словно месячный щенок. Я жду.       — Будь ты проклят, — Эсмеральда с бесконечной усталостью посмотрела на него. — Я никогда твоей не стану!       — Замечательно, — судья Фролло отпустил её волосы, которые так приятно было держать в кулаке. — Значит, ты умрёшь.       — А ты будешь проклят, — не погрозила, скорее, пообещала она.       Судья криво усмехнулся: глупая девка, он и так проклят.       

***

      На суде она попыталась обвинить его в том, что он требовал её стать своей любовницей, но это лишь насмешило судей. Зато капитан Феб, который присутствовал при допросе, с болью посмотрел на красавицу-цыганку.       — Женщина Эсмеральда, — строго произнёс председатель суда. — Ты обвиняешь благородного Клода Фролло в надругательстве?       — Да! То есть нет, он ничего не делал, но он предлагал мне свободу в обмен на то, чтобы я стала его любовницей! — вскричала Эсмеральда.       Клод Фролло на правах верховного судьи занимал место на возвышении. При словах цыганки по залу прошёл ропот, который тут же скомкался и утих. Верховный судья заговорил.       — Я много раз говорил, что цыгане бесстыдные лжецы, вот и эта тварь не нашла ничего лучше, чем оболгать меня, да и всё французское правосудие впридачу. Налицо «оскорбление величества», ибо, презирая суд, ведьма ни во что не ставит нашего господина короля — наивысшего судью в королевстве.       В зале зааплодировали, горожане знали, что вскоре славно повеселятся, наслаждаясь дивным зрелищем — горящей ведьмой! Знали это и другие судьи, и даже капитан де Шатопер, который стал выкрикивать слова протеста, и стража его увела. Цыганка же смотрела на судью яростными зелёными глазами, в них не плескалось страха, лишь бесконечное презрение.       Судебное разбирательство по делу цыганки Эсмеральды завершилось безоговорочным решением отправить её на костёр. Девушка удалялась из Большой залы Парламента с высоко поднятой головой, одному Богу известно, скольких сил ей это стоило.       ***       Но зря судья Фролло заранее праздновал победу, вмешательство Квазимодо и смена настроения переменчивой толпы смешали его планы. Он до последнего боролся за право покарать ублюдка бывшей жены, но девчонка и горбун спаслись, а сам судья Фролло полетел вниз с собора Нотр-Дам в бушующее море огня.       Перед смертью он вновь видел белокурую даму за вышиванием. Её безмятежная холодная прелесть никогда бы не выдала таившихся в душе мыслей. Он любил её, ревновал, истязал, делал всё, чтобы сломить эту невидимую волю, которая позволяла прямо держать спину и одаривать его холодными взглядами. Клод Фролло не мог пробиться сквозь броню из ледяного благонравия, туда, где билось обнажённое и беззащитное девичье сердце. Они прожили меньше года, когда она сбежала от него. Унизительно, отвратительно, бесстыдно написала о том, что полюбила цыгана и проклинает мужа, который грубым насилием подтолкнул на этот шаг. Он скрыл тогда свой позор, объявив, что жена умерла, даже её семья не стала доискиваться до правды. И потребовались долгие годы, чтобы поставить точку в той бесславной истории.       Потоки воздуха трепали его мантию, несколько раз он оглушительно бился о громаду собора. Но время будто замедлилось, поэтому ослепший от боли судья с жуткой радостью вспомнил, как пришёл к цыганке накануне казни. Её яростное сопротивление, крики и ненависть, когда он всего лишь взял своё, то, что принадлежит ему по праву оскорблённой стороны.       И всё же он рад, что умирает отомщённым, хотя месть была бы полной, уничтожь Клод Фролло и цыганку, и Квазимодо, но иногда Господь в бесконечной милости своей ставит предел там, где заканчиваются силы.